Айрис Мердок.

Лучше не бывает



скачать книгу бесплатно

Iris Murdoch

The nice and the good

Copyright © Iris Murdoch, 1968

All rights reserved

© Е. Шварц (наследник), перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

Супругам Сесил, Рейчел и Дэвиду



1

Не так уж часто главе департамента, спокойно работающему у себя в кабинете на Уайтхолле, доводится услышать близкий и не оставляющий сомнений в его происхождении звук – грохот револьверного выстрела.

В это мгновение ленивый толстяк по имени Октавиен Грей («совершенная сфера» – так называла его жена) медленно выводил аккуратным мелким почерком на белой служебной бумаге затейливую фразу, одновременно наслаждаясь приятным, наводящим сонливость послевкусием выпитого за ланчем отличного бургундского. И вдруг – выстрел.

Октавиен выпрямился, потом встал. Сомнений не было. Выстрел прогремел совсем рядом, в этом же здании. Он ни с чем не спутал бы этот звук, хотя последний раз слышал его много лет назад в бытность свою солдатом. Его тело помнило этот грохот и напряглось в уже забытом ощущении противостояния ужасному и неизвестному.

Октавиен подошел к двери. Только отдаленный шум лондонских улиц нарушал тишину теплого, душного коридора. Он хотел крикнуть: «Что там? Что случилось?» – и не смог.

Он вернулся в кабинет и чисто инстинктивно направился к телефону – нити, связывавшей его с миром. Но тут же услышал – по коридору кто-то бежит.

– Сэр, сэр, случилась ужасная вещь!

В дверях стоял рыжий голубоглазый конторский курьер Макграт, губы розовели на побелевшем лице; его била дрожь.

– Убирайся. – Ричард Биран, один из подчиненных Октавиена, оттолкнув Макграта, вошел и закрыл за собой дверь.

– Ради бога, что это все значит? – спросил Октавиен.

Биран остался стоять, прислонившись к двери. Некоторое время он не мог отдышаться, а потом произнес, как всегда четко, своим высоким голосом:

– Послушайте, Октавиен, в это трудно поверить, но Рэдичи только что застрелился.

– Рэдичи? Силы небесные! Он мертв?

– Да.

Октавиен сел. Поправил белый лист на красной папке. Перечитал неоконченное предложение. Потом снова встал.

– Пойду… взгляну на него. – Он направился к двери, которую Биран распахнул перед ним.

– Полагаю, надо вызвать Скотленд-Ярд.

– Я уже взял на себя смелость сделать это.

Комната Рэдичи была этажом ниже. У закрытой двери собралась небольшая толпа. Безвольно опустив руки и открыв рты, люди внимали Макграту.

– Уходите отсюда, – сказал Октавиен. Они молча смотрели на него. – Возвращайтесь на свои места, – сказал он. Толпа стала медленно расходиться. – И вы тоже, – обратился он к Макграту.

Биран открыл дверь. Переступив порог, Октавиен увидел, что голова Рэдичи лежит щекой на столе.

Зайдя в кабинет, Биран запер дверь, но после минутного размышления снова отпер.

Покрытая красноватым загаром складка на шее Рэдичи наползла на белый крахмальный воротничок. Первое, о чем подумал Октавиен, – открыты ли у него глаза, но, чтобы это узнать, надо было нагнуться и заглянуть в лицо. Левая рука свисала почти до пола. Правая лежала рядом с оружием – старым армейским револьвером. Октавиен почувствовал, что нужно срочно взять себя в руки, сделать несколько медленных вдохов, собраться и вспомнить, кто он, собственно, такой. Ему доводилось видеть много мертвых тел, но летним днем на Уайтхолле, с этой наползающей на твердый воротничок складкой шеи, еще никогда.

Октавиен быстро напомнил себе, что он – начальствующее лицо, его долг – сохранять спокойствие и принимать решения.

– Кто его нашел? – спросил он Бирана.

– Я как раз проходил мимо двери, когда услышал выстрел.

– Полагаю, нет сомнений в том, что он мертв? – вопрос звучал зловеще и почти неприлично.

Биран ответил:

– Вне всякого сомнения. Взгляните на рану.

Октавиен подошел ближе. Обогнув стол с того боку, куда смотрел затылок Рэдичи, и перегнувшись через спинку стула, он увидел круглую дырку чуть правее небольшой ямки у основания головы. Довольно широкое темное отверстие с почерневшими краями. Немного крови из нее, не очень много, натекло за воротник.

– Очевидно, он выстрелил себе в рот, – сказал Биран, – пуля прошла насквозь.

Октавиен отметил аккуратную линию недавно подстриженных седых волос на теплой, беззащитной шее. Ему вдруг захотелось дотронуться до нее, прикоснуться к его пиджаку – осторожно, из любопытства, пощупать ткань. Перед ним было собрание не связанных уже между собой частей тела только что жившего человека, одежда, плоть. Наводящая ужас тайна отнятой жизни, внезапный распад живого человека на части, куски мертвой материи. У Рэдичи редко что получалось как следует, но тут он не подкачал.

Октавиен никогда не испытывал особой симпатии к Рэдичи. Он даже не слишком близко его знал. Рэдичи являл собой тип эксцентрика, какие всегда находятся в любом государственном учреждении. Обычно обладая высоким уровнем интеллекта, будучи подчас блестяще одаренными, они обнаруживают некую неправильность в оценках и суждениях и редко поднимаются по служебной лестнице выше начальника отдела. Считалось, что Рэдичи «слегка не в себе». Однако он был вполне доволен жизнью. Интересы его были широки. Он постоянно просил отгулы. Октавиен припомнил, что в последний раз он желал расследовать какой-то случай полтергейста.

– Он оставил записку?

– Во всяком случае, я не нашел, – сказал Биран.

– Совершенно не в его духе! – заметил Октавиен. – Рэдичи всегда неутомимо составлял подробнейшие отчеты. Думаю, сейчас приедет полиция и останется на весь день, и надо же – я как раз собирался уехать на выходные. – Почувствовав, что его голос вновь обрел глубину, он понял, что самое страшное позади. Теперь снова можно было стать холодным, деловым, в меру шутливым.

– Если хотите, я возьму их на себя, – сказал Биран. – Они, вероятно, будут фотографировать и все такое. Не забыть сказать им, что я притрагивался к револьверу. Я отодвинул его, чтобы заглянуть в лицо. Они найдут на нем отпечатки моих пальцев!

– Спасибо, но, думаю, мне лучше самому остаться. Бедняга, почему он это сделал?

– Не знаю.

– Он был обаятельным чудаком. Интересовался д?хами и привидениями.

– Не знаю, – повторил Биран.

– А может… Ну конечно, помните жуткую историю с его женой? Мне говорили, что он так и не оправился после ее смерти. Он стал, я заметил, впадать в депрессию… Вы помните этот ужасный случай в прошлом году?…

– Да, – сказал Биран. Он засмеялся коротким, напоминающим взвизгивание животного смехом. – Как это похоже на Рэдичи с его чертовски дурным вкусом – прийти на работу и застрелиться!


– Кейт, дорогая. – Октавиен звонил в Дорсет жене.

– Привет, милый. Как дела?

– У меня все хорошо, – сказал Октавиен, – но на работе случилась неприятность, так что я приеду только утром.

– Как же так, дорогой? Ведь Барби приезжает нынче вечером! – Четырнадцатилетняя Барбара была их единственным ребенком.

– Я знаю, это ужасно досадно, но ничего не поделаешь. Здесь сейчас полиция и вообще полный кавардак.

– Полиция? Что случилось? Что-нибудь ужасное?

– И да и нет, – сказал Октавиен. – Один человек застрелился.

– Господи! Кто-нибудь из знакомых?

– Нет, не волнуйся. Ты его не знаешь.

– Ну и то слава богу. Мне так тебя жаль, бедный ты мой. Барбара так расстроится, что тебя не будет сегодня.

– Знаю. Но завтра я появлюсь. У вас там все в порядке? Как мой гарем?

– Твой гарем ждет не дождется тебя!

– Рад слышать. Целую тебя, любимая, я еще позвоню вечером.

– Октавиен, ты ведь захватишь Дьюкейна?

– Конечно, он все равно не мог приехать раньше завтрашнего утра, я захвачу его.

– Прекрасно. Вилли жаждет увидеть его.

Октавиен улыбнулся:

– Это ты жаждешь увидеть его, правда, милая?

– Ну конечно, я хочу его увидеть! Он совершенно незаменимый человек.

– Ты получишь его, дорогая. Ты получишь все, что пожелаешь.

– Ты чу-удо!

2

– Все камни надо вынести в сад, – сказала Мэри Клоудир.

– Почему? – спросил Эдвард.

– Потому что камням место в саду.

– Почему? – спросила Генриетта.

Близнецам, Эдварду и Генриетте, было девять лет. Оба долговязые, белобрысые, оба с красивой волнистой копной волос – они были удивительно похожи.

– Это ведь не окаменелости. В них нет ничего особенного.

– Каждый камень – особенный, – сказал Эдвард.

– В метафизическом смысле это абсолютно верно. – Теодор Грей явился на кухню в своем старом халате в темно-коричневую клеточку.

– Метафизика и порядок в доме – вещи разные, – сказала Мэри.

– Где Пирс? – обратился Теодор к близнецам. Пирс был сыном Мэри Клоудир, ему исполнилось пятнадцать.

– Наверху, у Барби в комнате. Он украшает ее ракушками. Притащил туда целую тонну.

– О боже! – воскликнула Мэри.

Дом постепенно превращался в пляж. У детей в комнатах под ногами шуршал песок, хрустела галька и раздавленные ракушки, а также высохшие останки разнообразной морской флоры и фауны.

– Если Пирсу можно носить в дом ракушки, то, значит, мы можем держать в комнате камни, – рассудила Генриетта.

– Никто не разрешал Пирсу приносить ракушки, – сказала Мэри.

– Но никто ему и не запрещал, верно? – вставил Эдвард.

– Если бы я так отвечала старшим, когда была в вашем возрасте, меня бы отшлепали, – вмешалась экономка Мэри Кейзи. Все в доме звали ее по фамилии – Кейзи, чтобы не путать с Мэри Клоудир. Это звучало как кличка.

– Справедливо, но неприменимо, мог бы ответить Эдвард, – заметил Теодор. – И если вас не затруднит, я хотел бы выпить чашку чая. Чувствую себя не блестяще.

– Бедняжка Кейзи, вот не повезло ей! – сказал Эдвард.

– Я его не останавливаю, – сказала Мэри, – во-первых, потому, что останавливать его уже поздно, а во-вторых, потому, что не каждый день Барбара возвращается домой. – В споре с близнецами всегда выручала логика.

Барбара Грей не была дома с Рождества. Она заканчивала учебу в Швейцарии. В пасхальные каникулы она каталась с родителями на лыжах… Супруги Грей были страстными путешественниками.

– Некоторые могут себе позволить, – пробурчала Кейзи, вложив в свою реплику туманный намек на разницу в их социальном положении. Она часто отпускала неопределенные, но веские замечания.

– Кейзи, можно нам взять эти куриные лапы? – спросила Генриетта.

– Как тут поддерживать чистоту на кухне, когда дети роются в мусорных ведрах, будто голодные коты…

– Пожалуйста, не надо выгребать оттуда все, Генриетта! – закричала Мэри. Вместе с куриными лапами вывалилась мешанина из скомканной бумаги, кофейных зерен, вялых листьев салата и человеческих волос.

– Меня тут ни во что не ставят, – сказала Кейзи. – Моя жизнь здесь не имеет смысла…

– Всякая жизнь не имеет смысла, – изрек Теодор.

– Вы считаете, я вам не ровня…

– Вы нам не ровня, – сказал Теодор, – не принесете ли вы мне чашку чая, будьте добры.

– Заткнитесь, Тео, – сказала Мэри. – Не выводите Кейзи из себя. Вот ваш чай, на подносе.

– Лимонный кекс. Мм. Прекрасно.

– Вы говорили, что неважно себя чувствуете, – сказала Кейзи.

– Просто желчь разлилась. Где Минго?

Минго – крупный лохматый серый пес, явно имевший в числе предков пуделя, – всегда находился у ног Теодора, когда тот завтракал или пил чай в постели. Кейт и Октавиену это давало неистощимый повод для шуток об отношениях между Теодором и Минго.

– Сейчас приведем его, дядя Тео! – закричал Эдвард.

После короткой возни Минго был извлечен из-за чугунной печки, которая продолжала занимать б?льшую часть кухни возле плиты, хотя на ней уже давно не стряпали и топить ее было неэкономно. Теодор, взяв поднос, начал подниматься по лестнице впереди близнецов, которые, исполняя придуманные ими самими ритуалы, тащили пса, при этом его глупая, улыбающаяся морда торчала из-под локтя Эдварда, мохнатые лапы волочились по полу, а толстый, как колбаса, хвост вилял, то и дело задирая пестрый подол Генриеттиного платьица.

Теодор, старший брат Октавиена, по характеру – ипохондрик, ничем теперь не занимавшийся, служил когда-то инженером в Дели. Все знали, что он был вынужден покинуть Индию из-за какой-то таинственной истории, но в чем заключалась эта тайна, никто не знал. Никто не знал также, любит ли он на самом деле своего брата, нескрываемое презрение к которому он демонстрировал, но окружающие старались, по общему согласию, не замечать этого. Он был высоким, худым, наполовину облысевшим и поседевшим человеком с выпуклым лбом, изборожденным иероглифами морщин, и проницательным взглядом умных задумчивых глаз.

– Пола, тебе обязательно читать за столом? – спросила Мэри.

Пола Биран, мать близнецов, была поглощена книгой. Воспитание своих детей она полностью доверила Мэри и в подобные моменты казалась едва ли не их ровесницей. Пола развелась с Ричардом Бираном больше двух лет назад. У самой Мэри за спиной были многие годы вдовства.

– Извини, – сказала Пола, закрывая своего Лукреция. Она преподавала в местной школе греческий и латынь.

Мэри придавала большое значение их совместным трапезам. Это было время общения, ритуального, почти духовного единения. Человеческая речь и соприсутствие залечивали те раны и царапины, от которых одна только Мэри, с ее обостренной и неустанной чувствительностью, страдала, стараясь восстановить гармонию, к которой тоже только она одна и стремилась. В эти минуты Мэри обладала никем не оспариваемой властью. И если экономка воплощала собой коллективное бессознательное, то Мэри – коллективный разум. Повторяемость завтрака, обеда, чая и ужина вносила элементы порядка в ситуацию, которая, по ощущению Мэри, всегда балансировала на грани может быть и приятной, но неотвратимой анархии.

Сквозь большие, увенчанные причудливыми викторианскими башенками окна, сквозь их чугунный переплет светило горячее солнце, отбрасывая зеленоватые тени от кустиков жимолости с одной стороны и вистарии – с другой. Оно сделало заметными пятна на клетчатой красно-белой скатерти, хлебные крошки, кофейные зерна и человеческие волосы на плитках пола. Близнецы уже закончили пить чай, Тео унес свой в спальню, Пирс еще не спускался, Кейт, как обычно, запаздывала; Мэри, Пола и Кейзи чаевничали втроем.

– Она опять заимела новую машину, – сказала Кейзи.

– Я бы просила вас называть имена тех, о ком вы говорите, а не называть всех «она».

– Моя сестра.

Б?льшую часть жизни Кейзи пожрала забота о захворавшей матери, которую она, впрочем, иначе как «старая сука» не называла, и она была не в состоянии простить сестру, избегнувшую той же участи и нашедшую богатого мужа. Краснолицая, с головой в кудряшках, плотная Кейзи часто вдруг принималась рыдать у телевизора, когда там показывали что-нибудь печальное, вызывая у Мэри деятельное и взволнованное сострадание.

– Какой марки? – спросила Пола. Она все еще была мыслями вся в Лукреции, прикидывая, не будет ли для школьников на экзамене слишком труден отрывок из него.

– «Триумф» или что-то в этом духе. Некоторым такие нравятся. Поездки на Коста-Брава и все такое.

– А мы сегодня опять видели ту же самую летающую тарелку, – объявила Генриетта, вернувшись с Монрозом, котом Барбары. Близнецы часто делали подобное утверждение.

– Серьезно? – спросила Мэри. – Генриетта, пожалуйста, не надо ставить Монроза на стол.

Монроз был крупным, кофейного цвета, полосатым животным с золотистыми глазами, совершенно квадратным туловищем, с прямыми ногами, чья упорная глубокая погруженность в себя постоянно возбуждала между детьми яростные споры относительно его умственных способностей. Они постоянно предпринимали проверку интеллекта Монроза, но к окончательным выводам так и не пришли, поскольку близнецы были склонны считать, что взаимодействие с человеческой расой не является признаком большого ума. У Монроза был один несомненный талант – он мог простым волевым усилием заставить свою прилизанную шерстку вдруг встопорщиться, так что из гладкого полосатого куба всегда мог превратиться по желанию в пушистый шар. Дети говорили: «Монроз превращается в птичку».

– Только не спрашивайте меня, откуда у них деньги, – сказала Кейзи, – а то сделаетесь социалисткой.

– Но вы ведь социалистка, Кейзи, – сказала Мэри. Они все, конечно, придерживались социалистических убеждений. Но только Кейзи открыто заявляла об этом.

– Я и не отрекаюсь, я только хотела сказать, что этого было бы достаточно, чтобы и вы стали ею.

– А вы знаете, какая птица самая большая на свете? – спросил Эдвард, проталкиваясь между Мэри и своей сестрой.

– Нет. Какая?

– Казуар. Он ест папуасов. Он их убивает своими ногами.

– А я думаю, кондор еще больше, – заметила Генриетта.

– Это зависит от того, что ты берешь во внимание – размах крыльев или вес, – рассудил Эдвард.

– А про альбатроса забыли? – спросила Пола. Она уже была готова вступить с детьми в серьезную полемику, неизменно относясь к ним как к взрослым разумным людям.

– Размах крыльев у него больше, – сказал Эдвард, – но тело меньше. Знаете, какую большую грудную кость нам пришлось бы иметь, если бы мы могли летать? Мэри, знаете, какая была бы нам нужна здоровая грудная кость, если бы мы захотели летать?

– Я не знаю, – сказала Мэри. – Какая?

– Четырнадцать футов шириной.

– Правда? Только представить!

– Что касается кондора… – начала Пола.

– Осторожней, Генриетта, – сказала Мэри Генриетте, пытавшейся стукнуть брата по лицу лапой Монроза.

– Спокойно, когти не выпущены, – ответила Генриетта.

– На его месте я бы их выпустила, – заметила Кейзи. – Когда я была в твоем возрасте, нас учили, что нельзя мучить животных.

– Нужно что-то решать с камнями, – сказала Мэри. – Мы все время спотыкаемся о них. Не можете вы отобрать те, которые вам особенно дороги, а остальные вынести во двор?

Идея сортировки камней сразу же захватила близнецов. Они бросили кота, усевшись на полу возле кучи камней, и принялись спорить о достоинстве каждого из них.

– Тео навещал Вилли? – спросила Пола.

– Нет, я предложила ему, но он только рассмеялся и сказал, что он не сторож Вилли.

