Месут Озил.

Озил. Автобиография



скачать книгу бесплатно

Сейчас Моуринью вдруг стих. Перестал сыпать едкими фразами на всю раздевалку, принял деловой вид, что окончательно вывело меня из себя. Как он может оставаться таким спокойным, тогда как я чуть не лопнул от злости? Я и сейчас все еще злюсь. Мне хочется запустить ему в голову бутсами. Я хочу положить этому конец. Пусть оставит меня, наконец, в покое.

«Знаешь что, Месут, – произносит Моуринью так, чтобы слышали все. – Иди поплачь! Хоть обрыдайся! Ты ведёшь себя как ребёнок. Отправляйся в душ с глаз моих. Ты нам больше не нужен».

Я медленно встаю, скидываю бутсы, срываю полотенце и молча плетусь в душ, демонстративно не глядя на Моуринью. А вот он знает, чем меня добить. «Тебе не сравниться с Зинедином Зиданом. Ни за что! Никогда! Тебе до него как до Луны!»

У меня перехватывает дыхание. Его последние слова ранят меня в самое сердце. Моуринью бил наверняка. Ему лучше других было известно, как велико мое уважение к Зидану и что этот француз – единственный, на кого я равняюсь.

«Тебе не сравниться с Зинедином Зиданом!» Слова Моуринью все еще звенят у меня в голове. Раздевалка тем временем опустела. Ребята продолжают игру. Меня заменили на Кака. Позже я узнал, что Серхио Рамос подобрал мою футболку и поддел под свою. Моя черная десятка покоилась у него на спине во втором тайме под его собственным номером.

Пока я, потрясенный, отмокал в душе, Пепе и Роналду забили по голу – «Депортиво» разгромили со счетом 5:1. До сих пор у меня не было столь серьёзного конфликта с тренером. Еще никогда мне не приходилось ставить под сомнение свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, которые только что так сильно пошатнулись. Что это вообще было? Что заставило Моуринью, этого замечательного тренера, закатить такой спектакль? Что он пытался до меня донести?

В тот вечер, 30 сентября 2012 года, в районе девяти вечера, я начал пересматривать свои жизненные установки. Да так, что не осталось и камня на камне. Неделями я мысленно возвращался к этой сцене в раздевалке. Кто я такой? Откуда я пришел в футбол? Чего я пытаюсь добиться? Из ответов на эти вопросы и стала складываться моя автобиография.

1. Дом, не слишком приветливый дом
Что может значить дружная семья

Я стою у подвала и вглядываюсь с верхней ступеньки в кромешную темноту. Выключатель во дворе, надо полагать, не работает. Как и многое в этом доме по Борнштрассе в районе Бульмке-Хюллен городка Гельзенкирхен – моей малой родины.

Взять, к примеру, покосившуюся входную дверь, которая поддается нам, детям, только если мы навалимся на нее всем телом. Каждый раз металлическая кромка проезжается по полу – там внизу видны глубокие царапины. Все серые железные почтовые ящики погнулись. Сколько себя помню, на стене нашего дома не висело никакого номера. Возможно, цифры однажды просто стащили. Либо они не выдержали очередного порыва ветра, и потом никто не удосужился вернуть их на прежнее место. Вместо этого цифру «тридцать» – номер нашего дома – намалевали зеленой краской из баллончика прямо на стене.

Мне нужно сходить в подвал за велосипедом.

Но одному боязно. Никто из местных детей не решается в одиночку переступить порог этого жуткого места. Спускаться и подниматься надо бегом со всех ног, задержав побольше воздуха в легких – такая в подвале вонь. Стойкий запах мочи перебивает все остальные. При этом непонятно, гадит ли здесь кто-то из соседей или это крысы метят свою территорию.

Ох, эти противные жирные крысы попросту оккупировали подвал – год от года их становится все больше и больше. Дети постарше рассказывали о том, что кое-кого из соседей уже сильно искусали. Они внушили нам, что грызуны нападают на всякого, кто переступает порог их подвала, и чуть что пускают свои острые зубы в ход.

Но оставлять велосипеды у дома – не вариант, их тут же украдут. А я не могу допустить, чтобы это случилось с моим драгоценным железным другом. У меня не так много по-настоящему ценных вещей. На этот велосипед мои родители долго откладывали деньги, заработанные тяжелым трудом. Поэтому не остается ничего другого, как раз за разом штурмовать этот мерзкий подвал с мерзкими крысами. Впрочем, даже вдвоем все еще страшно спускаться по крутым, потрескавшимся бетонным ступенькам. Дело сдвигается с мертвой точки, только если нам на помощь приходит мой старший брат Мутлу. Если мы собираемся впятером, то мы кричим во всю глотку и с силой топаем ногами, чтобы крысы от страха попрятались по углам.

Наша квартира находится на пятом этаже, под самой крышей. У нас тесновато. Сестры Неше и Дуйгу делят одну комнату, мы с Мутлу спим в другой. Он на постели, а я на полу, и мой матрас каждое утро сдвигается в сторону, чтобы высвободилось чуть больше места для игр. Никакого личного пространства нет и в помине.

Но я люблю нашу квартиру. Этому не может помешать вонючий подвал. Родители изо всех старались создать здесь уют.


Впрочем, позднее, уже в составе «Рот-Вайсс Эссен», где за всеми заезжают на служебной машине, я стыжусь того, как мы живем. Условия жизни других детей невообразимо прекрасны – они выходят из роскошных коттеджей с садом прямо за калиткой. Наш же дом кажется мне тогда таким ужасным, что я называю водителю неверный номер. Вместо того чтобы сесть у дома номер 30 по Борнштрассе, я отхожу чуть дальше и жду перед зданием на противоположной стороне улицы, где, по крайней мере, целы все стёкла.

Но о более просторной квартире, с отдельной комнатой для каждого ребенка и не в таком запущенном доме, нам приходится только мечтать.

Моя мама и так работает на пределе своих сил. Она – уборщица в местной школе, каждый день у нее по две смены. Первая длится с 7 до 16 часов, вторая – с 19 до 22. Она просто выворачивается наизнанку. И при этом не позволяет себе ни единой жалобы. Но я-то вижу, как она измотана. Иногда, если ей кажется, что ее никто не видит, она расправляет натруженную спину и устало потягивается.

Она отдаёт нам всю себя – и моет, чистит, скоблит. Смысл ее жизни заключается в том, чтобы прокормить семью. То, что при этом ее личная жизнь проходит мимо, будто бы ее не волнует. У мамы нет времени на хобби и увлечения. Она пропадает на работе, а потому маме также и не до нас.

После школы вместо горячего обеда меня ожидает пустой стол. Улыбчивая мама не открывает мне дверь, не треплет ласково по голове, не расспрашивает о том, как прошел день. Ее также нет рядом, когда мне надо помочь с домашним заданием.

Маму саму забрали из школы девятого класса по решению моих бабушки и дедушки. Она должна была начать приносить деньги в семью. Мои родители, как и их собственные родители, не могли позволить себе такую роскошь, как хорошее образование. И мы, их дети, также не понаслышке узнали, что такое нужда.

Поэтому меня и не отдали в садик. Родители просто-напросто не потянули этого финансово. Так же как позднее и услуги репетиторов для меня, брата или сестер.

После школы я всегда был предоставлен самому себе. Никто не проверял у меня домашнее задание и не читал сказок на ночь. Разумеется, нам не полагалось никаких карманных денег. Откуда им было взяться? У отца каждый цент был на счету. Сначала он работал на фабрике кожи. Затем какое-то время держал чайную, а после – маленький магазинчик. Перед тем как осесть на заводе «Опель», он владел бильярдным салоном. Каждый раз он изобретал что-то новое, чтобы обеспечить семью всем необходимым. Не раз он вовсе оставался без работы, но старался как можно скорее начать трудиться на новом месте.

Всего в нашем доме проживало десять семей. Девять из них имели иностранные корни. На всей Борнштрассе было редкостью встретить хотя бы одного немца. Мы – иностранцы, ясно ощущал тогда я, и жили мы вроде как изолированно. Мигранты и немцы жили рядом, но отнюдь не вместе.

Первые четыре года жизни я разговаривал исключительно по-турецки. Прежде всего с семьей. Да и вне дома мне также не приходилось иметь дела с немецким языком. Раз я не ходил в детский сад, в моей жизни не могло возникнуть неловких ситуаций, которые вынудили бы меня учить язык.

После школы я всегда был предоставлен самому себе. Никто не проверял у меня домашнее задание и не читал сказок на ночь.

Так что подвал назывался у меня «bodrum». Там было не темно, а «karanl?k». И это нагоняло на меня не страх, а «korku». Боялся я в первую очередь «s??an», то есть крыс. По утрам я говорил домашним, сидящим на кухне за завтраком, «G?nayd?n», а не «С добрым утром».

Турецкий волей-неволей учили даже мои товарищи по спортплощадке – ливанские мальчишки, которые в любой игре всегда оказывались в меньшинстве.

До того как стать первоклассником, я целый год посещал подготовительную группу, смысл которой, строго говоря, заключается в том, чтобы облегчить переход от садика к школе. Но так выходит, что сюда в основном приходят дети, которые пока совсем не готовы сесть за парту.

Без малого 99% подготовишек были детьми мигрантов. Да, уроки велись на немецком. Но на переменах, на школьном дворе и по дороге домой никому и в голову не приходило общаться на каком-то другом языке, кроме родного. Поэтому я так и не заговорил по-немецки свободно. Разве что если учитель меня вызовет. Выходило, что в школе я в основном разговаривал по-турецки, несмотря на четыре урока немецкого в день.

Вдобавок немецкий на слух казался таким нелепым, грубым и резким. Немецкие интонации сильно отличались от тех, к которым я привык в турецком. Кроме того, меня сбивало с толку произношение отдельных букв. Взять, к примеру, хотя бы то, что турецкая «Z» произносится как «эс».

С грамматикой у меня была катастрофа, хуже просто некуда. Долгое время я игнорировал всякие знаки препинания. Сплошным расстройством было смотреть на свои сочинения после проверки – все в красных пометках и учительских исправлениях, и по краю страницы постоянно эти жирные «О», то есть ошибка на ошибке. То же самое выходило по итогам диктантов. Мне понадобилось время, чтобы понять, что же такое артикль. Как по-немецки будет собака – der, die или das Hund? Лишь много позже я сообразил, что к чему.

Если на уроке меня просили прочитать что-нибудь вслух, это было пыткой. Книги отталкивали меня своей сложностью. О чем я по прошествии стольких лет очень сожалею. За это время я осознал, как важно получить образование. Поэтому сейчас моя сестра Дуйгу постоянно выслушивает от меня напутствия – пытаюсь сподвигнуть ее на выпускной экзамен. Пусть хотя бы она попробует – первая из всей родни. И пойдёт дальше. Я все ей повторяю: «В наше время экзамен – это только первый шаг. Ты должна оказаться в числе лучших учеников в своем классе. Должна стать образованной. Найти себе дело по душе». Мое заветное желание – чтобы Дуйгу когда-нибудь поступила в университет, учебу ей я тогда, разумеется, оплачу. Вот и доктор Эркут Сёгют, наш с братом агент, пытается внушить ей мысль о том, как важно учиться. Что быть студенткой – это здорово. Я-то ничем не могу воспламенить ее воображение. Как можно всерьез описывать прелести университетской жизни, если ты в глаза не видел лекционного зала? Зато Эркуту есть что рассказать. Выходец из простой семьи, он упорно трудился, изучал юриспруденцию и выбился в люди – стал уважаемым адвокатом. У него больше шансов вдохновить Дуйгу, к его словам она скорее прислушается, чем к моей болтовне.


То, что родители с малых лет не разговаривали с нами по-немецки, кажется мне теперь большим упущением. Я ни в коем случае не упрекаю их, ведь они делали это безо всякого умысла. Именно на родном языке маме с папой было приятнее всего общаться с друзьями и соседями. По-турецки они лучше всего могли выразить свои мысли и чувства. Более того, это был язык их предков – наши бабушка и дедушка, в свою очередь, также выросли в туркоязычной среде.

В середине 60-х оба моих деда приехали в Германию. Раньше они добывали уголь в черноморском городе Зонгулдак. Платили им, как водится, мало и с перебоями. В то время работы не хватало, особенно в провинции. Когда между Германией и Турцией был подписан договор о привлечении рабочих, сотни тысяч турецких граждан получили рабочие визы, и мои деды также рискнули уехать в поисках лучшей доли. Almanya. Здесь найдется работа. Здесь изобилие и перспективы. Немцы готовы были нанять моих дедушек на работу. Поэтому они, пусть и с тяжелым сердцем, оставили жён и детей и отправились в погоню за мечтой. Изначально план был таков: подзаработать и вернуться. Перед отъездом они даже получили небольшую нравоучительную брошюру о правилах поведения в чужой стране. «Что нужно знать работнику в Германии?» – гласил заголовок брошюры, распространяемой турецкими властями. А вот что: «Усердно работайте и побыстрее учитесь всему, чего еще не знаете. Строго следуйте уставу вашего предприятия. Приходите на работу без опозданий. Не берите больничный без крайней на то необходимости».

Дедушки восприняли эти рекомендации самым серьезным образом. Работали на совесть. Самоотверженно. Много. Не жалуясь на судьбу. От объема выполненной работы зависел размер их зарплаты. Поэтому работали и с насморком, и с больной спиной. Откладывали каждый заработанный пфенниг – а тогда были пфенниги, еще не евроценты. Мечтали дать своим семьям шанс на лучшую жизнь. При этом никаких языковых курсов по договору с Германией, по крайней мере моим дедушкам, не полагалось. На предприятиях были переводчики, которые должны были переводить рабочие указания и распоряжения начальства. Траты на изучение немецкого дедушкам казались лишними. Они же не планировали задерживаться в Германии надолго. В конце концов, они приехали сюда не тратить, а зарабатывать деньги, на которые потом зажили бы лучше в Турции.

Через некоторое время к дедам в Германию перебрались жены. И взяли с собой детей – моих маму и папу, которому к тому времени уже исполнилось два года.

Дедушки и бабушки скучали по шуму прибоя за окном, песчаным пляжам Капуза и Узункума, прогулкам под сталактитовыми сводами пещеры Гёкгёль. Они тосковали по гудкам кораблей в порту, крикам чаек, собственноручно пойманной свежей рыбе, которую дедушка приносил с причала. Им пришлось покинуть насиженные места, оставить старых друзей. Но мечты о стабильности, достижимой благодаря немецкой марке, заработанной тяжким трудом, как ни крути, перевешивали ностальгию.

Вот так моя семья и осела в Германии. В какой-то момент мои деды сговорили своих детей – мама должна была выйти за папу, когда подрастет. При этом им толком не удалось узнать друг друга до свадьбы. У них не было никаких первых свиданий. Конфетно-букетный период тоже был пропущен. Их брак был совершен по решению родителей, так, как это было принято раньше. Впрочем, потом, насколько я себя помню, мама с папой поддерживали друг с другом неизменно добрые и доверительные отношения.

Итак, круг общения моих родителей состоял из них самих, а также их собственных пап и мам. Сюда же относились турецкие друзья и турки, живущие по соседству. Если они куда-то выбирались, то все равно были окружены соотечественниками. Таким образом, в повседневной жизни немецкий им, в сущности, не был нужен.

Поэтому они полагали, что без немецкого проживут и их дети – то есть я, братец Мутлу, сестры Неше и Дуйгу.

Думаю, тогда многие семьи по незнанию совершали ту же ошибку, упуская возможность с самого начала прививать своим детям интерес к языку страны, в которой они оказались.

Для меня каждый урок немецкого в школе превращался в своего рода бег с препятствиями. И он никогда не давался мне легко. При виде нового препятствия я либо тормозил, либо отступал. В очередной раз на чем-то споткнувшись, я думал, что мне ни за что не прийти к финишу.

Не могу не обратиться ко всем, откуда угодно переехавшим в другую страну: не упускайте шанса выучить местный язык. В Германии ищите себе друзей-немцев. Расширяйте свое окружение. Не замыкайтесь в кругу соотечественников. И главное, побольше читайте!

Телеведущая с турецкими корнями Назан Эккес выпустила целую книгу о своей жизни в Германии «С добрым утром, Запад» (Guten Morgen Abendland), где есть пара слов и от меня. В этой книге Назан замечательно выразилась: «Внутренне я и с немцами, и с турками». То же самое я могу сказать о себе: у меня немецкий ум и турецкое сердце.

Пока я рос, нередко задавался вопросом: кем же себя считать? Турком? Или все-таки немцем? Действительно ли я привержен турецкой культуре? Или, скорее, онемечился?

Пожалуй, не выберу ни один из этих вариантов. Я ни то и ни другое. Да, у меня много отличных друзей-турок. Но и среди немцев я нашел друзей, которыми очень дорожу. Моим первым немецким другом был Фабиан, мы познакомились в ту пору, когда я играл за молодежную команду «Вестфалии» в юношеской лиге F. Он был капитаном команды и выступал на позиции вратаря.

В детстве я играл с ливанскими мальчишками и, став профессиональным футболистом, завёл еще кучу друзей по всему свету. Среди них француз Карим Бензема, испанец Серхио Рамос, португалец Криштиану Роналду. А еще я успел пожить в Мадриде и Лондоне.

Мне посчастливилось впитать лучшее, что есть в обеих культурах. Я следовал турецким обычаям и в то же время приобщался к немецким традициям.

Взять, к примеру, то обстоятельство, что в детстве к нам под Рождество не приходил ни святой Николай, ни младенец Иисус. В Турции эти события не отмечают как религиозные праздники. Только когда я пошел в школу, узнал, что немецкие дети оставляют свои башмаки за порогом вечером 5 декабря, чтобы наутро обнаружить в них сладости. Мне так и не представился случай испытать то же самое.

Ничего не праздновали мы и 24 декабря. Только когда мне уже было за двадцать, я решил порадовать свою тогдашнюю девушку Мэнди, устроив настоящее Рождество по всем правилам. Мы выбрали ёлку, которую потом вместе украшали, заготовили подарки, устроили грандиозный семейный ужин. Вышло что надо.

Праздничный ужин в канун Рождества в кругу близких людей, когда все дышит покоем, в чем-то перекликается с ураза-байрамом. В моей семье его отмечали наряду с другими религиозными праздниками.

Ураза-байрам празднуется по окончании тридцатидневного поста. Тогда, в конце месяца рамадан, люди собираются семьями и празднуют сообща несколько дней.

Я больше не соблюдаю пост. Это несовместимо с моим образом жизни профессионального спортсмена. Летом спортивные нагрузки оказываются непосильными, если ты постишься от рассвета до заката. Вода, как и любые другие напитки, также не рекомендуется к употреблению в светлое время суток. А в моем случае это недопустимо. Спортсмены, которые все же постятся в рамадан, достойны восхищения, я их очень уважаю.

Пост месяца рамадан, или рамазан по-турецки, ежегодно сдвигается на десять дней назад, то есть каждый раз он наступает в разное время. Когда мне было 14 или 15 лет, пост пришелся на зиму. Солнце появлялось на горизонте около семи. Выдержать десять часов зимой было гораздо легче, чем шестнадцать часов до заката летом. А в прошлом году время поста совпало с Евро-2016, проводившимся во Франции, – тогда мои родители в Гельзенкирхене встречали восход в шесть утра. Садилось солнце после девяти вечера.

Подростком я пробовал поститься. Было интересно испытать на себе, каково это – целый день ничего не есть. Так мы могли почувствовать себя старше. К этому примешивалось еще и желание быть крутым – если ты постишься, значит, ты на равных со взрослыми, ведь дети освобождаются от поста. Наконец, имело место и что-то вроде группового давления. По вечерам мы обычно собирались у друзей или родных. И было бы очень странно оказаться единственным человеком с сытым желудком среди тех, кто целый день, как полагается, воздерживался от еды.

Родители никогда не заставляли нас поститься. Они оставляли выбор за нами – соблюдать пост или нет. Я пробовал два или три раза. Один раз постился пять дней, в другой раз удалось продержаться целых десять.

Помнится, за первый в своей жизни день поста я так обессилел, что еле приплелся из спальни на кухню. Там был накрыт стол, который ломился от еды. Мама с папой приготовили богатырский завтрак, чтобы после sahur (сухур) – так называется прием пищи до восхода солнца – мы встали из-за стола с плотно набитыми животами.

Однако во время поста ты не просто должен отказаться от пищи, также нельзя сквернословить и совершать безнравственные поступки. Вечерний прием пищи во время поста известен как iftar (ифтар). Порядок его совершения остается неизменным: после краткой молитвы разговляются финиками и водой.

Мне еще никогда не приходилось оправдываться за несоблюдение поста. Не припомню, чтобы в этом меня упрекал кто-то из турок. Не встречал я и немцев, которые воротят нос от постящихся мусульман.

Оглядываясь назад, я понимаю, что принадлежность сразу к нескольким культурам, осознанная в детстве, предопределила мою дальнейшую карьеру. Однажды освоившись в очень разных средах, я без особого труда принимал все необычные изменения, которые происходили в моей жизни с каждым новым переходом из клуба в клуб.

Помимо всего прочего, совершенно особенное влияние на меня оказала мама. Я не переставал удивляться ее неутомимости. А также ценить то, что она пожертвовала всем ради счастья своих детей, которых ей пришлось растить на чужбине, и, несмотря на житейские трудности, окружала нас безграничной заботой. Так незаметно для себя я с малых лет усвоил, что, только приложив огромные усилия, можно чего-то добиться. Жертвенная любовь моей матери по отношению ко мне и всем нам укрепила мысль, что я должен чем-то вознаградить ее за это. Я хотел достичь больших высот в жизни, чтобы она гордилась мной и радовалась бы, что не напрасно свернула такую гору.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное