Мэри Дирборн.

Эрнест Хемингуэй. Обратная сторона праздника. Первая полная биография



скачать книгу бесплатно

Эрнест и Хэдли провели с Макалмоном и Стратерами лишь пару вечеров, когда вернулся Эзра, и Хемингуэи отправились в пешеходную экскурсию по местам, связанным с Малатестой. Эрнест проявил особый интерес к полям сражений, где разворачивались военные кампании кондотьеров. Хэдли вспоминала: «Это был… поход с рюкзаками за спиной, мы доставали из мешков еду на каком-нибудь склоне – местный сыр, фиги и вино – и ели». У Сирмионе пары разошлись; Эрнест и Хэдли отправились в Кортину кататься на лыжах. Там Эрнеста настигла телеграмма Джона Боуна из «Стар» с сообщением, что редакция намеревается отправить его на месяц в оккупированный французами Рур, немецкий промышленный центр. Эрнест согласился приехать только на десять дней и оставил Хэдли в Кортине. Он заехал ненадолго в Париж, чтобы получить визу и необходимые для поездки в Германию письма, что было в особенности сложно. Потом сел на поезд, направляющийся в Страсбург. Хемингуэй написал десять статей для «Стар» о франко-немецких отношениях и оккупации Рура, но три из них были отправлены из Парижа. Он был не особенно проницательным в отношении оккупации и кризиса, связанного с военными репарациями. В самом деле, это будет его последняя длительная командировка за границу в качестве корреспондента «Стар», потому что после того, как лето кончилось, Эрнест и Хэдли вернулись в Торонто, где у Хэдли родится ребенок, и Эрнест будет работать в газете полный рабочий день. Они предпочли, чтобы ребенок родился поближе к США. Эрнест, видимо, считал, что, будучи новоиспеченным одомашненным семьянином, он должен работать полный рабочий день.

* * *

Летом 1923 года Хемингуэй открыл для себя Испанию и узнал о корриде – боях быков; открытие изменило его жизнь. Дифирамбы Испании и боям быков пел Майк Стратер в Рапалло, причем Эрнест уже слышал о корриде от Гертруды Стайн, которая сама была в некотором роде aficionada [исп. поклонница. – Прим. пер.]. (Она написала стихотворение, включенное в сборник «География и пьесы» 1922 года, «Я должна написать историю Белмонте» о матадоре Хуане Бельмонте, которое Эрнест прочитал.) В собственной, весьма значительной книге о корриде, «Смерть после полудня» (1932), Хемингуэй признается, что слышал, как Стайн говорит о матадоре Хоселито, и видел фотографии ее и Токлас на корриде. Ссылаясь на зверское обращение греков с вьючными животными, он добавил, что не хочет видеть раненых лошадей – которых быки часто потрошили во время боя.

Теперь, оглядываясь назад, Хемингуэй анализировал, почему считает важным на этом этапе своей жизни увидеть корриду. Его замечания чрезвычайно проницательны и, как часто бывает, довольно точны: «Единственное место, где можно видеть жизнь и смерть, вернее сказать, смерть насильственную, это арена для боя быков, и я страстно желал попасть в Испанию, где смог бы изучить сей феномен подробнее. Я учился писать на простейших вещах, а насильственная смерть как раз и есть одна из самых незамысловатых и основополагающих вещей» («Смерть после полудня») [не нашла, кто переводчик. – Прим.

пер.]. Возможно, именно сейчас, в ретроспективе, мы считаем замечания Хемингуэя точными, потому что уже привыкли к мысли – читая нашего Хемингуэя, – что писатель, изображающий жизнь наиболее просто и фундаментально, отталкивается от пристального наблюдения и изучения насильственной смерти. В то время, когда Хемингуэй писал, такое никоим образом не было обычным явлением. Можно утверждать, что он прекрасно осознавал противоречивость своих аргументов, и потому и напишет полноценную книгу (и потом еще одну, «Опасное лето») на эту тему. Есть нечто странное в том, чтобы связывать насильственную смерть с литературной работой; это говорит о примечательных чертах характера Хемингуэя. Эрнест говорил о корриде Биллу Хорну: «Это все равно что сидеть в кресле зрителя на поле брани, при том, что с тобой ничего не случится».

Боб Макалмон, с кем Эрнест провел немного времени после того, как вернулся в мае в Париж, собирался поехать в Испанию. В своих мемуарах о том времени, «Гении вместе», написанных десятилетие спустя, Макалмон признается, что он, Эрнест и Билл Берд разговаривали о поездке на неделю, а потом договорились, что Эрнест и Боб поедут вместе, а Берд присоединится к ним в Мадриде, в первые две недели июня. По ходу дела стало ясно, что счета будет оплачивать Макалмон.

Макалмон был алкоголиком, но и Эрнест мог не уступать ему (о привычках Берда сообщений нет). Они уже успели «хорошо залиться виски», когда сели на поезд. В какой-то момент по пути в Мадрид произошел случай с мертвой собакой, знакомый всем, кто читал биографию Хемингуэя. Макалмон рассказал об этом случае в «Гениях вместе». На сортировочной станции поезд остановился рядом с вагоном-платформой, стоявшей у соседнего перрона. На платформе лежал труп собаки, кишащий личинками. Макалмон отвернулся, а «Хемингуэй пустился в рассуждение о столкновении с реальностью», как писал Макалмон. Эрнест сообщил Бобу, что на войне он видел сложенные в кучу человеческие трупы, которых точно так же поедали личинки. Он советовал смотреть на труп собаки бесстрастно и с научной точки зрения. Эрнест объяснял, что их поколение должно приучить себя к лицезрению суровой действительности. Макалмон продолжил рассказ и добавил, как Эрнест спросил его: «Черт побери, Мак, ты пишешь как реалист. Ты хочешь, чтобы мы считали тебя романтиком?» Свой рассказ Макалмон завершал замечанием, что «с проклятьями» ушел в вагон-ресторан: он и сам видел много трупов, съеденных личинками, и ему не было нужды смотреть на мертвую собаку во имя литературы.

Саркастические рассуждения Макалмона вводят в соблазн, хотя почти во всех рассказах об этом инциденте аргументы Хемингуэя рассматриваются как предпочтительные. Но опять же, лишь с точки зрения современного читателя. Если учесть то, что мы знаем, как бесстрашно Хемингуэй смотрел смерти в глаза, соблазнительно видеть, как он торжествует над пресыщенным цинизмом Макалмона во имя высшей истины. Случившееся стало как бы знаком всего того, что они увидели в Испании: Эрнест оказался единственным из троих мужчин, кто смог по-настоящему оценить глубокую трагедию корриды и ее значение не только с точки зрения ощущений, но и искусства.

Эрнест каким-то образом угадал, в какой гостинице Мадрида остановились матадоры со своей квадрильей. Здесь к ним присоединился Берд. Друзья посмотрели несколько новильяд [исп. бой молодых быков. – Прим. пер.] в Мадриде и затем отправились в Севилью, где посетили первый настоящий, полноценный бой быков, или корриду. Несмотря на то что Хемингуэй так и не смог в точности передать, чем его беспокоила реакция Макалмона на севильский бой быков, он много об этом раздумывал и все еще пытался это понять восемь лет спустя, когда включил описание реакции Макалмона в «Смерть после полудня». Макалмон, которого он называет X.Y., стал одним из «индивидуумов», наблюдавших за боями быков:

X.Y. – 27 лет; американец; образование высшее; в детстве катался на лошадях на ферме. На первый в жизни бой быков прихватил с собой фляжку бренди, на арене несколько раз из нее отпивал. Когда бык атаковал пикадора и врезался в лошадь, издал хриплый всхлип, глотнул бренди – и так повторялось затем всякий раз. Произвел впечатление человека, падкого на острые ощущения. Усомнился в искренности моей любви к корриде. Заявил, что это «всего лишь поза». Сам никакого энтузиазма к бою быков не испытывал и не верил, что на это кто-либо способен. До сих пор считает, что все лишь прикидываются искренними любителями. Не испытывает интереса к каким бы то ни было видам спорта. К азартным играм равнодушен. Отдых и работа: выпивка, ночная жизнь и сплетни. Пишет. Путешествует. [Не нашла имя переводчика этой книги. – Прим. пер.]

Презрительное отношение Хемингуэя читается безошибочно.

Серьезная напряженность[21]21
  Почти все биографы Хемингуэя обращают внимание на бисексуальность Макалмона в этом контексте. Кеннет Линн, например, задавался вопросом, мог ли Макалмон раздражать Эрнеста своим вниманием к гомосексуалистам, которых они встречали на улицах испанских городов.


[Закрыть]
между двумя мужчинами обнаружилась из-за противоположных реакций на глубокие переживания или способности выносить сильные ощущения – а также из-за сексуальности Макалмона. Потом Макалмон поделится с йельским профессором, доктором наук, ученым Норманом Холмсом Пирсоном (с кем он познакомился через Брайхер) некоторыми деталями, почти наверняка выдуманными, о том, будто бы Хемингуэй приставал к нему в гостиничном номере в ту поездку, притворившись, что ему приснился сон: «[Во сне Хемингуэя] я был Викки, пышнотелой, грубой, красивой проституткой, которую мы видели в кабаре предыдущим вечером».

Макалмон, несомненно, сфабриковал рассказ о скрытой гомосексуальности Эрнеста, когда писал Пирсону в 1952 году, может быть потому, что ему надоели расспросы о сексуальных предпочтениях Хемингуэя за прошедшие тридцать лет. И все же трудно избежать ощущения, что именно сексуальные токи способствовали напряженности между двумя мужчинами во время поездки в Испанию. Во-первых, Макалмона привлекали и женщины, и мужчины (например, его жена Брайхер). Как заметил один современник: «Ясно, что он был вовсе не тот нетрадиционал, чьи склонности формируют личность целиком». Вероятнее всего, эта тема вообще возникла не потому, что кто-то из них как-то приставал к другому, а просто потому, что они оба были красивыми мужчинами и нравились гомосексуалистам, вращались в среде, в которой гомосексуализм был распространен, или потому, что оба в свое время всерьез рассматривали возможность вступления в отношения с гомосексуалистом старшего возраста ради карьеры.

Другая сложность связана с тем, что счета оплачивал Макалмон и Эрнесту это было не особенно приятно. Какой бы ни была причина, напряженность между Хемингуэем и Макалмоном была, и ее заметил, только приехав, Билл Берд. Потом он признается, что Эрнест разговаривает с Бобом «все время брюзжа», тогда как Макалмон в присутствии Эрнеста вел себя безразлично и оставался очень спокойным. Кей Бойл в своем полифоническом и местами неприятном комментарии к рассказу Макалмона в позднейшем издании «Гениев вместе» сообщает о давнишнем замечании Билла Берда, сделанном ей насчет поездки в Испанию: «Хем сделал Боба козлом отпущения в ту поездку. Все счета оплачивал Боб, конечно… У Хема должны были быть бутылки «Джонни Уолкера», или любой другой марки, даже в Испании, и за счет Боба. Цена на них была достаточно высокой, чтобы разорить миллионера, а Боб никогда миллионером не был». Эта мелочность, сливающаяся с возмущением в адрес любого человека, который был щедр к нему, превратилась в болезненно повторяющийся шаблон, когда Эрнесту было двадцать с лишним лет.

Однако важнее, потому что это было теснее связано со сложной психикой Эрнеста и сложным подходом к творчеству, оказалось то, что у Эрнеста появился определенный собственнический инстинкт в отношении боев быков. Как писала Кей Бойл, Берд с горечью рассказывал: «Когда дело дошло до выбора мест на корриде, Хем отбросил непоколебимую честность и постарался занять хорошее место слева, у самой арены, ведь он «изучал искусство корриды», тогда как мы с Бобом, ничего в этом искусстве не смысля, могли с таким же удобством устроиться на дешевых местах на открытой трибуне».

Вместе с Бердом и Макалмоном Хемингуэй посетил бои быков, не считая Мадрида и Севильи, в Ронде, Гранаде, Толедо и Аранхуэсе. В июле Эрнест вернулся в Испанию с Хэдли, опять ради корриды. Они отправились в Памплону на фестиваль Сан-Фермин, который начинался 6 июля – это был праздничный день для всех aficionados. Каждое утро по улицам Памплоны быки неслись к арене, сопровождаемые группой шумных молодых людей в синих рубахах с красными носовыми платками, обвязанными вокруг шеи. Празднества – еда, напитки, музыка и танцы в кафе и на улицах – длились весь день, бои начинались после полудня. Июльские дожди задержали праздник, испортив всем настроение, однако ожидание было доведено до крайней степени возбуждения. Когда началась коррида, Хэдли почувствовала облегчение (как и Эрнест) оттого, что ей не трудно смотреть на происходившее на арене; она приносила с собой вязание и во время в особенности мерзких интерлюдий переключалась на него. В «Смерти после полудня», в разделе, посвященном описанию реакции зрителей на бои быков, где Макалмон был обозначен инициалами «X.Y.» и обрисован как человек, с подозрением относящийся к любителям-позерам, Хэдли упоминается под именем «миссис Э.Р.», любимым писателем которой (как и Хэдли) был Генри Джеймс. Эрнест с удовлетворением отмечал, что «она вовсе не пугается происходящего с лошадьми; мало того, это ей пришлось по душе в качестве составной части корриды, от которой она также получила огромное удовольствие и даже стала ее сторонницей и защитницей». Вместе с мужем Хэдли наблюдала и изучала стиль и мастерство каждого матадора, оценивала тонкости боя, которые Эрнест схватывал с потрясающей скоростью.

К тому времени, когда они уезжали из Памплоны, Эрнест стал настоящим aficionado и не мог больше говорить ни о чем другом. Его описания увлекли некоторых друзей, и они выразили желание отправиться в будущем в Испанию, особенно на июльскую фиесту в Памплону, вместе с Хемингуэями. Другие быстро устали от его энтузиазма. Макалмон заметил, что Эрнест, который, идя по улице с товарищем, вел энергичный бокс с тенью, теперь, скорее всего, будет вести бой с тенью быка, размахивать воображаемым плащом и демонстрировать, как воображаемая шпага входит в лопатку воображаемого быка. Как и многие другие туристы, совершившие захватывающее открытие, он был охвачен энтузиазмом и вместе с тем не хотел делиться впечатлениями. Вскоре у Эрнеста развился совершенно собственнический инстинкт ко всему, что касалось корриды. Замещая отсутствующего редактора журнала «Трансатлантик ревью», который жадно читали парижские эмигранты, он напишет о фестивале Сан-Фермине: «Чем меньше о нем будут знать, тем лучше», потому что почти все, «кто заслужил быть в Памплоне», побывали там. «Чем больше людей, считающих, что это ужасный, жестокий, унизительный пережиток прошлого и т. п., тем лучше». Неясно, какой аудитории он адресовал подобные наблюдения.

Тем временем Хемингуэй работал еще над несколькими «штучками», или виньетками, тщательно перерабатывая то, что он опубликовал в «Литтл ревью» в феврале. Некоторые виньетки описывали бои быков, в их числе одна – смерть матадора Маеры (Эрнест видел его в Памплоне), в которой смешались факты и вымысел (поскольку Маера был ранен и убит быком только в следующем году). После того как ранние виньетки принял «Литтл ревью», Эрнест озаглавил их «В наше время» – взяв эти слова из Книги общей молитвы: «Даруй мир в наше время, Господь» – и сказал Берду, что хочет оставить название.

Бердовский сборник в «Три маунтинс» должен был выйти в том же году, и тогда же из типографии Макалмона пришли гранки «Трех рассказов и десяти стихотворений» для «Контакт эдишнс». Застолбив, таким образом, издание прозы и поэзии, Эрнест начал отсылать виньетки Берду. В августе Эрнест получил сброшюрованные экземпляры «Трех рассказов и десяти стихотворений» и остался доволен внешним видом книги – она была тоненькой, карманного формата, с напечатанными на лицевой обложке названиями рассказов и стихотворений. Хемингуэй с восторгом рассказывал о «Контакт эдишнс» своему старому другу Биллу Хорну как о «той же банде, что издала Улисса». Однако поначалу критики встретили книгу молчанием; редкие рецензии начнут появляться только осенью. Впрочем, рецензию пообещала написать Гертруда Стайн, поэтому Эрнест был полон надежд.

Хемингуэи должны были отплыть в Торонто 17 августа, но отправление судна было задержано больше чем на неделю. Живот у Хэдли стал огромным, часто она чувствовала себя нехорошо, но им удалось купить билеты на боксерский матч и пару раз сходить на скачки, которые стали их любимым времяпрепровождением во Франции. Хемингуэи совершали обход своей парижской вселенной. Сильвия Бич из «Шекспир и компания» одолжила им 100 долларов и передала несколько экземпляров «Улисса», которые они согласились провезти тайком в Штаты. Потом они заехали в студию к Паунду. Эзра отдал Хэдли домашнюю мужскую куртку из бархата и парчи (которую она будет носить много лет вместо халата, отвел ее в сторонку и сказал: «Что ж, можем попрощаться с тобой здесь и сейчас, потому что [ребенок] полностью изменит тебя». Эрнест опасался, что то же самое произойдет и с ним.

* * *

Хемингуэй отправил Паунду первое письмо из нового дома в Торонто со словами: «Хуже и быть не могло», ссылаясь на все «эти штуки насчет Америки, Тома Микса, Дом и Приключения в поисках красоты». Его непосредственный руководитель в «Стар», Гарри Хиндмарш, помощник редактора «Дейли стар», сделал его работу почти невозможной. Во Франции Эрнест работал под руководством Герберта Кранстона, редактора «Стар уикли», и был на хорошем счету у Джона Боуна, главного редактора ежедневного издания. Но Хиндмарш, по всей видимости, решил унижать Эрнеста тривиальными задачами, мог вызвать его среди ночи и скоро стал проклятием Хемингуэя.

Хэдли писала родителям мужа, Эду и Грейс, о сверхурочной работе Эрнеста: «Столько разъездов, нет времени спать, бесконечные маловажные задания». Молодой репортер Морли Каллаган, отмечавший «приятность улыбки [Эрнеста] и чудесную доступность», вспоминал, что был «потрясен», когда просмотрел перечень заданий и увидел «пустяковые» события, которые Эрнесту нужно было освещать: «просто мусор».

Эрнест и Хэдли почти три недели прожили в отеле, прежде чем нашли квартиру в доме под № 1599 на Батерст-стрит. Даже в тот момент Эрнест находился за городом в командировке и не мог заняться переездом. В тесной квартирке с окнами, выходящими на овраг, очень красивый в осенней листве, была спальня с раскладной кроватью, кухонька и гостиная. Ребенок должен был появиться в начале октября, но Эрнест сказал об этом Эду и Грейс лишь в сентябре. Хэдли объясняла, что будущие родители не хотели быть причиной их волнений и умоляли Хемингуэев отнестись с пониманием к тому, почему от Эрнеста известия приходили нечасто.

Пятого октября Эрнест уехал в шестидневную командировку в Нью-Йорк. Он должен был освещать приезд бывшего премьер-министра Дэвида Ллойда Джорджа в США и доехать вместе с ним на поезде до Торонто и после отправиться в поездку по Канаде. Это означало, что Эрнест наверняка пропустит рождение своего ребенка. Когда 10 октября он вернулся в Торонто, один из сотрудников «Стар» встретил Эрнеста у поезда и сообщил, что Хэдли родила сына, но не мог ничего рассказать о ее состоянии. Эрнест помчался к ней. К тому времени Хэдли почти восстановилась – роды продлились меньше трех часов – и успокоилась. А вот Эрнест сломался. «Эрнест пришел на следующий день около девяти утра и плакал – был напуган, бедняжка, – с ним обошлись не слишком мягко, и еще он сокрушался оттого, что его отправили на задание именно в этот момент». Хэдли сказала Изабель Симмонс (Годолфин), что он «полностью сломлен от усталости и напряжения», хотя и «собрался с духом» и «был таким милым, каким, как мы с тобой знаем, он может быть». Конечно, Эрнест был разбит из-за волнений и бурной радости – и усталости, конечно, и из-за гнева на босса. Но быть может, упадок сил и тревога были связаны с исключительным вниманием, которое уделялось Хэдли и новорожденному.

Они назвали мальчика Джон Хэдли Никанор – Никанор в честь матадора Никанора Вильяльты – и сообщили Изабель Симмонс, что он «просто чудо», у него глаза и нос Эрнеста и копна темно-каштановых волос. Эрнест рассказал, что, когда ребенка кормят, «он шумит, как маленький поросеночек», и заметил: «Он идеальный, а тело очень красивое». Они стали называть его Бамби, потому что он «казался круглым и прочным».

Эрнест и Хэдли начали строить планы покинуть Торонто и вернуться в Париж, когда Хэдли с ребенком была еще в больнице. Эрнест вернулся в редакцию, и Хиндмарш стал распекать его за то, что тот не заехал в контору прежде, чем ехать в больницу. И тогда Эрнест окончательно решил уехать. К счастью, в конце октября его перевели в редакцию «Стар уикли». Здесь он вновь стал писать статьи, во многом отталкиваясь от своих европейских впечатлений; он написал статьи о корриде и ловле форели в Испании, Германии и Швейцарии. После того, как они договорились о дате отъезда – 1 января, – он разразился потоком заметок и писал обо всем – от ночной жизни Европы до букмекеров в Торонто. Он выдал три совершенно поверхностные статьи о том, как празднуют Рождество в Швейцарии, Италии и Франции.

Хемингуэй не имел никакой возможности уделять время собственному творчеству, и пропасть между парижской жизнью и тяжестью журналистской работы стала казаться почти сюрреалистичной. Он беспокоился о своем душевном состоянии и о том, какое влияние это может оказать на литературную работу. Он написал Паунду: «Почувствуй, насколько я полон ненависти и как чертовски, сучески, тошнотворно устал, будто все, что я делаю, не будет иметь никакой ценности». Эрнест официально уволился с работы в декабре и забрал последний гонорар накануне Нового года. Ходили несколько легенд о том, как Эрнест уволился и отомстил Хиндмаршу – может быть, потому, что коллеги-журналисты с удовольствием представляли противостояние. Хиндмарша не любил никто.

На Рождество Эрнест ненадолго съездил в Оак-Парк. Радость семьи от встречи с сыном и братом, которого они так давно не видели, была немного испорчена разочарованием оттого, что Хэдли и Джон Хэдли Никанор не приехали. Эд Хемингуэй сказал Эрнесту: «Мне хочется убежать отсюда в Торонто и Нью-Йорк, чтобы посмотреть на него. Жаль, что не предоставился шанс». Хэдли и Эрнест украдкой покинули квартиру на Батерст-стрит, потому что им пришлось нарушить арендный договор. Даже будучи новоиспеченным родителем и безработным писателем, Эрнест, похоже, с огромным облегчением стряхнул прах со своих ног и 14 января взошел на борт парохода «Антония», направляющегося во Францию.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19