Мэри Нортон.

Добывайки



скачать книгу бесплатно

Mary Norton

The Borrowers

© Text, Mary Norton 1952

© Illustrations, Emilia Dziubak 2012

© Г. Островская, перевод на русский язык, наследники, 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Глава первая


– Первая рассказала мне о них миссис Мей. Нет, не мне. Не могла же это быть я – эта вспыльчивая, неаккуратная, своевольная девочка с дерзким взглядом и дурной привычкой кусать ногти. Кажется, её звали Кейт. Да, так и есть – Кейт. Хотя как её звали, не так уж важно: она почти не участвует в нашей истории.

Миссис Мей занимала две комнаты в квартире родителей Кейт в Лондоне, будучи, как я думаю, их дальней родственницей. Спальня её помещалась на втором этаже, а гостиной служила комната, где они раньше завтракали. В таких комнатах хорошо по утрам, когда солнечные лучи играют на хрустящих гренках и апельсиновом джеме, но после полудня солнце исчезает и комната светится странным серебристым светом, словно уже наступили сумерки. Тогда в ней появляется что-то печальное, но девочкой Кейт любила всё печальное и частенько проскальзывала к миссис Мей, перед тем как отправиться пить чай, и миссис Мей учила её вязать тамбуром.

Миссис Мей была старая – суставы у неё почти не сгибались – и… нет, не строгая, просто твёрдо знала, что хорошо, а что плохо, и это заменяло строгость. Кейт никогда не бывала с миссис Мей своевольной, неаккуратной и вспыльчивой, и миссис Мей учила её много чему кроме вышивания: как намотать шерсть овальным клубком, как красиво заштопать дырку, как прибрать у себя в ящике и положить поверх всего, от пыли, лист шуршащей папиросной бумаги.

– Почему ты сегодня такая тихая, детка? – спросила однажды миссис Мей у Кейт, сидевшей безо всякого дела на кожаной круглой подушке. – Что с тобой? Ты что, потеряла дар речи?

– Нет, – сказала Кейт, дёргая пуговку на туфле. – Я потеряла крючок для вязания. – Они делали шерстяное вязаное одеяло из отдельных квадратов; надо было связать ещё тридцать штук. – Но, кажется, знаю, куда положила его, – поспешила она добавить. – На нижнюю полку книжного шкафа.

– На нижнюю полку? – переспросила миссис Мей; её крючок неуклонно двигался вперёд, поблёскивая при свете огня. – Недалеко от пола?

– Да, – сказала Кейт, – но я искала на полу. И под ковриком у постели. Везде. Клубок остался. Там, где я его положила.

– Вот те на! – воскликнула миссис Мей. – Неужели они есть и в этом доме?

– Кто – они? – спросила Кейт.

– Добывайки, – ответила миссис Мей, и Кейт почудилось, что на лице старой дамы промелькнула улыбка.

Кейт уставилась на неё с некоторым страхом, но через минуту всё же спросила:

– А такое бывает на свете?

– Какое – такое?

Кейт моргнула.

– Ну… такие существа, которые живут в твоём доме и… берут твои вещи?

Миссис Мей опустила вязанье на колени и спросила:

– А ты как думаешь?

– Не знаю, – сказала Кейт, глядя в сторону и изо всех сил дёргая пуговку на туфле. – Конечно, их не может быть.

И всё же… и всё же иногда я думаю, что они есть.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что столько вещей исчезает неизвестно куда. Французские булавки, например. Целые фабрики делают булавки, люди каждый день покупают булавки, и всё же, когда тебе нужна булавка, ты никогда не можешь её найти. Где они все? Вот сейчас, в эту минуту? Куда они деваются? А иголки! Не могут же все иголки, которые мама купила за всю свою жизнь – уж, наверно, не меньше нескольких сотен, – валяться по дому.

– Нет, не могут, – согласилась миссис Мей.

– А все остальные мелочи, которые мы покупаем! Каждый раз заново. Карандаши, и спички, и сургуч, и шпильки для волос, и напёрстки…

– И шляпные булавки, – вставила миссис Мей, – и промокательная бумага.

– Промокашки – да, – согласилась Кейт, – но не шляпные булавки.

– Тут ты не права, – сказала миссис Мей, вновь взявшись за вязание. – Без шляпных булавок им не обойтись.

Кейт изумлённо взглянула на неё.

– Не обойтись? Почему?

– Ну, на то есть две причины. Во-первых, шляпная булавка удобное оружие, а во-вторых… – Миссис Мей вдруг рассмеялась. – Но это всё звучит так дико и… и было так давно!

– Расскажите мне, – попросила Кейт, – расскажите, откуда вы знаете о шляпных булавках. Вы хоть раз видели их?

Миссис Мей бросила на неё удивлённый взгляд.

– Конечно…

– Да не булавки! – нетерпеливо воскликнула Кейт. – А этих… как вы их назвали… добываек.

Миссис Мей перевела дыхание и быстро сказала:

– Нет, никогда.

– Ну так кто-нибудь другой видел! И вы это знаете! Вижу, что знаете.

– Тише, – попросила миссис Мей. – Ни к чему так кричать! – Взглянув на обращённое к ней снизу лицо, она улыбнулась и, отведя глаза, уставилась в пространство, а потом неуверенно начала: – У меня был брат…

Кейт забралась на подушку с ногами.

– И он их видел?!

– Не знаю, – сказала миссис Мей, покачивая головой, и разгладила на коленях вязанье. – Правда не знаю… Он так любил нас дурачить… меня и сестру, рассказывал нам такие небылицы… – Помолчав, она тихо добавила: – Его убили, много лет назад, на северо-западной границе. Погиб, как теперь говорят, смертью храбрых…

– Он был ваш единственный брат?

– Да, младший. Я думаю, именно поэтому… – она замолчала на миг, всё ещё улыбаясь своим мыслям, – он и выдумывал такие невероятные, такие фантастические истории. Он завидовал нам, я полагаю, потому что мы были старше и лучше умели читать. Он хотел нас удивить, а возможно, даже напугать. И всё же было что-то… возможно, потому, что мы выросли в Индии, где столько таинственных легенд… что-то, заставлявшее нас верить ему. Иногда мы знали, что он нас просто дурачит, но чаще мы не были до конца уверены в этом. – Она наклонилась и аккуратно смела золу, высыпавшуюся за каминную решётку. Затем, всё ещё с метёлочкой в руках, снова уставилась на огонь. – Он был не очень крепкий мальчик: в первый же год, когда приехал в Англию, чтобы пойти в школу, заболел ревматизмом, пропустил целый семестр, и его отправили к нашей двоюродной бабушке тёте Софи, что жила за городом. Позже я тоже туда ездила. Это был такой странный старый дом… – Миссис Мей повесила метёлочку на медный крючок, где она всегда висела, и, отряхнув платком руки, снова взялась за вязание. – Зажги-ка лучше лампу.

– Ещё рано зажигать, – умоляюще проговорила Кейт, наклоняясь к ней. – Пожалуйста, рассказывайте дальше. Пожалуйста…

– Но я уже всё рассказала.

– Нет, не всё. Этот старый дом… он там увидел… этих… этих?…

Миссис Мей рассмеялась.

– Там ли он увидел добываек? Да, так он сказал нам… хотел заставить в это поверить. Мало того: по его словам, не только видел, но даже был близко с ними знаком, став, так сказать, частью их жизни и – в каком-то смысле – сделавшись добывайкой.

– О, пожалуйста, пожалуйста, расскажите мне. Постарайтесь вспомнить. С самого-самого начала.

– Но я и не забывала ничего: до сих пор всё прекрасно помню. Как ни странно, я помню это лучше, чем многие настоящие события своей жизни. Быть может, это тоже настоящие события. Не знаю. Понимаешь, когда возвращались в Индию, мы с братом спали в одной каюте… сестра делила каюту с гувернанткой. Ночи были такие жаркие и душные, что часто мы не могли уснуть, и брат часами рассказывал мне о добывайках, повторял их разговоры, вновь и вновь описывал подробности… старался представить, как они поживают, что делают и…

– «Они»? Кто «они»?

– Хомили, Под и маленькая Арриэтта.

– Под?

– Да. Даже имена у них звучали неправильно. Они думали, что у них собственные имена, не похожие на человеческие, но вы сразу слышали, что и имена взяты ими у людей. Даже у дядюшки Хендрири и его дочки Эглтины. Всё, что имели, они добывали у людей, у них не было ничего собственного. Ничего. И при этом они были очень обидчивы, очень высокого мнения о себе и думали, что являются хозяевами земли.


…брат часами рассказывал мне о добывайках, повторял их разговоры, вновь и вновь описывал подробности…


– Не понимаю.

– Они думали, что мы, люди, созданы только для того, чтобы исполнять всякую чёрную работу… рабы-великаны, предоставленные в их распоряжение. Во всяком случае, так они говорили друг другу. Но брат утверждал, что в глубине души они боялись. Он считал, что от этого они и сделались такими маленькими: от страха. С каждым поколением они становились меньше и меньше и прятались всё глубже и глубже. В давние времена здесь, в Англии, наши предки рассказывали много историй о маленьком народце[1]1
  Так в Англии называли эльфов.


[Закрыть]
.

– Да, я знаю, – отозвалась Кейт.

– В наши дни, – неторопливо продолжила миссис Мей, – если они и существуют, то найти их можно, вероятно, только в старых, спокойных домах, далеко от больших городов и шума; в домах, где жизнь идёт по установившемуся раз и навсегда порядку. Порядок для них – порука безопасности; им очень важно знать, в какие комнаты можно заходить и когда. Они не останутся надолго в доме, где живут неаккуратные взрослые, непослушные дети и домашние животные.

Тот старый дом был, конечно, для них идеальным… хотя некоторые из них считали, что он чуть-чуть холодноват и несколько пустоват. Тётя Софи была прикована к постели, после того как упала с лошади во время охоты лет двадцать назад. А кроме неё там была только миссис Драйвер, экономка и кухарка, да Крампфирл, садовник. Изредка появлялась на короткое время какая-нибудь служанка. И всё. Когда мой брат приехал туда, ему ещё долго пришлось лежать в постели, и первое время добывайки, по-видимому, не знали о его существовании.

Он спал в бывшей детской, за классной комнатой. В то время классной комнатой больше не пользовались, мебель стояла в чехлах, и там было полно всякого старья – сундуки и сундучки всех размеров, сломанная швейная машина, парта, портновский манекен, стол и несколько стульев, пианола; дети, которые когда-то на ней играли – дети тёти Софи, – уже давно выросли, женились, вышли замуж, умерли или разъехались по свету. Дверь между детской и классной комнатой всегда стояла открытой настежь, и с кровати брату была видна большая картина над камином, изображавшая битву при Ватерлоо, и на стене в углу – шкафчик со стеклянными дверцами, в котором стоял на полках кукольный сервиз, очень старый и хрупкий. Если дверь из классной комнаты тоже оставляли открытой, он видел освещённый коридор, который вёл к лестнице. Каждый день под вечер на площадке лестницы появлялась миссис Драйвер с подносом в руках, где лежало печенье и стоял высокий гранёный графин с доброй старой мадерой. Она несла его в спальню тёти Софи и на обратном пути прикручивала газовый рожок в коридоре, так что оставался лишь маленький голубой язычок, а затем, тяжело ступая, медленно спускалась по лестнице и исчезала внизу.

Там, внизу, в холле стояли часы, и всю ночь мальчик слышал, как они отбивают время. Это были высокие напольные часы-куранты, очень старые.

Каждый месяц в дом приходил мистер Фрит из Лейтон-Баззарда и заводил их, как это раньше делал его отец, а ещё раньше – дед. Говорили (а мистер Фрит знал это наверняка), что за восемьдесят лет часы ни разу не остановились, и можно было предположить, что они ни разу не останавливались и до того. Главное – не сдвигать их с места. Стена за курантами была обшита дубовой панелью, а пол из плитняка так стёрся от частого мытья за все эти годы, что часы, говорил мне брат, стояли словно на каменной платформе.

А под часами в самом низу дубовой панели была дырочка…

Глава вторая

Это была дыра Пода… ворота в его крепость… вход в его дом. Не думайте, что дом был поблизости от часов, вовсе нет. К нему вели длинные, тёмные и пыльные переходы с деревянными дверцами между балками и металлическими воротцами против мышей. Чего только не использовал Под для этих воротец: створку складной тёрки, крышку от шкатулочки для монет, квадратные кусочки дырчатого цинка от старого ящика для хранения мяса, проволочную хлопушку для мух… «Я вовсе не боюсь мышей, – не раз говорила Хомили, – но запаха их не выношу». Напрасно Арриэтта просила позволить ей завести мышку, маленького мышоночка, которого она выкормила бы с рук… «как Эглтина». Хомили сразу же начинала грохотать крышками от кастрюль и восклицала: «И вспомни, что с ней случилось!» – «Что? – всякий раз спрашивала Арриэтта. – Что случилось с Эглтиной?» Но на это никто не давал ей ответа.

Только Под знал дорогу к дыре под часами – не дорога, а настоящий лабиринт. Только Под умел открывать воротца. На них были сложные задвижки-застёжки, сделанные из заколок для волос и французских булавок, и только Под знал их секрет. Его жена и дочка вели жизнь без тревог и забот в уютной квартирке под кухней, далеко от опасностей, которыми мог грозить дом над их головой. В кирпичной стене ниже уровня кухонного пола имелась решётка, сквозь которую Арриэтте был виден сад – кусочек гравийной дорожки и клумбы, где весной цвели крокусы и куда ветер приносил лепестки с цветущих деревьев. Позднее там расцветал куст азалии, и иногда прилетали огромные птицы: что-то клевали, резвились, а порой дрались.

«Ну виданное ли это дело – часами сидеть и глазеть на птиц! – ворчала Хомили. – А когда мне что-нибудь от тебя нужно, тебе всегда недосуг. В моём доме, у моих мамы и папы, не было никакой такой решётки, и слава богу! Ну-ка сбегай принеси мне картошки».

Так она говорила и в тот день, когда, прикатив картофелину из кладовой по пыльному проходу под половицами, Арриэтта сердито пнула её ногой, так что та влетела в кухню, где Хомили что-то готовила, наклонившись над плитой.

– Да что это с тобой?! – воскликнула она сердито, оборачиваясь к дочери. – Ещё немного, и я оказалась бы в кастрюле с супом. И когда я говорю «принеси картошки», я имею в виду именно «картошку», а не картошку.

– Откуда я знала, сколько тебе нужно, – пробормотала Арриэтта, а Хомили, возмущённо фыркнув, сняла с гвоздя на стене половинку сломанных маникюрных ножниц, чтобы срезать кожуру, и проворчала:

– Ты погубила эту картофелину, и мне пришлось её очистить, поэтому откатить назад не получится.

– Подумаешь, важность, – пожала плечами Арриэтта. – Да их там целая куча.

– Вы только послушайте её! Целая куча! Да понимаешь ли ты, – серьёзно и даже торжественно провозгласила Хомили, откладывая «нож», – что твой отец рискует жизнью всякий раз, когда добывает картофель?!



– Я хотела сказать, что у нас в кладовой его целая куча.

– Ладно, что бы ты ни хотела сказать, не вертись у меня под ногами, – буркнула Хомили и опять взялась за нож. – Мне надо готовить ужин.

Арриэтта вышла в столовую – там в очаге уже ярко пылал огонь, и комната выглядела весело и уютно. Хомили гордилась своей столовой. Стены её были оклеены обрывками писем, найденных в мусорной корзине, которые были расположены так, что строчки бежали сверху вниз вертикальными полосками. На стенах висели разноцветные портреты королевы Виктории – марки, несколько лет назад добытые Подом из коробочки на бюро в кабинете. Там стояла лакированная, обитая внутри бархатом шкатулка для украшений, которая служила им стулом-ларём, и незаменимая в хозяйстве вещь – комод, сделанный из спичечных коробков. Имелся и покрытый красной плюшевой скатертью круглый стол, который Под смастерил из деревянного донца коробочки для пилюль, взяв в качестве ножки резную подставку от шахматного коня. (Пропажа этого коня в своё время вызвала большую суматоху в доме, когда старший сын тёти Софи, неожиданно приехавший к ней на несколько дней, пригласил викария «сразиться после обеда». Роза Пикхетчет, служанка, заявила, что немедленно от них уходит. Вскоре после этого обнаружилось, что недостаёт кое-каких других мелочей. С тех пор в дом не брали служанок, и миссис Драйвер царствовала безраздельно.) Сам конь – так сказать, его бюст – стоял в углу на подставке-катушке и, поскольку выглядел очень изысканно, придавал комнате тот особый оттенок, который может дать только скульптура.


– Ты погубила эту картофелину…


Возле очага в деревянном пенале Арриэтты была библиотека, состоявшая из набора тех миниатюрных томиков, которые так любили в Англии во времена королевы Виктории. Арриэтте они казались огромными, как церковная Библия. Среди них были: изданный Брюсом «Географический справочник Мальчика-с-пальчика», включающий самые современные для начала века названия, и «Словарь Мальчика-с-пальчика» с краткими объяснениями научных, философских и технических терминов, томик «Комедии Вильяма Шекспира для Мальчика-с-пальчика» с предисловием об авторе, ещё одна книжка с чистыми страницами, которая называлась «Памятные заметки», и последняя – по списку, но не по значению, – любимейшая книга Арриэтты «Дневник Мальчика-с-пальчика с пословицами и поговорками», где для каждого дня года было своё изречение, а в предисловии давалось жизнеописание человечка по прозвищу Мальчик-с-пальчик, который женился на девушке по имени Мерси Лавиния Бамп. Титульный лист украшала гравюра, изображавшая их экипаж, запряжённый парой лошадей величиной с мышь. Арриэтта, умная девочка, знала, что лошади не могут быть такими маленькими, но не представляла, что Мальчик-с-пальчик показался бы добывайкам не таким уж крошкой.

Арриэтта научилась читать по этим книгам, а писать – копируя буквы с обоев на стене, для чего ей приходилось сворачивать голову набок. Даже умея писать, она не всегда делала записи в дневнике, однако почти каждый день снимала его с полки, чтобы прочитать очередное изречение.

Сегодня там было написано: «Тише едешь – дальше будешь». Арриэтта отнесла книгу к очагу и села, поставив ноги на решётку.

– Что ты делаешь, Арриэтта? – спросила из кухни Хомили.

– Пишу дневник.

– А…

– Тебе что-нибудь нужно? – Арриэтта могла не бояться: Хомили любила, когда она пишет, и вообще поощряла все виды культуры. Сама она, бедняжка, даже букв не знала.

– Ничего, ничего! – сказала мать, грохоча крышками. – Успеется.

Арриэтта вынула карандаш. Это был маленький белый карандашик с привязанной к нему шёлковой ленточкой, снятый с бальной программки, но в крошечных ручках казался не меньше скалки.

– Арриэтта! – снова позвала из кухни Хомили.

– Да?

– Подбрось-ка немного угля в огонь.

Крепко ухватив книгу обеими руками, Арриэтта с усилием сняла её с колен. Они держали топливо – угольную крошку и измельчённое свечное сало – в оловянной горчичнице и подбрасывали его в очаг ложечкой для горчицы. Арриэтта чуть-чуть наклонила ложечку, стряхнула несколько крупинок, чтобы не затушить огонь, и осталась возле очага, наслаждаясь теплом. Это был замечательный очаг: дедушка смастерил его из цевочного колеса, которое когда-то стояло в прессе для приготовления сидра. Спицы колеса расходились в разные стороны, в центре имелось гнёздышко для самого очага, а над ним был колпак из воронки, подвешенной раструбом вниз. Через эту воронку некогда наливали керосин в лампу, стоявшую в холле. Целая система труб, отходившая от горлышка воронки, уносила дым наверх, в кухонный дымоход. Разжигали очаг полешками-спичками, а уж потом подбрасывали угольную крошку, и когда он разгорался и железо раскалялось, Хомили ставила на спицы серебряный напёрсток с супом, чтобы потихоньку кипел, а Арриэтта калила орехи.

Какие это были славные, уютные зимние вечера! Арриэтта с огромной книгой на коленях – иногда она читала родителям вслух, – Под с сапожной колодкой в руках (он умел шить замечательные башмаки из лайковых перчаток… теперь, увы, только для своей семьи) и Хомили, наконец-то закончив дела, со своим вязаньем.


Вязать Хомили обожала и вязала всё: нижнее бельё, фуфайки, жакеты, чулки…


Вязать Хомили обожала и вязала всё: нижнее бельё, фуфайки, жакеты, чулки – на булавках с головками, а иногда на штопальных иглах. Возле её кресла всегда стоял огромный, высотой со стол, моток шёлка или простых ниток. Иногда, когда она слишком резко дёргала нитку, моток опрокидывался и выкатывался через открытые двери прямо в тёмный проход. Тогда Арриэтту посылали прикатить его обратно, аккуратно наматывая по пути. Пол в столовой был покрыт тёмно-красной промокательной бумагой, не только мягкой и красивой, но и хорошо впитывавшей всё, что на неё проливали. Время от времени Хомили её меняла, когда можно было раздобыть новую наверху, но с тех пор, как тётя Софи слегла в постель, миссис Драйвер редко вспоминала о промокательной бумаге, разве что когда в доме ожидали гостей. Хомили любила вещи, которые избавляли её от стирки, ведь не так-то просто сушить бельё, когда живёшь в подполье. Воды, правда, у них было предостаточно – и холодной, и горячей – благодаря батюшке Пода, который отвёл трубки от кухонного котла. Купались они в фарфоровой супнице. Кончив купаться, вылив воду и вытерев ванну, полагалось закрыть её крышкой, чтобы никому не вздумалось складывать в неё грязные вещи. Мыло, целый большой брусок, висело на крюке в кладовой, и они отрезали от него по кусочку. Хомили любила дегтярное мыло, но Под и Арриэтта предпочитали сандаловое.

– А сейчас что ты делаешь, Арриэтта? – опять окликнула дочку Хомили.

– Всё ещё пишу.

Арриэтта снова обеими руками взяла книжку и взгромоздила себе на колени, потом лизнула кончик огромного карандаша и, глубоко задумавшись, уставилась в пространство. Она разрешала себе написать (когда вообще вспоминала о своём дневнике) одну-единственную строчку в день, потому что у неё никогда в жизни – в этом она была уверена – не будет больше дневника, и если она напишет двадцать строчек на каждой странице, ей хватит этого дневника на двадцать лет. Арриэтта вела дневник уже два года, и сегодня, 22 марта, прочитала свою последнюю запись: «Мама сердится». Она ещё подумала, затем под словом «мама» поставила знак «-//-», а под словом «сердится» написала «беспокоится».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3