Михаил Черкасский.

Кошка-дура. Документальный роман



скачать книгу бесплатно

Как было сказать ей, что две войны, финская да Отечественная, унесли его так далеко от того Миши, которым он был; как было вложить ей, такой ясной, округлой, такой правоверной, что теперь он чувствует себя умудренным, зрелым. И пускай это не роман, не повесть, а всего лишь научно-популярная книжка, все равно можно, нужно туда так много вместить. И пускай это все для детей, но… А она и есть ребенок по сравнению с ним, на семнадцать лет моложе. И вообще. А нутро у нее хорошее, настоящее. К кому попадет. Не к тебе, не к тебе, не надейся. Вот если бы книга… Не будь дураком, у нее столько кавалеров. Много – это хорошо, когда один, плохо. Вот ты и есть один, для прогулок. Что ж…

– Да-а… – Задумчиво глядел поверх домов в небо. – Если бы там решилось, я бы знал, чего стою.

– А так разве не знаете?

– Так только Я знаю. – Ударил на своем местоимении. – А надо, чтобы другие. Такие, как вы. – Деланно усмехнулся.

– А я и так знаю. А что же вы будете делать после того, как решится? – С важностью повторила его словечко.

– О, много чего. Во-первых, купоны стричь.

– Какие купоны? – Вспомнила промтоварные карточки, наморщилась, как всегда, когда он говорил непонятно.

– Дивиденды. Деньги, Еж, деньги буду считать. – И сразу: – Уйду из редакции.

– Как?.. Насовсем?.. А где же вы будете работать? Дома?.. – С удивлением взглянула на него. – А где же вы будете брать матерьял?

– Ах, брать матерьял!.. – Сардонически выгнулись бледные тонковатые губы. – Это в вас говорит журналист, газетчик. Писатель вот откуда… – дотронулся до шляпы и до груди, – берет материал. Конечно, материалом служит ему жизнь, но все это надобно пропустить через сердце и ум.

– Ага, переработать…

– Перерабатывают помидоры на томат, рыбу на консервы, но вообще-то можно сказать и так. Я не пишу беллетристику, то есть художественную литературу, – на всякий случай растолковал, – так что для моей научно-популярной работы хватает моих знаний и нескольких книг. Древнегреческий философ Сократ…

– Я знаю, знаю, мы в партшколе его проходили.

– Вот и хорошо… – Опять нехорошо усмехнулся. – Знаете, Ниночка, с этим Сократом почему-то только и делают, что проходят, а вот он все стоит – остается. Ну, что вы вздыхаете, вам со мной тяжело?

– Немножко!.. – С облегчением рассмеялась. – И вам не будет одному скучно?

– Мне скучно в редакции, просто тошно… вообще в газетчине.

– У нас?.. Почему? – Вставал перед ней, может, и надоедный кое-когда, но такой веселый рабочий ералаш.

– Потому что я вынужден заниматься там не своим делом.

– Но ведь вы же пишете тоже…

– Ах, тоже!.. Ну, скажите: статьи. Статейки, Еж, статейки за авторов, за себя – свои.

– Но за себя-то вам интересно?

– Нет!.. – Отрубил.

Шли молча, не под руку – рядом. Гасло небо, затухал городской шум, ярче вспыхивали сварочные искры на дугах трамваев, слышнее цокали подковки на сапогах по гранитным плитам Фонтанки.

– Интересно… – Протянула. – Будете сидеть один и писать, писать…

– Не только.

Думать тоже буду.

– О чем?

«О тебе». – О том, как написать. Кое-что я уже сделал. В те вечера, когда вы ходите на свидания.

– А-а!.. так я буду чаще ходить!

– Вы и без того часто ходите.

– Я?.. Эх, вы… вы еще и не знаете, как я могу часто ходить. А почему вы меня так зовете: Еж?..

– Не знаю… колючая…

– Я колючая, я?! Вот вы, вы сердитый!.. Еще какой. На летучках вас все боятся.

– И вы тоже? – Удовлетворенно посмеивался, наклонив голову.

– А чего мне-то бояться, я за себя постою.

– Верно, это вы умеете, Еж. Ну, а Аня Ильина тоже боится? Нет? Тогда кто эти все?

– Лазарев, Малышев, Слепов…

– Халтурщики!.. Приспособленцы!.. – Зашипел на всю набережную. – Гнать бы таких из газеты, особенно детской.

– А дядю Витю тоже гнать?

– Ну, зачем же вы так? Вы же знаете, что Виктор Иванович совсем другой человек, не той плебейской породы.

– Я знаю, знаю, плебеи были в древнем Риме, а… почему вы про них так? Это потому что вы сами дворянин, да?..

«О, боже мой!» – Я не дворянин… – дернулись темные усы, – я скромный газетчик, но я из дворян, это верно, и это сослужило мне в молодости дурную службу.

– Почему?.. Вы?.. – Не знала, как про это спросить.

– Нет, не потому, – и вот тут созвучно оба молча нашли общее слово: сидели. – Нет, трудно было иначе: просто из-за моего социального происхождения… – жестко, как по писаному отчеканивал он, – меня не приняли в университет, вот мне и пришлось идти в Политехнический институт да и то лишь на экономический факультет, на другие тоже не брали. Это понятно? Ну, слава богу. Они плебеи не по своему имущественному положению, как это было в древнем Риме, они духовные плебеи, нищие духом. И даже душой. – Секунду подумал. – Что очень часто вполне совпадает. А материально мы все равны, в общем-то.

Помучавшись несколько, она все же выложила с отвагой и вызовом:

– А вот я тоже плебей. У меня родители были крестьяне.

– Глупенькая… – С неожиданной ласковостью взглянул на нее. – Это совсем не то. Крестьяне могут быть и аристократами духа, а дворяне плебеями, тут дело совсем в другом.

– Ничего не понимаю!.. Поэтому вы на всех и бросаетесь?

– На кого это я бросаюсь? – Настороженно, обиженно отстранился.

– На всех. А вот Завьялова-то вы и не трогаете… – Уксусным голосом назвала редактора.

– Завьялова я не боюсь, он чиновник, не пишет, за что же мне на него бросаться?

– Вот, вот!.. Чиновник!.. У, противный какой…

– Зря вы так, Еж, поймите, Завьялов еще очень приличный человек.

– Ха, приличный!.. Всюду лезет, все достает. Вас еще не было, так он целую машину картошки привез из Эстонии, ужас!..

– Молодец!.. Редакция тоже хочет кушать.

– Кушать!.. В блокаду не умерли, а тут…

– А тут, слава богу, уже не блокада и зря вы, уважаемый Еж, так наскакиваете на него на собраниях. Заявления в милицию пишете… – Протокольным голосом в нос.

– И буду писать!

– Вот это нехорошо, Еж… – Серьезно, дружелюбно глядел на нее. – Завьялов, может, и не на своем месте, может, доставальные его таланты лучше бы пригодились в другом месте, но уже то, что он вас терпит…

– Меня?! Терпит?.. Хо-ха!.. я что…

– Как что… – холодно взглянул, – да хотя бы из чувства обиды и самосохранения мог бы вам и напакостить. Очень крепко, кстати сказать.

– Так я же права, права!..

– Правых-то чаще всего и бьют. Вы этого не замечали?

– Нет, этого я не замечала!

– Поживете – заметите.

– Не замечу и не хочу замечать!

– Дай-то бог.

– Бог, бог… – Забурчала негромко. – Бог-то бог, да и сам не будь плох. Мама Катя так говорила.

– Вот он и неплох, Завьялов. А кто эта мама Катя?

Мама Катя

– Была она невысокого роста, кривоножка, с удивительным цветом лица – до старости румяная, с вьющейся гривой седых волос. Родилась в Кронштадте… где-то вон там…

Там, где небо дымно смыкалось с заливом, угадывалась еле заметная сосновая шишечка кронштадтского собора. Видеть его своим единственным да и то оперированным глазом Нина Ивановна не могла и, быть может, от этого тоже вздохнула.

Родилась Катя в Кронштадте, не в морской семье, а в купеческой. И когда Катюше сравнялось шестнадцать лет, отдали ее замуж. Из дома купца третьей гильдии в хоромы купца первой гильдии – большая честь для Катюшиного папаши. После первой же брачной ночи сбежала молодая жена в Питер. Нашли, вернули отцу, а уж тот отправил неслухмяну в свою деревню, где и родила Катерина дочь, окрещенную Олимпиадой. По воле батюшки сей залог брачной ночи отняли от матери, отправили с кормилицей в Петербург, отдали старшей купеческой дочери Елене – жила она с мужем капитаном, и все у них было, кроме детей. Вот и стала племянница дочерью. Упросил капитан сурового тестя выдать непутевой Катьке вид на жительство, говоря по-нашенски, паспорт.

Так в семнадцать лет вернулась Катюша если и не домой, так в Питер. Никого не знала, ничего не умела, ну, так добрые люди пристроили на кухню к одной из фрейлин императорского двора. Начала с черной работы, кончила поваром. Тогда-то и настигла Катерину любовь. Был он тоже кронштадтский, моряк. Имя у него моряцкое, в честь Николы морского, а фамилия теплая, земная: Синица.

– Я застала его уже пожилым, но и тогда он был обворожительный, чудный.

Побежали годы, завязались судьбы. Олимпиада (Липа, Липочка) росла у Елены и, понятно, не знала про мать. А она, Катерина Синица, в тридцать два своих года ждет ребенка – вот теперь уж ждала! Не журавль в небе – крохотулечная синичка зародилась таинственно в чреве, где-то в ней самой теплым комочком. И кто это будет, мальчик, девочка? Если мальчик, то добро бы в отца, чтобы ростом в Колю и лицом тоже. Если девочка, так пускай… тоже в Колю, душой, лицом и – вздыхала – первее всего ногами.

А уже революция. Николай Синица давно большевик, и, когда красные моряки шли на штурм, подавлять кронштадтский мятеж, рядом с Колей бежала она, Катерина. Ничего не боялась, ни снарядов, ни пуль, только б Колю не зацепило. И не тронуло Колю, другого убило: провалилась Катя под лед, вытащили. Не замерзла, не простудилась, но случилось страшнее – выкидыш. И уж с той поры не рожать ей стало, ни в жисть. Но тогда не знала и тогда не о том – закружило их, унесло, и четыре года мытарило по стране, по фронтам. Только летом двадцать второго вернулись. Вот тогда-то узнала Екатерина Синица, что и здесь, в Петрограде, покуда их не было, тоже что-то творилось.

Революция, озарения, страсти, митинги, взмывы, и бежит Липочка туда, где народ. Убегает тайком. Осень, ветер, дождь, темень, где-то стреляют. Боже, боже мой – не находит места себе Елена. Чу?… шаги… быстрые… Липа? Липочка!.. Глаза счастливые, виноватые. «Слава богу!.. Где?.. Где ты была?» – «Мама, я…» – «Что?.. Что случилось?» – «Мама, ты не будешь сердиться?» – «Что с тобой, что? Говори же!» – «Я потеряла колечко». – «Какое колечко?» – Наморщилась. «Ну, вот… – мяла оголенный пухлый пальчик. – Мое, бирюзовое…» – «О, господи!.. Как ты меня напугала… ха-ха… Маша, Маша… – крикнула бонну, – вы слышите? Ох, какое же ты еще дитя, Липочка. Ведь шестнадцать лет, а ты…»

Ничего не сказала Липочка, лишь взглянула как-то синими, мамиными, Катиными. Так и взрослые могут вдруг посмотреть, но не стала доискиваться Елена, переполненная недавними отлетевшими страхами.

Дни летели, для кого сумасшедше счастливые, для кого кошмарные, но одно всех роднило – не толстели тогда, никто. Кроме Липочки. Ну – врача! «Доктор… доктор, скажите, что вы у нее находите? – Замерзшими глазами пытала тетка-мать. Но молчит врач. – Сергей Николаевич, что-нибудь страшное? Ради бога, говорите… лучше уж сразу». – «Гм, страшное… Извините, но… – Побурел, тонко вскрикнул: – Мадам, у нее уже на шестой месяц пошло…» – «Как?!» – Так и села.

Через час другой разговор: «Кто он?» – «Витя…» – «Какой Витя?» – «Наш». – «Какой еще наш?» – «Сын нашего… дворника». – «О, боже мой!.. Кольцо?.. – Вдруг сверкнуло забытое. – То кольцо бирюзовое ты ему отдала, да, да?» – «Да…»

А потом еще разговор, с мужем: «Что же делать?» – «Возьмем в дом». – «Что?! Дворника?» – «А что? Ты, Алена, наверно, забыла, что теперь дворники вместо дворян пошли».

Уезжала Катерина молодой женщиной, вернулась бабушкой, тоже молодой – внук Тишка уже бегал, кричал: йевоюция, бей беяков!..

И опять годы. Прав был, прав покойный Липочкин отчим: дворники выходили в дворяне – Олимпиада и Виктор закончили рабфак (говоря по-нашенски, институт), стали инженерами электриками. Липочка еще между прочим рожала, принесла новому обществу двух граждан, сплошь полноценных – сыновей. Так у бабы Кати стало три родных и чужих внука. Но таких у нее уже было без счета – весь двор.

Жили сестры на Васильевском острове, на Большом проспекте между 21 и 22 линиями, напротив пожарной части. Елена с Липочкой, зятем, внуками в доме модерн, с лифтами (правда, они уже-еще не работали), на широких пологих лестницах не просто окна – витражи из цветных стекол (правда, их уже почти не осталось). Дом квадратный, двор тоже, в нем ажурная вышка с часами (правда, они стоят, зато время бежит). Жили сестры в одном доме, только Катя в заднем флигеле, для мастеровых. Там, в трехкомнатной коммунальной квартире, и свили себе гнездо Синицы. Николай стал механиком на оптико-механическом заводе, Катерина трудилась для светлого будущего – все свое материнское, отнятое судьбой, отдавала дворовым ребятишкам. И теперь одно стало у нее имя: мама Катя, никаких отчеств.

С утра до ночи цокотали-мелькали кривые ножки, и одета была едва ли не круглый год в одно и то же: белый пуховый платок на седых кудрях, черная пальтушка с серым каракулевым воротником, фетровые боты (зимой на чулки, летом на босу ногу). Ей бы, повару высочайшего класса (как теперь бы сказали) в ресторан, в столовку, на фабрику-кухню, хоть куда, да как бросить беспризорных, заброшенных, вообще всех. Как, если день-деньской только и слышно: мама Катя, мама Катя…

Нину Быстрову свел с ней случай, болезнь матери. Пока был бюллетень, платил завод, когда же мать перевели на инвалидность, все перешло в собес. Мать лежала в больнице, причитались какие-то деньги, да вот получить их дочь не могла, паспорта не было. Очень просто замкнулся заколдованный круг. Ткнулась в одно учреждение, в другое, всюду – детям до шестнадцати лет деньги получать не положено. Но выросла она с именем Кирова на устах, потому и написала его преемнику Жданову. Ответили: все верно, детям и так далее. Что же делать? Пошла в детский дом – возьмите меня. Так у тебя же есть мать, не имеем права.

Мама была, и мамы не было. На стене висела рукавичка, в ней полтинники. Каждый день снимала серую варежку, вытаскивала полтинничек, шла в булочную, где давали ей полкило хлеба, две копейки сдачи. А еще людям прислуживала толстощекая пупа с темными косичками. Варежка жила с Нинкой душа в душу – обе худели. Пришел день, когда, помяв ее, даже вывернув единственный палец, ничего не нашла. Лишь тогда в голове ее звякнула новая мысль: пойду к Вилли Семеновичу.

Секретарь Василеостровского райкома партии Вилли Волцит был коммунистом с дореволюционным стажем, каторжанин (оттуда туберкулез). Знала его Нина давно, еще до того лета, когда он приезжал к ним в лагерь под Сиверской, в Кезево. Это был первый пионерлагерь Васильевского острова, и Вилли Семенович приехал посмотреть, как живут ребята. Жили прекрасно и день провели замечательный. А вечером у костра разгорелся серьезный спор: к Эрмитажу что ведет, лестница или пандус? «Спорьте, спорьте, ребята, – улыбался Волцит, – я вот тоже не помню, но обязательно пришлю вам фотографию и шоколаду для победителей».

Да, вкусный был шоколад, сглатывала Нинка воспоминания, сидя на скамеечке невдалеке от райкомовской «Эмки»: после убийства Кирова в райком уже просто так не пускали. «Здравствуйте, Вилли Семенович». – Подошла к нему у машины. «Здравствуй, Нина. Ты ко мне? В чем дело? – Выслушал. – Ну, вернемся. Вася, я задержусь, – сказал шоферу, а в кабинете позвонил: – Я хочу чаю. Поздно? Ну, пожалуйста, я вас очень прошу. Два стакана и два бутерброда. – И когда принесли: – Ну, Нина, давай перекусим, я чего-то проголодался».

Ничего не поняла, даже когда он подсунул ей свой бутерброд с колбасой. Тем временем Волцит вызвал помощника: что можно сделать? Ничего. Так. Та-ак… хорошо, принесите мне списки активистов. Полистав их, остановился он на Синице. И в тот же день послал машину за ней. «Вот, я поручаю вам эту девочку. – Улыбнулся он активистке, то и дело взволнованно приминавшей свою пружинную металлическую стружку на голове. – Ну, Нина… – Легко встал, улыбнулся, – теперь все будет в порядке. Голова у нашей мамы Кати серебряная, но сердце, даю тебе честное пионерское слово, золотое!»

В тридцать седьмом году Волцит, естественно, был арестован и, как было тогда, исчез. Так, словно его никогда и не было. В 1956 году Нина Ивановна пришла к секретарю райкома: так, мол, и так, я хотела бы написать о вашем давнем предшественнике. Как вы сказали – Волцит? Хм, ничего не слышал, сейчас позвоню в особый сектор.

Разговор этот слышала молодая секретарша и, когда корреспондент вышел, девушка догнала Нину Ивановну: «Простите, а вы… вы знали Вилли Семеновича?» —Взволнованно прижимала руки к груди. «Да. А почему это вас заинтересовало?» – «Я столько о нем слышала!» – «Вы?..» – Страшно удивилась корреспондентка. «Да, да!.. – Быстро кивала светловолосой головой. – Моя мама тогда была еще молодая, работала в райкоме уборщицей, она столько рассказывала, столько!.. Он такой хороший был человек. Вы знаете, приходил его сын». – «Да что вы!.. Он что-нибудь говорил? Отойдемте в сторонку». – «Он тоже искал… А Вилли Семенович написал… ну, оттуда, что… ну, я точно не помню, но что большевик не может дать себя расстрелять человеку с красной звездой на шлеме. И вскрыл себе вены. Так он сказал… сын…»

Женщина особист дала справку: латыш, член партии с такого-то года, выбыл, снят с учета. Все.

И стояла журналистка у здания, думала, что теперь придется ехать в архив, видела то место, где некогда дожидалась черная «Эмка», возле которой понуро стояла голодная девочка (но себя плохо видела). Вышел он, высокий, подтянутый, светловолосый, и на нем не сталинский френч-гимнастерка, а кировская, защитного цвета, перепоясанная широким кожаным ремнем. А какие же у него были глаза? Голубые? Серые? Но светлые. Надо ехать в архив. Надо? Зачем? Для кого? И что там узнаешь.

Теперь мама Катя по доверенности получала деньги в собесе, и полегче стало девчонке. Как клевали Синицы, и сама Нинка умела: колбаса с ситным, чай, картошка, селедка, капуста. Вот гостей так принимать не умела: вечно кто-то толокся в гнезде у Синицы – деревенские, городские, земляки, свояки, сватовья, ну и так, от седьмой воды до пятнадцатой и все на киселе. «Девки, – обычно кричала им на ходу хозяйка, – покормите тут моего мужика». – И убегала по своим дворовым делам. Нет уж, не было для нее дома, лишь одна революция, все, что ей служит. Но вот пустят ли ее в коммунизьм с периной?

– Ах, купчиха, купчиха я проклятущая, пролетарии эвон на тюфяках спят, а я, дербина такая, развалюсь на перине, и нету меня. Коль, а, Коль, чего мне с собой делать?

– Спать… – Всурьез отвечал смирный, молчаливый механик.

– Ну, лежебока, как с работы, так и нет тебя, все, пропал. Вон, ребята просили…

Ежли б он не то чтобы делал чего-то, а только выслушивал, чего там просили ребяты, давно б уж его не было. А ему и здесь хорошо, с канарейками, прыгают по жердочкам, тью-тиу, ти-ти-ти, экие, право, лимончики – глядишь, и душа мреет. Особенно если прихватишь с собой шкалик, другой. Только бы мамочка не проведала, что там, в ванной, у стеночки, в холодке, в закуточке… Да она и так ведь, вздыхалось ему, принюхается. Хоть бы насморк ее, мамульку, прошиб, ну, так, самую малость.

И случалось, тяжко задумывался бывший матрос Синица. Есть, есть у него такой грех, так ведь кто, скажи, без греха? Вон и он, говорят, обоснователь русского флота Петр говаривал: кто бабушке не внук, кто богу не грешен? Вот сказал раз про это маменьке и закаялся: ты чего про царей вспомнил? Так, мамуленька, он же Великий, обоснователь нашего города. Дурень ты, налилась кровью, хоть великий, хоть маленький – царь!.. Понимать надо! Революцию для чего делали? Ну, делали, а все равно кто ж без греха? Вон и мамочка тоже – перина. А еще и арбузы.

– Ну, чего ты равняешь вот это с периной? – Потрясала над ним, над понуро склонившейся черной головой опроставшимся шкаликом. – Водка – это же опиум народу. Это ты, дурень, понял?

– Понял, мамочка. Понял. – «Ух, как давно понял».

– А пьешь. – Развела руки, одну просто пустую, другую с пустою посудинкой.

– Ну, бывает, мамочка, с кем не бывает.

– А ты не равняй, не равняй! Арбузы-то раз в году бывают, а ты кажин день!

– Так уж и каждый… – Вздохнул: «А хорошо бы, ей богу».

– Я чего, слепая? Не вижу? Не вижу? Чего молчишь-то?

«А чего говорить, раз уж видишь. Надо б ту, целенькую, куда б перепрятать».

– Я все знаю, все-о!.. Знаю, где ты хоронишь их. Затолкаешь и ждешь, когда я уйду.

«Ну, жду… уж скорей бы…»

– А ты не жди, все равно не дождешься, вот… вот… – Уселась на табуретке, со стуком поочередно вколотила в пол боты.

«Эк ее, эк… Ну, минут на пять тебя хватит, Катя, ай нет?»

– Ладно. – Легко встала, оправляя платок, – Ты тут смотри без меня… – Оглядела комнату, вышла.

– На три минутки хватило… – Вытащил из брючного кармашка-пистона часы на цепочке, подарок завкома.

– Чего?.. – Вдруг приоткрылась дверь. – Чего ты гундишь там?

– И то говорю, Катенька, праздник.

– Какой еще праздник?

– Ну, такой… воскресенье завтра.

Ох, боролась, боролась седая Синица с темноволосой. Как-то перебрал он чудок, ну и разбушевалась мамочка, да вдруг смолкла чего-то, на самом, значит, девятом валу. Не бывало такого. В чем дело? На другой день дошло. «Вот!.. – торжествующе развевались седые кольца над алым лицом. – выпустила твоих канареек! Всех до единой! Сам ты синица – на кой ляд тебе птицы другие?» А то ты их тоже алкоголизьмом своим заразишь».

Батюшки светы! – он чуть не заревел, глядя на опустелые жердочки, на кормушки, на воду да кляксы помета на полике, а уж горше всего на раскрытые дверки клеток. Но сюрприз – на сюрприз! Прибежала как-то мамочка к ночи, глянула да и сомлела. Все, как есть, на месте, шкап, кровать, стол, стулья, ну, так больше-то все одно ничего нету, кроме комода. Как нету? А это? А это? Где стояли клетки, утвердились, значит, два аквариума с зеленоватой водой. И какие-то рыбки уж вывелись, ну да, золотая вильнула широким желтоватым хвостом, а еще, еще разные, всякие!.. Сверху, значит, посудины прикрыты толстыми стеклами, на них белые слоники, семеро, как положено, значит, для счастья. Семеро, как матрешечки, мал мала меньше, то ли сестры да братики (и у настоящего-то слона в зоосаде не враз разберешь), то ль папаша, мамаша с погодками-детками. И уж к каждому слонику фотокарточка, значит, прислонена, к большому побольше, к махонькому поменьше. Это оба они, молодые, давнёшние, ох, при царе горохе снимались. Да и так при царе, вот уж делать-то, сразу видно, было им нечего.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9