Мерлин Маркелл.

Никта



скачать книгу бесплатно

– Поль. Зовите меня Поль.

– Хорошо. Поль, все, что вы мне расскажете, останется здесь, между нами.

Посетитель кивнул, но никак не мог собраться с мыслями. Сжалившись, Катрин вернула ему колоду, вдруг ему будет проще сосредоточиться, глядя на картинки. Тот снова начал перебирать старшие арканы.

– Вас привел сюда любовный вопрос?

Ни один мимический сигнал не ускользнул от ее взгляда. Промелькнула задумчивость в глазах, губы дрогнули смущенно. Да, у него есть какая-то интрижка, и волнующая, но привела сюда месье Поля все же не она. Отлично, что-то новенькое.

– Чья-то смерть? – еще более участливо вопросила Катрин. Посетитель покачал головой. Нет, совершенно мимо. Значит, дела еще интереснее. – Что же такое вы увидели во сне, раз пришли к толковательнице снов в гадальный салон?

– Не увидел. Вижу постоянно.

Ну, хоть что-то удалось из него выжать. Идеальный партизан. Не раскалывается даже тогда, когда это нужно ему самому.

– Что же именно вы видите?

Поль наморщил лоб, подбирая слова. Прямо как Катя, когда еще начинала учить язык, и все время забывала, как сказать то да это, да как выразиться в прошедшем времени.

– Чаще кошмары.

Для Катрин все стало очевидно. Паренька мучают страшные сны, и он решил от них избавиться таким вот странным способом. «Жаль, но ты немного не по адресу, юноша. Хотя придется поговорить с тобой минимум полчаса, чтобы взять полную плату…»

– Что же вам снилось этой ночью, Поль? – спросила она деловым тоном.

– Почему ночью? – посетитель оживился.

– Ну, если вы спите до полудня, то и не ночью… Неважно. Что вы видели?

– Не видел, а вижу, – опять подчеркнул Поль. Катя почувствовала себя растерянно. Она что, перепутала времена глаголов? Или для чего он все время поправляет?

– Я вас не совсем понимаю…

– Я вижу сны все время. Даже когда не сплю, – наконец сказал он. – Даже сейчас.

Катрин уставилась на него еще более непонимающе. Ее подмывало достать смартфон, включить на нем переводчик, попросить посетителя записать свои слова в левом окне, и пусть правое окно поможет ей разобраться, чего же от нее хотят. Она была в полной уверенности, что здесь какая-то игра слов, которую ей не удается уловить.

– Так было не всегда, – продолжал Поль. – Я был обычным человеком. Ну, почти. Потом мне стали сниться кошмары, чаще, чем раньше. Чаще, чем кому-либо из моих друзей. Потом кошмары заполонили все мои ночи. Когда у меня уже не осталось обычных снов, я сделал кое-что… Но они не остановились. Они вырвались в реальность.

– Вы хотите сказать, что ваша жизнь превратилась в кошмар? – Катрин всем своим сердцем желала нащупать тут хоть какое-то логическое зерно.

– Нет. Я хочу сказать, что кошмары вырвались из снов в явь.

Катрин схватилась руками за голову, причем буквально. Может, и правда достать смартфон с переводчиком?

– Так значит, вы никогда не слышали о таком феномене, Катрин?

– Да о каком феномене?!

Может, она действительно такая sotte, какой ее считает Шанталь?

– За вашей спиной, – проговорил Поль, четко выговаривая каждое слово, чтобы русская собеседница могла понять его как можно лучше, – стоит монстр.

Он черен, как ночь, и кровь стекает с его клыков.

Катрин испуганно обернулась, но сзади ничего не было, кроме тумбочки и запотевшего от дождя окна. Глупости какие!

– Вы думаете, это смешно? – спросила она, вновь воззрившись на Поля. Его лицо было абсолютно серьезным и немного мрачным. «Сумасшедший, господи. Я в одной комнате с сумасшедшим. Хорошо хоть не буйный».

