Мэри Кубика.

Моя малышка



скачать книгу бесплатно

Pretty Baby Copyright © 2015 by Mary Kyrychenko «Моя малышка»

© «Центрполиграф», 2018

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

Хайди

В первый раз я увидела ее на платформе станции Фуллертон. Она стояла, прижимая к себе младенца, будто хотела защитить и его, и себя от идущего по фиолетовой линии до Линдена поезда-экспресса, который стремительно проносился мимо. 8 апреля, температура около плюс восьми, хлещет проливной дождь, дует сильный порывистый ветер. В такой день прическу делать бесполезно.

Одета девушка в джинсы, разорванные на колене, и тонкое нейлоновое пальто – примерно такого же оттенка зеленого бывает военная форма. Ни капюшона, ни зонтика. Промокшая до нитки, она стоит, спрятав подбородок в воротник, и смотрит прямо перед собой. Пассажиры вокруг съежились под зонтами, но никто не предлагает ей укрытия. Младенец, заботливо укрытый от дождя маминым пальто, крепко спит, как детеныш в сумке кенгуру. Удивляюсь, как можно спать в такую холодную, дождливую погоду, да еще и под грохот поезда. Из-под пальто выглядывает замызганное шерстяное розовое одеяльце, и я сразу решаю, что ребенок – девочка. У ног незнакомки, обутых в насквозь промокшие ботинки на шнуровке, стоит старый потертый чемодан из коричневой кожи.

На вид ей не больше шестнадцати. Девушка очень худая. Сразу решаю, что от недоедания, хотя, возможно, это просто природная худоба. Одежда висит на девушке мешком. Джинсы слишком широкие, пальто заметно велико.

По громкой связи объявляют о прибытии поезда, идущего по коричневой линии. Толпа спешащих на работу пассажиров быстро набивается в теплые сухие вагоны, но девушка не двигается с места. На несколько секунд замедляю шаг, чувствуя потребность что-то сделать, что-то предпринять. Но потом вхожу в поезд вместе с остальными равнодушными. Пробравшись к свободному месту, сажусь, а когда двери закрываются и поезд приходит в движение, смотрю в окно на удаляющуюся фигурку под дождем с ребенком на руках. Эта картина не дает мне покоя весь день.

Еду в центральный район Чикаго, Луп, и выхожу на станции Адамс/Уобош. Осторожно спускаюсь по ступенькам с платформы на затопленный дождем тротуар. В нос сразу ударяет отвратительный запах канализации из-под решетки на углу улицы. Голуби вразвалочку нарезают круги вокруг мусорных баков, поблизости расположились бездомные, а миллионы жителей города пробегают мимо, спеша из точки А в точку Б.

Между встречами, на которых обсуждаем повышение уровня грамотности взрослого населения, и подготовкой к тесту по программе средней школы, а также занятиями с мужчиной из Мумбай, которому нужно сдать экзамен на знание английского, представляю, как девушка с ребенком целый день стоит на перроне, провожая взглядом отъезжающие и прибывающие поезда. Пытаюсь найти безобидное объяснение. У младенца колики, и вибрации от движения поездов – единственное, что помогает бедному ребенку заснуть.

Зонтик у девушки был. Ясно его себе представляю: ярко-красный с золотистыми маргаритками. Но налетел мощный порыв ветра и вывернул его наизнанку. В такую погоду зонты часто ломаются. Впрочем, возможно, девушка оставила зонтик дома просто потому, что не могла одновременно унести в руках и его, и ребенка, и чемодан. Малышку она, конечно, оставить не могла. Но зачем брать чемодан, если она никуда не едет, да еще и притом, что из-за него приходится отказываться от зонтика? Может, девушка кого-нибудь ждет? А может, успела запрыгнуть на поезд красной линии через несколько секунд после того, как от платформы отъехал мой поезд?

Когда вечером возвращаюсь домой, девушки на станции нет. Крису рассказывать не стала. И так знаю, что он скажет: «Тебе-то какое дело?» Зои сидит за кухонным столом. Помогаю ей сделать домашнее задание по математике. Зои говорит, что терпеть не может математику. Ничего удивительного – сейчас она ненавидит всех и вся. Зои двенадцать. Точной даты не помню, но у меня этот период подростковой ненависти наступил гораздо позже – лет в шестнадцать – семнадцать. Впрочем, в наши дни дети взрослеют быстрее. Например, в детском саду я играла и учила буквы, а Зои уже вовсю читала и обогнала меня по уровню компьютерной грамотности. И у мальчиков, и у девочек переходный возраст начинается раньше, чем у моего поколения, – иногда на целых два года. У десятилеток уже есть мобильные телефоны, а бюстгальтеры теперь начинают носить лет с семи-восьми.

Поужинав, Крис, как обычно, скрывается в кабинете, где изучает наводящие скуку таблицы, и выходит много позже, чем мы с Зои легли спать.


На следующий день она снова на том же месте. Эта девушка. И опять льет как из ведра. Апрель только начался, а метеорологи уже предсказывают, что в этом месяце выпадет рекордная норма осадков. Говорят, самый дождливый апрель в истории наблюдений. Вчера из аэропорта О’Хара сообщили, что за день выпало 0,6 дюйма осадков. Уже начало затапливать подвалы и находящиеся в низинах улицы. Рейсы самолетов отменяют и задерживают. Напоминаю себе, что, по примете, чем мокрее апрель, тем больше цветов в мае. Надев кремовую куртку из водоотталкивающей ткани и резиновые сапоги, отправляюсь на работу.

На девушке те же рваные джинсы, зеленое пальто и ботинки. Старый чемодан снова стоит у ее ног. Она ежится на холоде, а ребенок плачет и беспокойно вертится на руках у матери. Девушка укачивает младенца и что-то успокаивающе бормочет. Читаю по губам – «тише, тише». Стоящие под огромными зонтами женщины потягивают из стаканчиков кофе навынос и обмениваются мнениями. «Разве можно выносить ребенка из дома в такую погоду? – с высокомерным неодобрением произносят они. – Девчонка что, совсем не соображает? Да еще и без шапочки!..»

Мимо проносится экспресс фиолетовой линии, потом подъезжает и останавливается поезд коричневой линии. Толпа, словно двигаясь по конвейерной ленте, все с тем же равнодушием устремляется внутрь. И опять я медлю. Снова хочу хоть что-то предпринять, однако боюсь без спроса влезть в чужие дела и обидеть девушку. Между желанием помочь и навязчивостью очень тонкая грань, которую я переступать не желаю. Есть миллион причин, по которым девушка может стоять под дождем с чемоданом, держа ребенка на руках. Вовсе не обязательно предполагать, что ей некуда идти, хотя именно эта мысль неотвязно меня преследует.

Среди людей, с которыми я работаю, подавляющее большинство – иммигранты. В их среде нищета – обычное дело. Статистика грамотности в Чикаго выглядит уныло. Примерно у трети взрослых жителей города образовательный уровень очень низкий, а это значит, что они не могут составить заявление о приеме на работу, прочесть указатели или разобраться, на какой остановке линии «Л» им выходить. А помочь детям с уроками – и вовсе не выполнимая задача.

У нищеты разные лица, но все одинаково мрачные.

Старухи, спящие свернувшись в клубок на скамейках в городских парках. Все их немногочисленное имущество сложено в тележку, украденную из супермаркета. Пропитание эти несчастные добывают, роясь в городских помойках в поисках объедков.

Мужчины, в морозные январские дни сидящие прямо на тротуаре, привалившись к стенам чикагских небоскребов. Несмотря на неудобные позы, они крепко спят, прислонив к себе картонные таблички: «Помогите ради бога. Нет денег на еду».

Дома, в которых живут нищие, находятся в ужасающем состоянии, и расположены они в опасных, криминальных районах. В лучшем случае эти люди отказывают себе в продуктах, в худшем – голодают. Они вынуждены обходиться без элементарной медицинской помощи, даже прививки для них – непозволительная роскошь. Их дети учатся в школах, не получающих надлежащего финансирования. Большинство ребят в таких учреждениях трудные, с серьезными проблемами в поведении, здесь процветает насилие. А еще такие дети, по статистике, очень рано начинают сексуальную жизнь, и таким образом процент населения, живущего в нищете, неуклонно пополняется. Девочки-подростки рожают слабых младенцев со слишком низким весом, которые не получают ни медицинской помощи, ни прививок. Дети болеют и голодают.

Больше всего нищих среди чернокожих и латиноамериканцев, однако от этой беды не защищен никто, включая белую девушку с младенцем. Все эти соображения вихрем проносятся в голове. Решаю, как поступить. Подойти к девушке? Сесть в поезд? Подойти… сесть… подойти…

Но тут, к моему удивлению, девушка заходит в вагон. Успевает проскользнуть внутрь за несколько секунд до того, как раздается сигнал, предупреждающий, что двери вот-вот закроются. Я спешу следом, гадая, куда мы едем – девушка, ребенок и я.

Вагон переполнен. Какой-то мужчина любезно уступает свое место девушке. Та молча опускается на металлическое сиденье рядом с человеком в строгом деловом костюме и длинном черном пальто. Тот косится на младенца, будто перед ним марсианин. По дороге на работу каждый занят своим делом. Одни разговаривают по мобильным телефонам, достают ноутбуки и прочие гаджеты. Другие читают книги, газеты или рабочие бумаги. Третьи потягивают кофе и смотрят в окно на пасмурный горизонт, но в такую погоду трудно что-то разглядеть. Девушка осторожно достает ребенка из рюкзака-кенгуру и разворачивает розовое шерстяное одеяльце. Как ни удивительно, под ним младенец остался сухим. Поезд между тем подъезжает к станции Армитедж. Проносимся так близко к кирпичным зданиям и домам на три-четыре квартиры, что, должно быть, у жильцов в кухонных шкафах подскакивает посуда, а грохот заглушает телевизор. И так каждые несколько минут, весь день до поздней ночи. Оставляем позади Линкольн-Парк и направляемся в Старый город. За время пути ребенок успокаивается. К явному облегчению других пассажиров, пронзительный плач сменяется тихим хныканьем.

К сожалению, протиснуться к девушке не могу, поэтому приходится стоять гораздо дальше, чем хотелось бы. Стараясь сохранять равновесие в покачивающемся вагоне, высматриваю ее между пассажирами и их портфелями. Ловлю взглядом то белую щечку младенца, раскрасневшуюся от плача, то впалую щеку матери. Белый комбинезончик, соска, которую жадно сосет ребенок, и застывший взгляд девушки. Какая-то женщина проходит мимо и замечает:

– Какая хорошенькая малышка!

Девушка выдавливает улыбку. Сразу становится заметно, что улыбается она редко. Сравниваю ее с моей Зои. Да, эта девушка определенно старше – во взгляде столько горечи и ни следа детской впечатлительности. Не говоря уже о младенце. Хочется верить, что Зои до сих пор думает, будто детей приносит аист. Но рядом с бизнесменом девушка кажется совсем ребенком. Волосы подстрижены неровно – с одной стороны до плеча, с другой короче. Цвет тускло-коричневый, как на старой пожелтевшей фотографии с эффектом сепии. Кое-где виднеются выкрашенные в рыжий цвет пряди. Глаза сильно накрашены, но из-за дождя тушь размазалась. На лоб падает длинная, словно выполняющая роль защитного заслона, челка.

Замедляя ход, поезд въезжает в Луп. Дорога начинает изгибаться и поворачивать. Девушка снова укутывает ребенка в розовое шерстяное одеяльце, потом сажает в рюкзак-кенгуру. Значит, выходить они будут раньше меня. Так и оказалось – девушка покидает вагон на станции Ван Бёрен. Смотрю в окно, стараясь не потерять ее в толпе спешащих прохожих, всегда заполняющих улицы в это время дня.

Однако мои попытки не увенчались успехом, и вскоре девушка с ребенком скрывается из виду.

Крис

– Как дела? – спрашивает Хайди, стоит мне войти в дверь.

Меня встречает сильный запах тмина, голос диктора новостей с кабельного канала, доносящийся из гостиной, и орущая из другого конца коридора стереосистема Зои. По телевизору рассказывают о рекордной норме осадков, парализовавшей Средний Запад. Все вещи, висящие и стоящие возле двери, одинаково мокрые – пальто, зонты, обувь. Пополняю коллекцию мокрых вещей собственными и мотаю головой, как отряхивающаяся собака. Войдя на кухню, чмокаю Хайди в щеку – скорее в силу привычки, чем из желания проявить нежность.

Хайди уже переоделась в пижаму – красную, фланелевую, в шотландскую клетку. Медные локоны – это ее натуральный цвет – из-за дождя лежат не так пышно, как обычно. Контактные линзы Хайди сняла и заменила очками.

– Зои! – кричит жена. – Иди ужинать!

Вряд ли дочка услышит призыв из-за закрытой двери своей комнаты в другом конце коридора, да еще и сквозь оглушительный вой любимого бойз-бенда.

– Что на ужин? – спрашиваю я.

– Чили. Зои!

Люблю чили, но в последнее время Хайди подает это блюдо исключительно в вегетарианском варианте, причем кладет в него не только обычную и черную фасоль, нут и тмин, но и готовит, как она ее называет, «вегетарианскую говядину», чтобы создать впечатление, будто мясо в тарелке есть, и при этом ни одна корова не пострадала. Хайди достает из шкафчика миски и накладывает в них чили. Жена не вегетарианка, но когда две недели назад Зои наотрез отказалась есть мясо, потому что в нем слишком много жиров, Хайди решила, что в ближайшее время наша семья перейдет на овощной рацион. С тех пор мы успели отведать вегетарианский рулет, спагетти с вегетарианскими фрикадельками и вегетарианские сэндвичи с говядиной. Ни кусочка мяса.

– Давай я ее позову, – предлагаю я и шагаю по узкому коридору нашей квартиры. Стучу в вибрирующую от громкой музыки дверь и с любезного разрешения дочери просовываю голову в ее комнату. Сообщаю, что пора ужинать. Зои отвечает, что сейчас придет. Дочка лежит на кровати с балдахином и что-то строчит в желтой тетради – той самой, вся обложка которой оклеена вырезанными из журналов фотографиями кумиров подростков. Как только вхожу, Зои поспешно захлопывает тетрадь и тянется за небрежно отброшенными в сторону обучающими карточками по социологии.

Про вегетарианское мясо не упоминаю. Направляюсь в нашу с Хайди спальню, чтобы переодеться в домашнее. На ходу начинаю ослаблять галстук и едва не спотыкаюсь о кошку.

Вскоре все мы сидим за кухонным столом, и опять Хайди спрашивает, как у меня дела.

– Хорошо, – отвечаю я. – А у тебя?

– Терпеть не могу фасоль, – объявляет Зои, зачерпнув ложкой чили и тут же брезгливо роняя обратно в тарелку.

Звук телевизора в гостиной приглушен, и все же взгляды наши невольно устремляются к нему. Стараемся прочитать вечерние новости по губам диктора. Зои небрежно разваливается на стуле и отказывается есть. Дочка – вылитая Хайди. То же круглое лицо, вьющиеся волосы и карие глаза. Не говоря уже о губках бантиком и россыпи веснушек на вздернутом носике. Похожи как две капли воды.

– Что нового? – спрашивает Хайди.

Едва удерживаюсь, чтобы не состроить гримасу. Самому говорить о работе не хочется, а истории Хайди про беженцев из Судана, старающихся получить политическое убежище, и взрослых людей, не умеющих читать, сильно портят настроение. Лучше уж посидеть молча, глядя на экран телевизора и пытаясь угадать, что говорит диктор.

Однако послушно рассказываю Хайди, как разговаривал по телефону с клиентом, желающим собрать полную информацию об объекте инвестирования, как составлял договор купли-продажи, как вынужден был в три часа ночи беседовать по конференц-связи с клиентом из Гонконга. Потихоньку выскользнул из спальни и прокрался в кабинет, а закончив разговор, принял душ и отправился на работу. Хайди и Зои еще видели десятый сон.

– Завтра утром еду в Сан-Франциско, – напоминаю я.

Хайди кивает:

– Помню. Надолго?

– На один день.

Потом спрашиваю, как дела у нее, и жена рассказывает про молодого человека, иммигрировавшего из Индии в США полтора месяца назад. Он жил в трущобах Мумбай.

– В Дхарави. Это одни из самых огромных трущоб в мире, – объясняет Хайди. – Представляешь, зарабатывал меньше двух американских долларов в день.

Потом принимается рассказывать, как там обстоит дело с туалетами. Оказывается, их мало, и расположены они далеко друг от друга. Чтобы не стоять в очередях, большинство местных жителей попросту ходят в речку.

Молодого человека зовут Аакар, и Хайди помогает ему освоить нашу грамматику. Задача не из легких.

– Английский выучить очень сложно, – в который раз повторяет Хайди.

– Знаю, – отвечаю я.

Такой уж человек моя жена – у Хайди душа болит за всех несчастных и обездоленных. Когда делал ей предложение, находил это качество очень милым и просто восхитительным, но после четырнадцати лет брака слова «иммигрант» и «беженец» вызывают только раздражение. Главным образом потому, что не могу избавиться от ощущения, будто о них жена заботится больше, чем обо мне.

– А у тебя как день прошел, Зои? – спрашивает Хайди.

– Полный отстой, – ворчит дочка, откинувшись на спинку стула и глядя на чили с таким видом, будто на ужин ей предложили полную тарелку собачьего дерьма.

Смеюсь про себя. Ну, хоть кто-то из нас ответил честно. Хочу забрать свои слова обратно. Мой день тоже полный отстой.

– Отстой? А что случилось? – спрашивает Хайди.

Люблю, когда жена употребляет жаргонные выражения. В ее устах они звучат неестественно и поэтому забавно. По своей инициативе Хайди произнесла бы это слово, только если бы речь зашла об отстоявшемся осадке.

Потом жена спросила:

– Почему не ешь чили? Слишком острое?

– Сказала же – терпеть не могу фасоль.

Пять лет назад Хайди принялась бы рассказывать дочке про голодающих детей в Индии, Сьерра-Леоне и Бурунди. Но сейчас заставить Зои съесть хоть что-то – уже большое достижение. Одни продукты она «терпеть не может», в других слишком много жира – например, в мясе. Поэтому теперь вся семья по ее милости довольствуется «вегетарианской говядиной».

В стоящем на полу у двери портфеле звонит мобильный телефон. И Хайди, и Зои поворачиваются в мою сторону, гадая, не умчусь ли я посреди ужина вести важные переговоры в кабинет. Вообще-то раньше в этой комнате была третья спальня, но мы решили переоборудовать ее в мой кабинет, когда стало ясно, что больше детей у нас с Хайди не будет. До сих пор, когда жена туда заходит, замечаю, каким взглядом она окидывает офисную мебель – стол, книжные полки, мое любимое кожаное кресло. Видимо, представляет на их месте кроватку, пеленальный столик и обои с веселыми африканскими зверушками.

Хайди всегда мечтала о большой семье. Но, к сожалению, не получилось.

Даже когда ужин совсем короткий, редко удается поесть спокойно – обязательно раздастся противное треньканье мобильника. Иногда отвечаю, иногда нет – зависит от обстоятельств. Главным образом от того, какой сегодня день, какое у меня настроение и – что гораздо важнее – какое настроение у Хайди. Ну и, конечно, от того, может ли это быть что-то срочное. Сегодня вечером демонстративно набиваю полный рот чили, и Хайди улыбается – похоже, в знак благодарности. Улыбка у Хайди очаровательная – очень милая, добрая и располагающая. А главное, каждый раз искренняя – идет изнутри, а не просто расцветает на губах. Когда Хайди улыбается, вспоминаю нашу первую встречу на благотворительном балу. Хайди была одета в кружевное винтажное платье без бретелек. Красное. И помада под цвет. Хайди тогда была просто картинка. Да что там картинка – шедевр! Тогда она еще училась в колледже, а в благотворительной организации проходила стажировку. Теперь Хайди этой организацией практически управляет. В те счастливые деньки мог не спать всю ночь, а вздремнув часика четыре, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Тридцатилетние казались глубокими стариками, а о том, какой будет моя жизнь, когда стукнет тридцать девять, даже не задумывался.

Хайди считает, что я слишком много работаю. Да, семидесятичетырехчасовая рабочая неделя для меня норма. Бывает, домой возвращаюсь только в два часа ночи. Или весь вечер и всю ночь просиживаю, запершись в кабинете, и разбираюсь с делами только к рассвету. Телефон звонит в любое время суток, будто я врач, лечащий тяжелобольных пациентов, а не менеджер, специализирующийся на слияниях и поглощениях. Но Хайди работает в некоммерческой организации. Только один из нас зарабатывает достаточно, чтобы мы могли позволить себе квартиру в районе Линкольн-Парк, оплатить обучение Зои в дорогой частной школе и еще откладывать на колледж.

Телефон перестает звонить, и Хайди снова поворачивается к Зои. Все-таки хочет узнать подробнее, как у дочки прошел день. Оказалось, миссис Питерс, учительница географии в седьмом классе, сегодня не пришла, и заменяла ее полная… Зои поспешно осекается, подыскивая более уместное слово, чем выражения, которых нахваталась от трудных подростков. Наконец находит – зануда.

– Почему зануда? – спрашивает Хайди.

Избегая встречаться с матерью взглядом, Зои уставилась в тарелку с чили.

– Откуда я знаю? Зануда, и все.

Хайди отпивает маленький глоток воды. На лице выжидательное, вопросительное выражение. С таким же видом Хайди ждала, когда я в подробностях расскажу о разговоре с клиентом в три часа ночи.

– Она что, была вредная?

– Нет, не очень.

– Слишком строгая?

– Нет.

– Слишком… страшная? – вставляю я, пытаясь разрядить обстановку.

Привычка Хайди постоянно задавать вопросы иногда создает в доме напряженную атмосферу. Хайди убеждена: если у ребенка внимательная мать – даже слишком внимательная, – в тяжелый подростковый возраст он вступит с уверенностью, что его любят. Однако сам я помню, что в «тяжелом подростковом возрасте» только и думал, как бы сбежать от родителей. Чем больше настойчивости они проявляли, тем больше я отдалялся. Но Хайди набрала в библиотеке психологических книг о стадиях развития ребенка, любящем воспитании и секретах счастливой семьи. Жена твердо решила, что должна все сделать правильно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное