Абрахам Меррит.

Колесо страха (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Вы и сами знаете, что не было, – ответил Брейль.

– Именно так. Значит, кроме специфического свечения лейкоцитов, у нас нет никаких доказательств, связанных с методом. Таким образом, по первому пункту у нас нет ничего, на чем можно было бы основать теорию убийства. Рассмотрим второй пункт – возможность. Жертвами стали распутная девица, гангстер, респектабельная старая дева, каменщик, одиннадцатилетняя школьница, банкир, акробат и гимнаст. Люди с настолько разным образом жизни, насколько это вообще возможно. Судя по всему, между ними вообще не было ничего общего – если не принимать во внимание двух работников цирка и Петерса с Дарнли. Как могло случиться, что кто-то сумел подступиться к гангстеру Петерсу настолько же близко, как и к социальной работнице Рут Бейли? Как кто-то смог сблизиться и с банкиром Маршаллом, и с акробатом Стэндишем? И так далее. Вы видите, в чем тут сложность? Чтобы совершить убийство – если это было убийство, – злоумышленник должен был подобраться ко всем жертвам. А это предполагает определенную степень близости. Вы согласны?

– Частично.

– Если бы все жертвы жили в одном квартале, мы могли бы предположить, что они каким-либо образом сталкивались с гипотетическим убийцей. Но это не так.

– Простите, доктор Лоуэлл, – вмешался Рикори, – предположим, у них было общее увлечение, которое и свело их с убийцей.

– Но что может объединять столь разношерстную группу?

– Одно общее увлечение указано в ответах ваших коллег.

– Что вы имеете в виду, Рикори?

– Дети.

– Да, я заметил. – Брейль кивнул.

– Подумайте о полученных вами данных, – продолжил Рикори. – Мисс Бейли занималась детской благотворительностью. Полагаю, что при этом она лично помогала детям. Банкир Маршалл выступал в защиту прав детей. У каменщика, акробата и гимнаста были дети. Анита сама была ребенком. Насколько мне известно от Макканна – а он, как вы помните, был знаком с Дарнли, – и Петерс, и Гортензия обожали детей.

– Но если мы говорим об убийствах, то убийца – один, – возразил я. – А мне представляется невозможным, чтобы все восемь жертв интересовались одним ребенком или группой детей.

– Безусловно, – согласился Брейль. – Но всех их мог объединять интерес к какой-то одной вещи, которая понадобилась бы их ребенку или детям. И эту вещь, допустим, можно раздобыть только в одном месте. Если бы мы могли подтвердить эту гипотезу, то такое место свяжет все убийства.

– Да, несомненно, стоит рассмотреть эту версию, – задумчиво кивнул я. – Но мне кажется, что можно посмотреть на эту проблему с другой стороны. Не один интерес привлек все жертвы в одно место, а дома убитых почему-то стали доступны убийце. Например, он мог чинить радиоприемники. Быть сантехником. Или налоговым инспектором. Или электриком. И так далее.

Брейль пожал плечами. Рикори не ответил. Он погрузился в глубокие раздумья и, казалось, не слышал меня.

– Прошу вас, не отвлекайтесь, Рикори. Итак, по методу убийства у нас ничего.

По возможности убийства – нужно найти людей, чьи профессиональные обязанности привели бы их в дома жертв или привлекли бы жертв к ним домой. Особое внимание стоит обратить на профессиональные услуги, связанные с детьми. Теперь – о мотиве. Ревность, прибыль, любовь, ненависть, зависть, самозащита? Ничто не указывает на это, судя по разному социальному статусу жертв.

– Может быть, мотивом стало само стремление к убийству? – вдруг спросил Брейль.

Рикори подался вперед, пристально глядя на моего ассистента. Вот теперь он был весь внимание.

– Да, я думал о том, что убийства мог совершить маньяк, – с некоторым раздражением согласился я.

– Я не совсем это имел в виду. Помните слова Лонгфелло: «Стрелу из лука я пустил. Не знал я, где она упала»[4]4
  Цитата из Лонгфелло приведена в переводе Д. Л. Михаловского по изданию Лонгфелло Г. У. Песнь о Гайавате; Поэмы; Стихотворения: Пер. с англ. – М.: Художественная литература, 1987. – С. 318. (Примеч. пер.)


[Закрыть]
. Я никогда не соглашался с тем, что метафора Лонгфелло несет в себе позитивный смысл, мол, выпустить стрелу – это как отправить корабль в неизвестные земли и получить, как говорится, «золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов»[5]5
  Цитата из Библии приведена в синодальном переводе, 3 Царств, 10:22. (Примеч. пер.)


[Закрыть]
. Мне думается, есть люди, которые не могут выглянуть из окна или с крыши небоскреба, увидеть людную улицу и устоять перед искушением швырнуть что-нибудь вниз. Они чувствуют азарт, не зная, в кого попадет брошенный предмет. Это будто дарит им власть. Так боги насылают чуму и на невинных, и на грешников – без разбора. Должно быть, этот азарт был ведом и Лонгфелло. В глубине души поэт хотел бы пустить стрелу из настоящего лука, а потом угадывать, попала ли она кому-нибудь в глаз, сердце или вообще пролетела мимо, лишь спугнув бездомного пса. Продолжу свою мысль. Дайте такому человеку власть и возможность убить кого угодно, убить так, чтобы причина смерти никогда не была установлена. И вот наш герой сокрыт завесой тайны, он в безопасности. Бог смерти. Он не желает зла кому-то лично, просто «стрелу из лука он пустил», как лирический герой Лонгфелло. Забавы ради.

– И вы не назовете такого человека маньяком? – сухо осведомился я.

– Не обязательно. Скорее, у него нет предубеждений против убийства. Возможно, он вообще не осознает, что совершает злодеяние. Все, кто родился в этом мире, уже уготованы смерти, и где она подстерегает нас, неведомо. Быть может, этот убийца считает себя столь же естественным, как и сама смерть. Люди, верящие во всемогущего и всеведущего Бога, не считают Его маньяком. Тем не менее Он, по их мнению, насылает войны, чуму, голод, болезни, наводнения, землетрясения как на верующих, так и на безбожников, не делая между ними различий. А если вы верите, что все предопределяет судьба – то назовете ли вы судьбу маньяком?

– Ваш гипотетический лучник выпускает стрелы не лучшего образца, Брейль. К тому же в этой дискуссии стало слишком много метафор для такого простого ученого, как я. Рикори, я не могу пойти с этим делом в полицию. Они вежливо выслушают меня, а после моего ухода разразятся гомерическим хохотом. Если же я изложу свои рассуждения медикам, они посочувствуют мне, сожалея о том, что рассудок столь уважаемого специалиста повредился. А нанимать частных детективов для расследования мне не хотелось бы.

– Что требуется от меня? – повторил свой вопрос Рикори.

– Вы обладаете несколько необычными ресурсами, – ответил я. – Я хочу, чтобы вы установили все перемещения Петерса и Гортензии Дарнли за последние два месяца. Если у вас есть такая возможность, то и остальных тоже… – Я помедлил. – Я хочу, чтобы вы отыскали связь между жертвами, обусловленную их любовью к детям. Хотя рассудок подсказывает мне, что ни у вас, ни у Брейля нет ни одного доказательства, которым можно было бы обосновать ваши подозрения, я – пусть и с неохотой – вынужден признать, что в глубине души согласен с вами.

– Это уже прогресс, доктор Лоуэлл, – вежливо улыбнулся Рикори. – Полагаю, пройдет не так много времени, прежде чем вы с такой же неохотой признаете существование моей ведьмы.

– Сейчас я настолько ошеломлен, что готов буду поверить и в это.

Рассмеявшись, Рикори взялся переписывать данные из писем моих коллег. В десять часов к нам заглянул Макканн – машина уже приехала. Мы провели Рикори до двери, и они с Макканном уже вышли на лестницу, когда я подумал кое о чем еще.

– С чего вы намерены начать, Рикори?

– Поговорю с сестрой Петерса.

– Она знает, что ее брат умер?

– Нет, – поморщившись, сказал он. – Она думает, что он уехал. Петерс часто подолгу отсутствовал, и она понимала, что он не всегда может с ней связаться. В такое время я обычно говорил ей, как обстоят дела у ее брата. Я ничего не сказал ей о смерти Петерса, поскольку она очень любила его и такое известие станет для нее ударом. А бедняжка беременна. Роды где-то через месяц.

– Она знает о смерти Дарнли?

– Мне это неизвестно. Возможно. Они ведь жили рядом.

– Что ж, не представляю, как вы намерены утаить от нее смерть Петерса. Но это ваше дело.

– Вот именно.

Кивнув, Рикори последовал за Макканном к машине.

Едва мы с Брейлем вернулись в библиотеку, как зазвонил телефон. Брейль взял трубку, ругнулся… Я увидел, как дрогнула его рука.

– Мы сейчас придем.

Он медленно положил трубку и повернулся ко мне. Его лицо побелело.

– Медсестра Уолтерс заразилась.

Я был глубоко потрясен. Как я уже писал, Уолтерс была отличной медсестрой, а кроме того, доброй и красивой девушкой. Типичная шотландка: черные волосы с синеватым отливом, голубые глаза с длинными ресницами, молочно-белая кожа. Настоящая красавица.

– Что ж, Брейль, вот и провалилась ваша теория убийства. Дарнли заразила Петерса, а он – Уолтерс. Мы явно имеем дело с каким-то инфекционным заболеванием.

– Вот как? – мрачно осведомился он. – Я не согласен с вами. Видите ли, Уолтерс тратит бо?льшую часть своего заработка на племянницу. Девочка больна и живет с Уолтерс. Малышке всего восемь лет. Случай Уолтерс вполне укладывается в схему, предложенную Рикори.

– Тем не менее я намерен принять все меры предосторожности, чтобы не началась эпидемия.

К тому времени, как мы надели пальто и шляпы, уже подъехало такси. Больница находилась всего в двух кварталах от моего дома, но я не хотел тратить ни минуты.

По моему распоряжению Уолтерс переместили в отдельную палату, где обычно содержали пациентов с подозрительными болезнями. Первичный осмотр показал такую же расслабленность всех мышц, как и у Петерса. Но, в отличие от него, на лице Уолтерс не отражался ужас. Лишь отвращение, но ни следа паники. Ее взгляд тоже был направлен как наружу, так и внутрь, но при осмотре я заметил узнавание в ее глазах, тут же сменившееся мольбой. Я покосился на Брейля. Мой ассистент кивнул – он тоже это увидел.

Тщательный осмотр тела ничего не дал – единственное, что мне удалось обнаружить, так это свежий шрам на правой щиколотке. Присмотревшись, я решил, что повреждение было несерьезным – то ли потертость, то ли легкий ожог. Кожа полностью зажила.

Во всем остальном ее симптомы совпадали с припадком Петерса, как и всех прочих. От другой медсестры я узнал, что Уолтерс как раз собиралась уходить из больницы домой и упала в раздевалке. Мой разговор прервал вскрик Брейля. Повернувшись, я увидел, что Уолтерс медленно подняла руку. Пальцы подрагивали, будто для этого жеста девушке приходилось прикладывать колоссальные усилия. Присмотревшись, я понял, что Уолтерс указывает на шрам у себя на ноге. Ее взгляд прояснился, но напряжение было слишком сильным. Рука вновь обмякла, в глазах вспыхнул страх. Однако девушка явно пыталась нам что-то сообщить. Что-то, связанное с зажившей раной.

Я расспросил других медсестер, не говорила ли Уолтерс о том, как повредила ногу. Никто ничего не знал, но оказалось, что медсестра Роббинс снимает квартиру с Гарриет Уолтерс и ее маленькой племянницей Днейрой. Сегодня у Роббинс был выходной. Распорядившись, чтобы она связалась со мной, как только появится на работе, я позвал Хоскинса взять у Уолтерс анализ крови. Я попросил его особенно тщательно исследовать ее кровь под микроскопом и поставить меня в известность, если и у нее обнаружится свечение лейкоцитов.

К счастью, сегодня в больнице дежурили Бартано, выдающийся специалист по тропическим болезням, и Соммерс, превосходный нейрохирург. Я собрал их на консилиум, умолчав о восьми других жертвах. Пока они осматривали Уолтерс, позвонил Хоскинс. Ему удалось обнаружить один светящийся лейкоцит. Я попросил Бартано и Соммерса сходить в лабораторию и поделиться со мной своим мнением о результатах анализов.

Вскоре они, озадаченные и раздраженные, вернулись. Хоскинс сказал им, что обнаружил «лейкоцит с фосфоресцирующим ядром». Они взглянули на образец, но ничего подобного не увидели. Соммерс посоветовал мне поговорить с Хоскинсом и настоять на том, чтобы тот проверил зрение. Бартано же ехидно заявил, что если сегодня Хоскинс видит свечение в лейкоцитах, то завтра не стоит удивляться его отчетам о крошечных русалках, плещущихся в венах пациентов. По этим замечаниям я понял, как мудро поступил, не посвятив коллег в суть дела.

Ожидаемая смена гримас так и не началась. Лицо Уолтерс по-прежнему выражало страх и отвращение, Бартано и Соммерс отметили, что это «необычно». Они пришли к выводу, что состояние нашей сотрудницы вызвано каким-либо повреждением головного мозга. Тем не менее никаких признаков инфекции, наркотического опьянения или отравления они не обнаружили. Согласившись, что этот случай представляется весьма интересным, коллеги вернулись на свои рабочие места, попросив меня держать их в курсе течения болезни. На четвертый час после начала припадка лицо Уолтерс изменилось, но не так, как я ожидал. В ее глазах теперь читалось только отвращение. В какой-то момент мне почудилось, что в них мелькнул зловещий восторг, но если и так, то это сразу же прекратилось. Через четыре с половиной часа взгляд Уолтерс опять прояснился. Сердечный ритм заметно замедлился, но Уолтерс будто собралась с силами.

А потом ее ресницы начали подниматься и опускаться, медленно, будто это давалось ей нелегко. Но она осознавала, что делает.

– Она пытается нам что-то сказать, – прошептал Брейль. – Но что?

Пять взмахов ресниц… долгая пауза… один взмах… короткая пауза… пять взмахов… долгая пауза… шесть взмахов…

– Она умирает, – пробормотал Брейль.

Я опустился на колени рядом с кроватью, приложил к груди девушки стетоскоп. Ее сердце билось все медленнее… медленнее… медленнее… И остановилось.

– Она мертва, – сказал я, поднимаясь.

Мы склонились над ее кроватью, ожидая последнего спазма, конвульсии, что бы это ни было.

Но ничего подобного не случилось. На лице Уолтерс так и застыло выражение отвращения, ни звука не слетело с ее губ. Коснувшись ее руки, я почувствовал, как начался rigor mortis.

Та же загадочная смерть сразила медсестру Уолтерс, но почему-то во мне росло смутное, едва ли объяснимое подозрение, что болезни не удалось ее одолеть. Она разрушила тело Уолтерс, но не сломила ее волю!

Глава 4
Кое-что в автомобиле Рикори

Подавленный и разбитый, я вернулся домой с Брейлем. Трудно описать, как повлияла на меня череда событий, о которых я повествую с самого начала до конца – и дальше.

На меня будто упала тень чуждого мира, нервы были напряжены до предела, словно за мной следил кто-то невидимый, неведомый, нездешний. Бессознательное пыталось достучаться к сознанию, призывая мое Я быть настороже, всегда настороже. Странные слова для приверженца научных традиций медицины? Что ж, пусть так.

На Брейля больно было смотреть – я даже заподозрил, что его и погибшую девушку связывали не только профессиональные отношения. Но если и так, то он не стал изливать мне душу.

В четыре часа мы вернулись домой. Я настоял на том, чтобы Брейль сегодня переночевал у меня. Перед сном я позвонил в больницу, но от медсестры Роббинс не было вестей. На пару часов я забылся беспокойным сном.

Роббинс позвонила мне около девяти, чуть не плача от горя. Я попросил ее прийти ко мне в кабинет, чтобы мы с Брейлем могли поговорить с ней.

– Около трех недель назад, – рассказала она, – Гарриет принесла Днейре изумительную куклу. Девочка была в восторге. Я спросила у Гарриет, где она купила эту прелестную вещицу. Она сказала, мол, в странной лавке в центре города. «Джо, – говорила она (меня Джобина зовут), – владелица лавки такая странная. Я ее даже немного испугалась, Джо». Тогда я не обратила на это внимания. Кроме того, Гарриет была не из болтушек. Вот и тогда мне показалось, что она пожалела о своих словах. Теперь я понимаю, что после того случая Гарриет начала как-то странно себя вести. То веселая была, то какая-то… задумчивая. А десять дней назад пришла с повязкой на ноге. Что? Ну да, на правой. Сказала, что пила чай с той женщиной, у которой купила куклу для Днейры. Чашка упала, и горячий чай пролился ей на щиколотку. Та женщина тут же нанесла на ожог какую-то мазь. Гарриет сказала, что после этого боль сразу прошла. «Но я, пожалуй, лучше все-таки помажу ногу каким-нибудь знакомым мне лекарством». Она сняла чулок и принялась разматывать повязку. Я же тем временем пошла на кухню. И вдруг Гарриет меня позвала. «Чудно? как-то, – сказала. – Такой ожог был, Джо. А теперь и следа почти нет. А ведь мазь оставалась на коже всего около часа». Я посмотрела на ее ногу. На щиколотке была розовая полоса, но кожа вокруг ничуть не воспалилась. Я подумала тогда, что не такой уж и горячий был тот чай. «Но я действительно очень обожглась, Джо, – сказала она. – То есть даже кожа пузырями покрылась». Она посмотрела на бинт, потом на ногу. Мазь была голубоватой и как-то странно поблескивала. Я такого сроду не видела. Что? Нет, запаха не было. Гарриет дала мне тот бинт и сказала: «Джо, брось его в огонь». Ну, я и бросила. Помню, он еще так вспыхнул. То есть не прогорел. Вспыхнул – и исчез. Гарриет это как увидела, так аж побледнела вся. А потом опять на ногу уставилась. «Джо, я никогда не видела, чтобы ожоги так быстро заживали. Та женщина, должно быть, ведьма». «Да что ты такое говоришь, Гарриет?» – спросила я. «Да так, ничего. Знаешь, мне сейчас хочется взрезать кожу на щиколотке и ввести в рану противоядие, будто меня змея укусила». Она рассмеялась, и я подумала, что это она так, дурачится. В общем, Гарриет намазала ногу йодом и наложила антисептическую повязку. А на следующее утро разбудила меня и говорит: «Ты только посмотри, Джо! Вчера я пролила себе на ногу целую чашку кипятка. А теперь только покраснение осталось. Даже волдырей нет. Ох, Джо, хотела бы я, чтобы они были!» Вот и все, доктор Лоуэлл. Она об этом больше не заговаривала, а я и не спрашивала. Она будто и забыла о том случае. Что? Да, я у нее спросила, где та лавка и что это за женщина, да только она мне не ответила. Уж не знаю почему. И потом она все время такая веселая была, беззаботная. Счастьем так и лучилась. Ну почему она умерла? Почему? Почему?!

– Вам что-то говорят цифры 5-15-6, Роббинс? Может быть, напоминают адрес какого-нибудь знакомого Гарриет?

Женщина задумалась, потом покачала головой. Я рассказал ей о том, как Уолтерс пыталась связаться с нами.

– Она явно хотела что-то нам сообщить, передавая эти цифры. Подумайте.

И вдруг Роббинс начала что-то бормотать, загибая пальцы, а потом кивнула.

– Может, это очередность букв в алфавите? Пятая, пятнадцатая, шестая? Получается Д-Н-Е. Это первые три буквы имени Днейры.

– Безусловно, это все объясняет. Она просила нас, чтобы мы позаботились о ребенке, – предположил я.

Брейль покачал головой.

– Она и так знала, что я не брошу малышку в беде. Нет, тут что-то другое.

Вскоре после ухода Роббинс мне позвонил Рикори. Я сообщил ему о смерти Уолтерс. Это потрясло и его тоже.

Затем мы с грустью приступили к вскрытию. Результат был таким же, как и в случае Петерса. Причину смерти установить не удалось.

На следующий день около четырех опять позвонил Рикори.

– Вы будете сегодня дома с шести до девяти, доктор Лоуэлл? – В его голосе слышалось плохо скрываемое волнение.

– Несомненно, если это важно. – Я заглянул в свой ежедневник. – Вам удалось что-то выяснить, Рикори?

Он помедлил.

– Не знаю. Мне кажется, да.

– То есть… – Теперь и я разволновался. – Вы нашли ту связь между жертвами, о которой мы говорили?

– Возможно. Я хочу вначале все проверить. Сейчас я отправлюсь в то место, которое, я полагаю, и связывает жертвы.

– Что вы надеетесь найти там, Рикори?

– Кукол! – ответил он.

И, не дожидаясь дальнейших расспросов, он повесил трубку.

Кукол…

Я задумался. Уолтерс купила куклу. И в той же лавке, где она купила подарок племяннице, Уолтерс получила столь обеспокоивший ее ожог. Вернее, не так ожог встревожил ее, как странности в заживлении раны. Услышав историю Роббинс, я не сомневался, что Уолтерс связывала припадок с тем ожогом и пыталась сообщить нам об этом. Мы не ошиблись в трактовке ее жеста, стоившего девушке стольких усилий. Конечно же, она могла заблуждаться. Ожог, вернее, мазь, могли быть никак не связаны с ее состоянием. Но Уолтерс очень любила племянницу. Любовь к детям – вот общая черта, объединявшая все жертвы. А все дети любят игрушки. Что же нашел Рикори?

Я набрал номер Брейля, но так до него и не дозвонился. Тогда я позвонил Роббинс и попросил ее принести мне куклу, купленную Уолтерс.

Игрушка действительно была прелестна. Куклу вырезали из дерева, а потом покрыли гипсом. Она была удивительно похожа на настоящего годовалого ребенка, особенно удачно создателю удалось передать озорное выражение на ее личике. Платье украшала роскошная вышивка, оно походило на какой-то национальный костюм, но какой страны, я так и не понял. В целом мне подумалось, что такой кукле место скорее в музее, чем на полке магазина игрушек. Вряд ли Уолтерс могла себе позволить столь дорогую вещицу. На кукле не было никаких отметин, по которым можно было бы установить производителя или продавца. Бегло осмотрев диковинку, я положил ее в ящик стола. Мне не терпелось поговорить с Рикори.

В семь вечера кто-то настойчиво позвонил в дверь. Выглянув из кабинета, я услышал голос Макканна.

Посмотрев на южанина, я сразу понял: что-то случилось. Загорелая кожа казалась серой, губы растянулись в тонкую линию, глаза остекленели.

– Пойдемте в машину. – Язык у него заплетался. – Босс вроде как преставился.

– Он мертв?! – Я помчался к машине.

Шофер стоял у автомобиля. Он открыл дверцу, и я увидел Рикори на заднем сиденье. Пульс не прощупывался, а когда я поднял его веко, зрачок не сузился. Но тело было еще теплым.

– Заносите, – распорядился я.

Макканн и шофер перенесли его на стол в моем кабинете. Обнажив Рикори грудь, я прослушал сердце стетоскопом, но ничего не услышал. Дыхания тоже не было. Я провел еще несколько тестов. Судя по всему, Рикори был мертв. И все же что-то меня настораживало. Я произвел все манипуляции, используемые в спорных случаях, но безрезультатно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13