– Я не шучу. Но я не безумен. Иначе я бы не знал, что этих кошмаров не видит никто, кроме меня, и кричал бы о них на каждом углу.

– Так как выглядит этот монстр? – спросила Катрин, не зная, что еще она может сказать, кроме «Это не моя компетенция, молодой человек, обратитесь к психиатру».

– Высокий, метра два ростом. Длинная шерсть – но я вижу это только по силуэту. Сам он как черный зияющий провал в пространстве, на котором нарисованы глаза, маленькие и желтоватые. А еще пасть с клыками, я вам уже говорил. Облизывается… У него длинный язык. Тянется к вам своим языком. Облизывает вашу шею.

Катрин почувствовала ледяное прикосновение к шее с правой стороны, схватилась за нее ладонью и снова обернулась, покрываясь холодным потом. Все так же – никого, только тумбочка с окном. Она вскочила на ноги, подбежала к окну и захлопнула форточку. «Дождь и ветер. Капли дождя как-то долетели до меня», – уверила она себя, хотя понимала, что это невозможно.

Поль все так же сидел с колодой в руках, но уже не перебирал ее. Взгляд его был устремлен куда-то в пустое место рядом с Катрин. Он был все таким же вяло-беспокойным. Взгляд человека, который смирился.

– Он смеется, – сказал Поль.

– Над чем?

– Над тем, что вы закрыли окно. Им всегда смешно, когда люди списывают их присутствие на что-то материальное: сквозняк, уличный шум или что-нибудь еще в этом роде.

«Тут ничего нет», – сказала себе Катрин, усаживаясь обратно за стол. – «Этот человек – сумасшедший. Веди себя естественно, обсуждай с ним его монстров, а потом он уйдет, и ты больше его не увидишь. Уже сегодня будешь смеяться над этой историей вместе с Максом».

Обсуждать клиентов, конечно же, запрещалось в их салоне, но этот случай был из ряда вон выходящим. Хочешь-не хочешь, а придется выговориться. Максим опять скажет, что работа у нее дурацкая, неудивительно, что в такой салон ходят одни психи, и что лучше бы Катька помогала ему лишний раз с кафе. А она на этот раз не будет возмущаться, что он ищет бесплатную посудомойку, а впервые согласится, что работа и правда дурацкая, давно пора увольняться…

– Он наклоняется, – продолжает Поль. – Что-то говорит вам на ухо.

– Что же? – спросила Катрин, уже почти невозмутимо. Подумаешь, псих пришел. Безобидный же.

Поль встал, подошел к ней и будто бы прислушался. А затем выпалил по-русски с жутким французским акцентом:

– Врьедная Катючка-кольючка!

Катрин снова нервно вскочила, в ужасе уставившись на Поля. Затем в ее голове сложились дважды два, и она закричала на посетителя по-русски:

– Вон отсюда, шутник! Вон!

Поль спокойно ответил, что не понимает ее, и Катрин повторила те же слова по-французски, силой выталкивая визитера из комнаты. Как же она пожалела, что в их салоне нет дверей, а значит, нельзя захлопнуть их, чтобы шутник не смог вернуться.

Шанталь прибежала на ее крик, немного испуганная, еще бы – она ни разу не слышала, чтобы Катя кричала вот так. В голове у нее уже построилась своя картина произошедшего.

– Ты к ней приставал?! – скорее утвердительно, чем вопросительно, воскликнула хозяйка салона. – Ты перепутал, бордель дальше по улице! А ну пошел отсюда!

Поль, пробормотав что-то о том, что тупые бабы его уже достали с этим борделем, и что «скоро она узрит», стремительно удалился.

– Ну-ну, душечка, успокойся, я тебе сейчас чаю сделаю, – вдруг проговорила Шанталь совсем другим тоном. – Я тебя в обиду не дам. А лучше – иди домой, отдохни, если кто к тебе придет – пусть Люсиль примет.

Тут Катрин не выдержала и всхлипнула. В ее голове никак не укладывалось, что кто-то решит так жестоко подшутить над нею, и старуха… Катрин никак не ожидала такого от нее, а та приняла эти слезы за очередное подтверждение своим догадкам о произошедшем.

– Этот извращенец сюда больше ни ногой, ты не боись, – сказала Шанталь, доставая из кармана платок и протягивая его Катрин. – Потом постираешь – вернешь.

– Спасибо, не надо, – проговорила та. – Я лучше пойду.

Когда Катрин спустилась с крыльца на дождливую улицу, ее снова одолела злость. «Катючка-колючка» – так дразнила ее сестра в детстве. Об этом в Париже знал только ее муж. А значит, он нанял этого клоуна, чтобы напугать Катрин, и тем самым заставить ее бросить работу. Вот уж она ему сегодня выскажет, все, что о нем думала все эти месяцы, да держала в себе.

Выкурить еще сигарету ему назло. Пропахнуть крепким табачным дымом, пусть нюхает…

Ветер вырывал зонтик из рук, и ей еле удавалось удержать его. На следующей улице зонт и вовсе вывернуло в обратную сторону, превратив его в смешной, нелепый и бесполезный предмет – один в один с тем, как Катрин сама ощущала себя в этом городе, в этой стране.

Приводя зонтик в порядок, Катрин промокла насквозь. Вода хлюпала в сапогах, пробиралась за воротник. Надо было надеть куртку с капюшоном. Прогноз погоды снова ее подвел, принеся вместо небольшого дождя настоящий тайфун.

– Будет как в тысяча девятьсот десятом, – задорно поведал ей старичок на остановке. – На лодках по улицам кататься будем!

– Боюсь предположить, сколько вам лет, месье? – спросила Катрин. Тот расхохотался.

– Нет, мадмуазель, я сам его не застал, нет! Видел на картинках. Люди строили мосты прямо посреди улиц, из того, что под руку попадалось… А сейчас повсюду провода, замкнет чего, так полгорода без света и останется…

Подъехал автобус, маршрут которого годился для Катрин, но не для старика, и она не смогла дослушать его размышлений по поводу наводнения. Не такими уж они были интересными, чтобы ждать под дождем следующий рейс.

Пол в автобусе был покрыт грязной жижей, еще хуже, чем на улицах. Катрин прошагала по грязи к свободному месту и уставилась в окно, за которым колыхалась серая пелена с время от времени мерцающими огоньками. Если закрыть глаза, можно представить, что она находится в родном городе. А уши можно заткнуть наушниками. Play. Наугад.

«Вот не повезло. Ты упала в мир. До твоей звезды – миллионы миль…»

Следующая.

«Она жует свой оpбит без сахара, и вспоминает всех, о ком плакала…»

Следующая.

«Она не придет – ее разорвали собаки, арматурой забили скинхеды, надломился предательский лед…»

Следующая.

«Девушка по городу шагает босиком, девушке дорогу уступает светофор…»

Пойдет.

Автобус останавливается, не давая песне дойти до логического завершения. Два квартала и вот она, вывеска Caf? «Maxim». Почему бы не Caf? «Maxim et Catherine»?

Катрин обошла здание и поднялась в дом через черный вход, откуда прошла в подсобку, которая служила им с Максимом спальней, гостиной, библиотекой, рабочим кабинетом и тренажерным залом. Разве что туалетом не служила – они ходят в служебный собственного кафе. А ванной и вовсе нет, моются в раковине ночью, когда весь персонал уже уйдет.

Оказавшись наедине с собой, Катрин сбросила сапоги и одежду в угол, не в силах даже аккуратно разложить все это, не то что развесить, и, оставшись в одном нижнем белье, упала на матрас. Отсюда почти не было слышно дождя – шум, доносящийся с кухни и из кафе, все перекрывал. В голове ее наступила какая-то пустота без мыслей, принесшая уныловатое спокойствие и равнодушие.

Письмо, сожженное в 2006 году

«Оля,

Ты не поверишь, но я тебе завидую. Да-да, лучше бы это я наглоталась воды в свой легочный мешок и умерла в мучениях. Тут творится настоящая жесть.

Наш любимый папочка выпил туалетную воду, которую мне подарила тетя Лена. С запахом розы в таком длинном фиолетовом флаконе. Но хреново не то, что духов больше нет. Плевать на духи. Хреново то, что он отпирается. Говорит, я сама истратила.

Больше всего бесит, когда тебе смотрят прямо в глаза и врут. Ненавижу. На той неделе он унес книжки. Думаю, продал, чтобы купить себе еще бухла. Я спросила, где книжки, а он смотрит невинными глазками, вы только посмотрите на него! Как мне делать уроки без книжек? Дебил.

Короче, он бесит меня, а я бешу его. Вот это семейка, да? Ему не нравится моя одежда и вообще мой вид. Его дело. Каждый имеет свое право на мнение, даже если этот человек дебил. Но зачем лить свое дерьмо мне в уши каждый день? Как будто я за вчерашний день забыла, что ему не нравятся мои волосы и то, как я крашусь.

Хорошо, что пользованную косметику никто не купит, иначе он бы и ее унес и продал.

Ты знаешь, откуда я беру деньги? Собираю бутылки, как бомжи. И еще разношу газеты. Оказывается, бумага может быть капец какой тяжелой. И ради чего надрываюсь? Ладно бы за идею. Но эти газеты дерьмовые, их никто не читает. Восемь страниц одной рекламы и колонка анекдотов. Сейчас весь мир такой – девяносто пять процентов торгашни немножечко «ха-ха» сверху. Написала в звездочках, потому что ты еще мала для таких взрослых слов. Вы на том свете взрослеете, или как?

Если нет, как обидно тем, кто умер младенцем! Все летают с арфами, а ты лежишь и гадишь под себя, прямо на облако. Ведь если младенцам дать крылья, они будут летать и гадить сверху на других ангелов. Младенцы же не умеют управляться с кишечником. Поэтому, очевидно, что у младенцев-ангелов крыльев нет.

Он отвлек меня посреди письма. Знаешь, о чем мы сейчас говорили? Точнее, Его Величество говорило, а мне полагалось слушать. Я ведь челядь, чье мнение не учитывается. Говорит, если я не покрашусь в нормальный цвет, он меня ночью побреет налысо. Вот это номер. Я сказала ему, что мне так будет даже лучше, убегу к скинхедам и буду у них сразу как своя. Несерьезно, конечно, но он поверил, завел свою шарманку «с кем ты связалась», и т.д., и т.п.. У него бзик, он думает, что я в дурной компании. Если бы он хоть раз посмотрел на что-то, кроме бутылки «Трои» в витрине, он бы понял, что у меня не то что плохой, у меня вообще нет никакой компании! С кем мне водиться? В школе одни цивилы. Одна надежда, может, в универе будет нормальный народ.

Так вот, он говорит, чтоб я покрасила волосы в «нормальный цвет». Вот чем моя жизнь станет легче, если я покрашусь? Он все равно найдет, над чем зудеть. Но, уважаемые знатоки, где мне брать деньги на краску? Ради зеленого или голубого цвета я готова потаскать тыщщу килограммов газет на собственном горбу, ради отстойного русого или каштана – нет, пусть сам раскошеливается. Но я, блин, не то что копейки от него уже несколько лет не видела, так еще и свои заработанные деньги прячу, чтоб не спер. Мне постоянно чудится сквозь сон, будто бы он меня поднимает, чтоб достать бабло из-под матраса.

Вот такие веселые глюки, а нормальных снов как не было, так и нет. Пойду учиться на психолога, может сама себя вылечу, ха! На психиатра у меня ума выучиться не хватит, а психологом может всякий дурак быть. Сидишь в кресле, киваешь и делаешь вид, будто что-то пишешь в тетрадку, а сама рисуешь каракули. А уж слушатель из меня после батиных монологов по три часа просто офигенный.

В школе тоже полно придурков. Приклеили жевачку к волосам. Заметила только дома, пришлось отстричь целую прядь. Не папочка ли их надоумил? Про то, что мои вещи все время портят, я уже молчу. Изрисовали мой белый пенал с черепами. Единственная, кстати, светлая вещь, и, видимо, последняя. Еще стебут то, что я ношу в школу пенал. Это типа некруто. Да, конечно, куда удобнее вываливать все ручки и карандаши прямо в сумку, потом искать по полчаса, а потом стрелять эти карандаши у Кати, которая (вот неожиданность), не теряет карандаши как раз потому, что носит пенал.

Ты вот думаешь, что за мелочи – пенал, жевачка… Это все фигня. Прелюдия к главной трагедии. У наших мальчиков отросли писюнчики, и они думают, что созрели. Иду домой со второй смены, на улице уже темно. Эти кричат мне: «Пошли трахаться!» и гогочут, как кони. Выбила б все зубы, если могла. Они думают, что такой страшиле, как я, за счастье должно быть, если ей кто-то из жалости предложит. Видимо, я должна стать прожаренной солярием курицей с паклей убитых перекисью волос, чтобы это быдло меня начало уважать.

Я ничего им не ответила. Сделала вид, что ничего не слышу из-за музыки в наушниках. А как хотелось достать из сумки свечи, черепушки, зажечь прямо там, начать чертить пентаграмму и кричать по-латыни. Как бы я их напугала! Недалекие люди часто суеверны. Но в темноте они бы не разобрали, что я там такое делаю, да я и не решилась. И свечей и черепушек у меня с собой не было, если честно.

Но вот смотри, если что-то случится, у кого мне просить защиты? У алкаша, продающего мои учебники, а потом зудящего, что я стала хуже учиться?

Ты меня тоже бесишь вместе с ним. Нашла, на кого оставить сестру! Иди спроси у других ангелов про их божественное провидение. Какие там у них планы на меня, а? План Сталина, блин, с миллионом ссыльных. В роли всего миллиона – я.

Есть такой анекдот. При Сталине страна как в автобусе. Полстраны сидит, полстраны трясется. У меня с крышей похожая беда. Чувствую, как одна половина едет, а другая обваливается прямо внутрь моей башки. Хоронит там все, во что я могла бы верить. Особенно, в высшие силы.

А мне нравится Виссарионыч. Жаль, я не такой же суровый мужик с усами. Спорю, даже когда он был в моем возрасте, и еще не носил усов, никто не смел читать ему нотации? Запишу в число вещей, которые меня бесят: критика Сталина. Он вытащил страну из Ж! О! П! Ы! Эти развякались, стоило ему дать дуба. При жизни-то рот открыть боялись.

Так вот, дорогая Оленька, если вы, мертвые, можете приходить с того света, попроси Сталина, чтоб пришел к нашему папочке и вправил ему мозги. И придуркам из школы заодно. Тебя я уже не жду.

Очень злая,

твоя сестра Кейт

P.S. От методики тети Светы с исповедью дохлым родственникам через бумагу все так же ни холодно, ни жарко. Как и несколько лет назад. Исписала два листа А4 с обеих сторон, а легче не стало. Сколько их надо исписать, чтоб помогло, двести?»

Оникс

Он и не надеялся на научный интерес со стороны сотрудницы гадального салона, но все обернулось как-то совсем плачевно. Что за слова он повторил за монстром? Это было какое-то русское ругательство? Тогда реакция «специалистки по снам» вполне объяснима, и не стоит ее за то винить.

Она приняла его за сумасшедшего. В чем-то это лучше безоговорочной веры каждому слову. Мадам Катрин большой скептик, а судя по вопросам, которые она задавала вначале, еще и психолог, неважно, профессиональный или доморощенный. Что она забыла в этом сомнительном салонишке?

Скоро она узрит.

Оникс впервые испытал настоящее желание поделиться своим даром (или проклятием?), хотя никогда еще до конца не понимал, как это будет происходить. Ничего зрелищного и не произошло, хотя в какой-то момент скульптору показалось, что он уже физически ощущает свое намерение в области лица и груди, это произошло в тот момент, когда в комнату ворвалась полная хозяйка салона и начала кричать на него… Тогда Оникс почувствовал, что это намерение отделилось от него, и, хотя он не видел этого движения, что-то вселяло в него уверенность о том, что дело почти сделано. Почти – потому что нужен физический контакт. Тогда Катрин узрит.

Хорошо, что он выбрал не Мари. Жена, как бы он хорошо к ней ни относился, слишком субъективна, а еще она тесно связана с ним, так что будет внимать каждому его слову о происходящем, а потом пугаться и просить прекратить все это. Эта незнакомая женщина из салона составит обо всем независимое суждение… Если, конечно, до того момента не сдастся добровольно в лечебницу или не покончит с собой – как Оникс и хотел сделать сам в первое время.

Никта вызывала у него двойственное ощущение. С одной стороны, она была первопричиной того зла, что он видел в мире и людях. С другой, благодаря Никте он и получил способность увидеть и осознать это зло. Она будто смеялась ему в лицо, говоря: «Видишь, что я создала? Видишь семя моей ночи? Я посадила его в первого человека, когда он покинул врата Рая, и повторила это с каждым, кто пришел на землю после него. Из каждого семени вырастают мои дети, имена им Ужас, Смерть, Ложь, Раздор и Дисгармония. Смотри, и не смей закрывать глаза!»

Оникс смотрел, полный отвращения… и восторга. Мощь Никты пленяла его. Все, что было сотворено в этом мире, ощутило на себе ее влияние. Раньше он видел истинный лик мира только ночью и поверхностно считал его отблески кошмарными снами. Теперь он видит его все время, о, она избрала его для этой чести. Его и, возможно, еще нескольких достойных, которых он пока не встречал.

Чем больше Оникс думал об этом, тем сильнее приближался к почти экстатическому состоянию, подобному чувству подростка, которому его мать вдруг разрешила смотреть, как она, обнаженная, принимает ванну.

Иногда отвращение пересиливало, тогда он начинал сомневаться в первичности Хаоса-Никты. Неподалеку отсюда была церквушка, в которой обитал христианский Бог. Бог, порожденный людьми (в свою очередь порожденными Никтой), или Бог, породивший людей и – по какому-то неясному попустительству – Никту?

Бог из церкви был куда более покладистым и дружелюбным малым, несмотря на парочку кровавых ветхозаветных легенд; потому и вызывал у Оникса большее доверие. Но, этот Бог почему-то не переносил свободомыслия и колдовства, даже направленного во благо. Поэтому Оникс, вздыхая, понимал, что выбора у него и нет, и снова возвращался к Никте.

Но не сейчас.

Оникс заметил, что лужи под ногами больше не были чернильными, их цвет был мутно-грязным, как и много лет назад. Они не поглощали свет и цвет, на их поверхности колыхалось отражение фонарей и домов, смущаемое постоянными ударами дождя, который тоже перестал быть черным.

Он посмотрел в небо. Паук, что раньше простирал свое тело над Парижем, был теперь полупрозрачен и походил на мираж или призрак. Скульптор даже раскрыл рот от неожиданности. Оникс раскрыл пакет, с которым тащился в салон от самого супермаркета. Там не было ничего странного, если не считать того, что надпись на «Кока-коле» превратилась в набор нечитаемых закорючек – сносное происшествие по сравнению с оторванными говорящими головами.

Неужели, готовясь передать Катрин свой дар, он действительно «разделил» его надвое, и теперь они оба будут видеть ослабленную версию того ада, в котором он жил все эти годы? Так не пойдет. Он хочет, чтобы Катрин видела полную версию.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7