Абрахам Меррит.

Колесо страха (сборник)



скачать книгу бесплатно

– А это, безусловно, невозможно.

– Именно так, – согласился он, выпрямляясь. – Но так и есть!

Я перенес предметное стекло с образцом под микроманипулятор, надеясь изолировать лейкоцит, и коснулся его кончиком манипуляционной иглы. В этот момент клетка, казалось, взорвалась. Фосфоресцирующий шарик будто расплющился, и что-то похожее на миниатюрную молнию ударило в сторону.

И на этом все закончилось. Свечение угасло.

Мы подготовили и проанализировали образец за образцом. Еще дважды мы обнаружили свечение, каждый раз с тем же результатом: взрыв клетки, странная крошечная молния – и угасание.

В лаборатории зазвонил телефон, и Хоскинс снял трубку.

– Это Брейль. Просит вас подняться в палату. Срочно.

– Продолжайте искать, Хоскинс, – сказал я и поспешил к Петерсу.

Войдя, я увидел, что медсестра Уолтерс отвернулась от кровати и зажмурилась. Ее лицо побелело как мел. Брейль склонился над пациентом, держа в руках стетоскоп. Взглянув на Петерса, я застыл на месте, чувствуя, как во мне поднимается паника: под моим взглядом на лице пациента выражение злорадства – на этот раз злоба усилилась – сменилось дьявольским довольством. И эта зловещая радость тоже возросла. Теперь выражения менялись каждые пару секунд: злорадство – восторг, злорадство – восторг. Они мелькали на лице Петерса… напоминая мерцание светящихся шариков в его лейкоцитах.

– Его сердце остановилось три минуты назад! Он должен быть мертв… но сами видите… – едва шевеля губами, прошептал Брейль.

Тело Петерса вытянулось, все мышцы напряглись. Кошмарный звук сорвался с его губ – короткий смешок, хриплый, пугающий, нечеловеческий, будто какой-то демон расхохотался в преисподней, и отголоски этого смеха достигли наших ушей. Телохранитель, сидевший у окна, вскочил, его стул с грохотом перевернулся. Повисла тишина, тело Петерса обмякло.

Я услышал, как открылась дверь в палату.

– Как он, доктор Лоуэлл? Я не мог уснуть… – Рикори вошел в комнату и, увидев лицо Петерса, упал на колени. – Матерь Божья…

Я видел его лишь краем глаза – не мог отвести взгляда от Петерса. В смерти его лицо исказила ухмылка – ухмылка врага, празднующего победу. Больше всего он походил сейчас на демона, сошедшего с картин безумного средневекового художника, словно ничего человеческого не осталось больше в его чертах. Голубые глаза, источая злобу, взирали на Рикори. Мертвые ладони шевельнулись, руки согнулись в локтях, пальцы скрючились, тело дернулось… И наваждение кошмара спало. Впервые за несколько часов я понимал, что же происходит. Rigor mortis, трупное окоченение. Только оно наступило необычайно быстро и развивалось с беспримерной скоростью.

Подойдя, я опустил покойнику веки и накрыл жуткое лицо простыней.

Затем я перевел взгляд на Рикори. Гангстер все еще стоял на коленях, погрузившись в молитву и лихорадочно крестясь. Рядом с ним, опустив руку ему на плечо, стояла медсестра Уолтерс. Она тоже молилась.

Часы пробили пять.

Глава 2
Данные

Я предложил Рикори сопроводить его домой, и, к моему удивлению, он, не раздумывая, согласился.

Бедняга не мог прийти в себя от потрясения. Мы ехали молча, встревоженный телохранитель все время оглядывался. Перед моим внутренним взором все еще стоял образ Петерса.

Получив разрешение на вскрытие Петерса, я ввел Рикори сильное успокоительное и, дождавшись, пока он уснет, уехал, оставив с ним его человека.

Вернувшись в больницу на машине Рикори, я обнаружил, что тело Петерса уже унесли в морг. Брейль сообщил мне, что трупное окоченение полностью вступило в свои права меньше чем за час, то есть необычайно быстро. Я подготовил все необходимое для вскрытия и отправился домой хоть немного поспать. Брейль поехал со мной. Трудно передать словами, насколько гнетущее впечатление на меня произвело все случившееся. Скажу лишь, что я был очень благодарен Брейлю за его компанию, не меньше, чем он мне.

Когда я проснулся, ощущение кошмара не отступило, но немного ослабело. Около двух часов дня мы приступили к вскрытию. С некоторой опаской я снял простыню с тела Петерса и ошеломленно уставился на его лицо. Никакой дьявольщины. Петерс казался спокойным, безмятежным, будто умер во сне, без агонии тела или духа. Я поднял его руку. Мышцы были расслаблены, окоченение прошло.

Именно тогда, полагаю, я впервые подумал, что имею дело с совершенно новой или по крайней мере неизвестной причиной смерти – неведомой болезнью или чем-то еще. Как правило, окоченение наступает по прошествии шестнадцати – двадцати четырех часов после смерти, в зависимости от состояния пациента при жизни, температуры и десятка других параметров. В норме оно не проходит от двух до трех дней. При этом ускоренное окоченение обычно означает, что пройдет оно столь же быстро, и наоборот, если rigor mortis завершился быстрее обычного, значит, и наступил раньше. Тело диабетика окоченеет быстрее. Еще быстрее – при травме мозга, например от пулевого ранения. В нашем же случае rigor mortis начался сразу после смерти и завершился за пять часов – потрясающе короткое время. Сотрудник морга сказал мне, что осматривал тело около десяти утра и подумал, что окоченение еще не наступило. На самом же деле оно уже прошло.

Результаты вскрытия можно описать двумя предложениями: у Петерса не обнаружено ни одной причины смерти. А он был мертв!

Результаты анализов, полученные Хоскинсом, тоже не пролили свет на происходящее. Ни одной причины смерти. И все же – Петерс мертв. Если загадочные фосфоресцирующие шарики и имели какое-то отношение к наступлению смерти пациента, их следов обнаружить не удалось. Все органы были в идеальном состоянии, все на своих местах. Петерс был исключительно здоровым человеком. А Хоскинсу после моего ухода больше не удалось обнаружить клеток крови со свечением.

Тем вечером я написал письмо, вкратце изложив симптомы Петерса. Я не стал вдаваться в подробности, описывая выражения его лица, упомянул лишь «необычные гримасы» и «сильный испуг». Мы с Брейлем размножили мое послание и отправили всем врачам в нью-йоркской агломерации. Я же принялся лично обходить больницы и говорить с врачами о пациентах с подобными симптомами. В письме я интересовался, не приходилось ли врачам в своей практике сталкиваться с похожими случаями, и если так, то не откажутся ли они предоставить мне информацию об этих пациентах: особенности течения болезни, имена, адреса, профессии, важные детали анамнеза – с условием соблюдения профессиональной этики, разумеется. Я без лишней скромности предполагал, что врачи, получившие мой запрос, не подумают, будто мой интерес к данным пациентов обусловлен праздным любопытством или в какой-либо мере неэтичными мотивами.

В ответ я получил семь писем, а один из врачей, ответивших мне, даже навестил меня лично. В каждом послании, за одним-единственным исключением, со значительной долей скепсиса, свойственного ученым, излагались необходимые мне данные. Теперь у меня не было сомнений, что за прошедшие полгода так же, как и Петерс, погибли семь пациентов. И все они очень отличались друг от друга как по биологическим, так и по социальным параметрам.

Хронология этих случаев такова:

1. 25 мая, Рут Бейли, 50 лет, старая дева среднего достатка, социальный работник, безукоризненная репутация, занималась благотворительностью, оказывала помощь детям.

2. 20 июня, Патрик Макилрейн, каменщик, женат, двое детей.

3. 1 августа, Анита Грин, 11 лет, родители – представители среднего класса, оба с высшим образованием.

4. 15 августа, Стив Стэндиш, 30 лет, акробат, женат, трое детей.

5. 30 августа, Джон Дж. Маршалл, 60 лет, банкир, выступал в защиту прав детей.

6. 10 сентября, Финеас Димотт, 35 лет, гимнаст, женат, маленький ребенок.

7. 12 октября, Гортензия Дарнли, 30 лет, безработная.

Все они проживали в разных концах города, кроме двух пациентов, живших неподалеку друг от друга. В каждом письме отмечалось необычно быстрое наступление rigor mortis и столь же быстрое расслабление мышц. Во всех случаях смерть наступила примерно через пять часов после начала припадка. В пяти письмах упоминалась смена гримас, столь ошеломившая меня. Врачи писали об этом очень сдержанно, но между строк читалось их изумление. «Глаза пациентки оставались широко открытыми, – сообщал врач, лечивший Бейли. – Она не распознавала ничего вокруг, взгляд оставался расфокусированным, не было признаков того, что пациентка что-либо видит. На лице сохранялось выражение сильного испуга, непосредственно перед смертью сменившееся чередой необычных гримас. После наступления смерти обезображивание лица усилилось. Трупное окоченение наступило и прошло в течение пяти часов».

Врач, лечивший Макилрейна, каменщика, ничего не сообщил о течении болезни, зато подробно описал состояние тела после смерти: «Наблюдаемое мной явление не имело ничего общего с натяжением кожи при так называемом симптоме “маска Гиппократа”, не было и судорог лица, как при столбняке. Не было и агонии. После смерти лицо пациента исказила необычная гримаса, которую я назвал бы злобной».

Письмо врача, лечившего акробата Стэндиша, было коротким, но там упоминалось следующее: «После смерти пациента из его рта вырвалось несколько отчетливых неприятных звуков». Я предположил, что это мог быть такой же демонический смех, как и в случае Петерса. Если так, то было понятно, почему мой коллега не захотел вдаваться в подробности.

С врачом, лечившим банкира, я был знаком лично. Он был отличным специалистом, работавшим на самых богатых людей города, но при этом человеком самоуверенным и напыщенным. «Причина смерти не представляется мне загадочной, – писал он. – Безусловно, пациент умер от тромботического инсульта, при этом закупорка сосудов затронула некий участок головного мозга. Я не придаю значения ни гримасам пациента, ни времени трупного окоченения. Вы же понимаете, дорогой мой Лоуэлл, – снисходительно добавил он, – что rigor mortis может служить доказательством чего угодно в отчетах патологоанатома. Это аксиома».

Мне хотелось ответить ему, что тромбоз – универсальный диагноз, которым прикрываются врачи, не зная истинной причины болезни. Но такие слова задели бы его самолюбие.

Врач Димотта ничего не писал о гримасах или посмертных звуках, а вот доктор, лечивший малышку Аниту, не стеснялся ненаучных выражений.

«Девочка была прелестна. Мне кажется, она не страдала от боли, но в начале болезни меня глубоко поразило выражение ужаса на ее лице. Кошмарный случай. Несомненно, девочка оставалась в сознании до самой смерти. Введение морфина – вплоть до максимальной дозы – не привело к изменению симптомов и не повлияло на сердечный ритм и дыхание. Впоследствии гримаса ужаса исчезла, и лицо девочки выражало другие эмоции, которые мне не хотелось бы описывать в этом послании. Тем не менее я не откажусь от личного разговора с вами, если у вас возникнут дополнительные вопросы. После смерти с телом девочки произошло кое-что невероятное, но, повторюсь, я предпочел бы обсудить это лично».

Внизу письма я увидел постскриптум. Мой коллега колебался до конца, но потребность поделиться с кем-то этой ношей победила. Наверное, дописав последнее слово, он побежал отправлять письмо, опасаясь, что передумает.

«P.S. Я написал, что девочка оставалась в сознании до самой смерти. Однако же я убежден, что она сохраняла сознание и некоторое время после физической смерти! Нам непременно нужно поговорить!»

Я удовлетворенно кивнул. Этот вопрос я не осмелился задать в письмах к коллегам. Но если именно так обстояли дела и в других случаях – а я был уверен, так они и обстояли, – то все мои коллеги, кроме врача, лечившего Стэндиша, разделяли мой консерватизм в убеждениях. Или просто не смели написать о подобном.

Я сразу же позвонил врачу Аниты. Он был весьма взвинчен, все повторял:

– Милое дитя, настоящий ангелочек. А превратилась в демона!

Все симптомы совпадали со случаем Петерса.

Я пообещал держать его в курсе моих изысканий, если будут какие-то результаты.

После этого я нанес визит молодому доктору, лечившему Гортензию Дарнли.

Доктор И. – так я буду его называть – не сообщил мне ничего нового касательно симптомов, но разговор с ним натолкнул меня на мысли о том, как подходить к возникшей проблеме дальше.

Врачебный кабинет И. находился в том же здании, что и квартира Гортензии Дарнли. И. в тот день работал допоздна. В десять вечера за ним пришла служанка девушки, чернокожая, и позвала в квартиру Дарнли. И. обнаружил пациентку на кровати и сразу обратил внимание на выражение ужаса на ее лице, а также необычную расслабленность всех мышц. По описанию И., Гортензия была голубоглазой блондинкой, «куколкой», как он выразился.

В квартире, кроме пострадавшей и служанки, находился какой-то мужчина. Вначале он отказался назвать свое имя, заявив, что он просто приятель этой девушки. При первичном осмотре доктор И. подумал, что девушка подверглась насилию, но затем не обнаружил на ее теле ни синяков, ни каких-либо других следов грубого обращения. «Приятель» сказал, что они ужинали вместе, когда «мисс Дарнли упала на пол, будто у нее все кости из тела пропали. Мы никак не могли привести ее в чувство». Служанка подтвердила его слова. На столе стоял недоеденный ужин. И «приятель», и чернокожая утверждали, что Гортензия была в отличном настроении и ни с кем не ссорилась. Через какое-то время «приятель» сознался, что припадок начался три часа назад и они пытались «растормошить ее», обратившись за помощью только тогда, когда началась смена гримас, как в случае Петерса.

При появлении новых симптомов служанка впала в истерику и сбежала. Мужчина же оказался не робкого десятка и оставался с врачом до самого конца. Его, как и доктора И., потрясло посмертное состояние тела. Когда врач заявил о своем намерении вызвать коронера, «приятель» сдался. Наконец-то представившись – его звали Джеймс Мартин, – он потребовал полного вскрытия. Причину такого решения Мартин утаивать не стал: Дарнли была его любовницей, а ему не хотелось бы «схлопотать обвинение в убийстве», как он выразился. При вскрытии не удалось обнаружить ни следов каких-либо заболеваний, ни отравления. Если не считать легкого порока сердца, Гортензия Дарнли была совершенно здорова. В качестве причины смерти записали сердечную недостаточность, но доктор И. был уверен, что сердце тут ни при чем.

Безусловно, представлялось очевидным, что Гортензия Дарнли умерла по той же причине, что и остальные пациенты из моего списка. Но меня поразил тот факт, что ее квартира находилась в том же доме, в котором, как Рикори указал в бумагах Петерса, проживал мой пациент. Более того, если у доктора И. сложилось верное впечатление, то этот Мартин тоже был недалек от преступного мира. Между этими двумя случаями вырисовывалась связь. Чего, правда, нельзя было сказать об остальных.

Я решил обратиться к Рикори, рассказать ему обо всем и, если возможно, заручиться его поддержкой. Мое расследование длилось около двух недель. За это время я успел довольно хорошо узнать Рикори. Во-первых, он вызывал мое любопытство как личность, сформированная современными условиями. Во-вторых, невзирая на его репутацию гангстера, он мне нравился. Рикори был очень начитан, обладал высоким интеллектом, отрекался от любых моральных ограничений и впечатлял тонкостью натуры, но при этом отличался суеверностью. В старые добрые времена, он, пожалуй, был бы кондотьером, готовым за звонкую монету поставить свою шпагу и ум на службу любому. Интересно, кем были его предки?

После смерти Петерса Рикори несколько раз навещал меня. Очевидно, наша симпатия была взаимной. Его все время сопровождал тот самый телохранитель, который в ту злополучную ночь сидел у окна палаты. Я узнал, что этого человека зовут Макканн. Рикори полностью доверял ему, а он, в свою очередь, был крайне предан своему седому боссу. Макканн тоже оказался прелюбопытнейшей личностью. Похоже, он одобрял наше с Рикори знакомство. Растягивая слова на манер южан, он поведал мне, что «разводил коров в Аризоне, а потом немного напортачил на границе».

– Я за вас, док, – говорил он. – Вы хорошо влияете на босса. Отвлекаете его от забот вроде как. И я как к вам прихожу, то руки в карманах-то мне держать без надобности. А ежели вас кто только заденет, так вы мне сразу скажите. Я у босса выходной возьму.

Как-то он невзначай сообщил мне, что «в четвертак шесть пуль со ста футов всадить способен, так-то!». Я так и не понял, шутил он или нет.

Как бы то ни было, Рикори никуда не выходил без него, а значит, он очень ценил Петерса, раз уж оставил именно Макканна охранять его.

Тем вечером я пригласил Рикори отобедать со мной и Брейлем у меня дома. Рикори приехал в семь, попросив шофера забрать его в десять. Как и всегда, мы сели за стол. Макканн остался в гостиной, вгоняя в краску двух моих медсестер, – в доме у меня частный врачебный кабинет, а во флигеле – палата для пациентов. Ему нравилось разыгрывать перед девушками гангстера, точно сошедшего с кинопленки.

Закончив есть, я отпустил дворецкого и перешел к делу. Вскоре я изложил Рикори все данные, которые мне удалось получить от коллег, заявив, что я обнаружил семь случаев совпадения симптомов. Я расспросил его о Гортензии Дарнли и Мартине, сославшись на соседство с Петерсом. Но, как оказалось, Рикори при заполнении бумаг в больнице указал не совсем правду. Квартира в том доме действительно принадлежала Петерсу, но проживала там его сестра вместе с мужем и маленькой дочкой. Петерс обожал племянницу и часто бывал у них дома. Итак, слова Рикори об отсутствии у пациента ближайших родственников также оказались ложью. Извинившись, Рикори предложил поговорить с Макканном – тот был знаком как с Гортензией, так и с ее любовником. Доктор И. не ошибся – Мартин вращался в тех же кругах, что и люди Рикори. Но Макканн не поведал нам ничего нового, сказав лишь, что Гортензия и сестра Петерса были подругами. По словам южанина, Дарнли часто приходила к соседке и «аж тряслась над ее малявкой». Отправив Макканна обратно в гостиную, я задумался.

– Как бы то ни было, вы можете выбросить из головы мысль о том, что смерть Петерса связана с вами, – заявил я. – В том числе и появление свечения в клетках крови.

При этих словах лицо гангстера побелело. Рикори перекрестился.

– La strega! – пробормотал он. – Ведьма! Ведовской огонь!

– Глупости, друг мой. Забудьте об этих предрассудках. Мне нужна ваша помощь.

– Ничего-то вы не знаете, доктор Лоуэлл! Есть вещи, которые… – Рикори осекся. – Что от меня требуется?

– Во-первых, – сказал я, – давайте проанализируем эти восемь случаев. Брейль, у вас уже сложилась какая-то точка зрения по этому поводу?

– Безусловно. – Мой ассистент кивнул. – Я полагаю, что все восемь жертв были убиты.

Глава 3
Смерть медсестры Уолтерс

Я почувствовал, как во мне нарастает раздражение. Да, такая мысль мелькала и у меня в голове, но Брейль осмелился высказать ее вслух, не имея ни малейших доказательств своей правоты!

– Надо же, я и не знал, что вы у нас Шерлок Холмс, – саркастически хмыкнул я.

Ассистент покраснел, но продолжал настаивать на своей правоте:

– Они были убиты.

– La strega! – прошептал Рикори.

Я недовольно покосился на него и опять повернулся к Брейлю.

– Хватит ходить вокруг да около. Каковы ваши доказательства?

– Вас не было с Петерсом почти два часа, я же находился рядом практически от начала приступа до смерти бедняги. При осмотре у меня сложилось впечатление, что вся проблема в его сознании. Отказывались служить не тело, не нервная система, не мозг. А воля. Ну… не совсем так, наверное. Скорее, в результате волевого усилия вся деятельность организма оказалась направлена не на поддержание своих функций, а на самоуничтожение!

– Тогда вы пришли к выводу, что это не убийство, а самоубийство. Что ж, такое случалось и раньше. Я видел, как пациенты умирали, утратив волю к жизни…

– Я имел в виду не это, – перебил меня ассистент. – В этом случае пациенты ведут себя пассивно, просто отказываются от жизни. Тут же речь идет об активном действии.

– О боже, Брейль! – опешил я. – Не говорите мне, будто предполагаете, что все восемь пациентов умерли, силой воли заставив себя покинуть этот мир. И среди них одиннадцатилетний ребенок!

– Я этого не говорил, – покачал головой Брейль. – Мне показалось, что Петерс не сам принял это решение. Его воля покорилась кому-то другому. Чуждая воля подавила его сознание. Чуждая воля, которой он не мог или не хотел противиться. До самой смерти.

– La maledetta strega![3]3
  Проклятая ведьма (итал.). (Примеч. пер.)


[Закрыть]
 – вновь пробормотал Рикори.

Подавив раздражение, я задумался. В конце концов, я уважал Брейля, он был человеком слишком разумным и здравомыслящим, чтобы сходу отметать его идеи.

– У вас есть версии того, как были совершены эти убийства, если это вообще были убийства? – вежливо спросил я.

– Ни одной.

– Хорошо. Давайте обсудим эту теорию. Рикори, у вас в таких вопросах больше опыта, поэтому послушайте, пожалуйста, и забудьте о своей ведьме, – довольно неучтиво потребовал я. – В любом убийстве ключевую роль играют три фактора: метод, возможность, мотив. Давайте рассмотрим их по порядку. Итак, метод. Чтобы отравить кого-то или заразить смертельным заболеванием, можно использовать три пути: через нос (в том числе мы говорим о ядовитом газе), через рот и через кожу. Да, есть еще два-три способа. Отца Гамлета, например, отравили, влив яд ему в ухо, хотя у меня такой метод всегда вызывал сомнение. Я полагаю, что мы можем отбросить все иные варианты, кроме введения опасных веществ через рот, нос и кожу, рассматривая гипотезу убийства. Жертвы могли поглотить эти вещества, либо их могли ввести. Были ли на теле следы чего-то подобного – на коже, мембранах дыхательных путей, в горле, внутренних органах, в крови, нервной системе, мозге?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13