Вилли Кост был ученым, эмигрантом, он жил в поместье Октавиена, в бунгало под названием «Трескомб-коттедж» – чуть выше в гору от Трескомб-хауса. Вилли страдал от меланхолии, что очень беспокоило экономку.

– Я думаю, они опять поссорились. Они прямо как дети. Ты к нему заходила?

– Нет, – сказала Мэри. – У меня не было ни минуты. Я посылала Пирса, и он сказал, что с Вилли все в порядке. А ты?

– Нет, – сказала Пола. – Я тоже была занята весь день.

Мэри почувствовала облегчение. Ей казалось, что она персонально отвечает за Вилли Коста, как будто он был ее собственностью; считалось, что именно она всегда должна знать, что с ним происходит. Ей надо будет зайти к нему завтра.

– Хорошо, что Дьюкейн приезжает, – сказала Пола, – он благотворно влияет на Вилли.

– Дьюкейн приезжает? – спросила Мэри. – Я бы хотела, чтобы меня хоть иногда ставили в известность хоть о чем-то!

– Я думаю, вы отдаете себе отчет, что комната еще не готова? – сказала Кейзи.

– Просто Кейт думала, что это настолько обычно, что и говорить не о чем.

Джон Дьюкейн, друг и коллега Октавиена, часто приезжал к ним на выходные.

– Кейзи, вы ведь будете так любезны и уберете комнату после чая?

– Конечно, я уберу, выберу минутку. Раз вы считаете, что это нужно сделать, я сделаю.

В это мгновение в кухню вошла Кейт Грей, за ней по пятам следовал Минго. И сразу же будто пронзительный звездный луч просиял над комнатой и собрал воедино все разъединенное до этого момента вокруг центра – Кейт. Мэри, как бы пронзенная этим силовым лучом, видела, как улыбнулось умное, смахивавшее на собачью мордочку лицо Полы, и почувствовала, как ее собственное лицо поворачивается навстречу и улыбается, а волосы откидываются назад. Минго лаял. Монроз прыгнул на стол. Кейзи добавила кипятку в чайник, близнецы, разрушив тщательно выстроенные ими же ряды камней, защебетали, стараясь ухватить коричневыми от песка руками пояс полосатого платья Кейт.

Круглое яркое лицо Кейт светилось в путанице ее золотых волос, всем уделяя частицу своего блеска. С ее появлением стали особенно заметны миниатюрность, ухоженность и аккуратность двух других дам – Мэри, с ее прической, забранной в узел, похожей на викторианскую гувернантку, и Полы – с остреньким личиком и коротко подстриженными каштановыми волосами. Кейт, сама неопределимая по природе, всем своим существом – шумом, жаром, светом – выгодно подчеркивала индивидуальность и неповторимость других. Кейт слегка заикалась, в ее речи слышался легкий ирландский акцент.

– Октавиен не приедет сегодня.

– О, дорогая, – сказала Мэри, – ради Барби он должен бы приехать.

– Да, но увы. Что-то случилось у него на работе.

– Что случилось?

– Какой-то парень застрелился.

– Господи боже, – воскликнула Пола, – застрелился – прямо на работе, ты хочешь сказать?

– Да. Это ужасно.

– Кто он? – спросила Пола.

– Не знаю.

– Как его звали?

– Не сообразила спросить. Кто-то, кого мы не знаем.

– Бедный парень, – сказала Пола. – Мне бы хотелось все же знать, как его звали.

– Зачем? – спросил Эдвард, экспериментировавший с сухожилием цыплячьей ножки.

– Легче представить кого-то, если ты знаешь его имя.

– Почему? – спросила Генриетта, рассекая другую ножку кухонным ножом.

– Это хороший вопрос, – ответила Пола. – Платон говорит, что мы можем представить нечто, и тогда оно становится достижимым для нашей мысли, как бы далеко от нас ни находилось.

– Ты права, что подумала о нем, – сказала Кейт. – Как ты права! Ты меня пристыдила. Я чувствую угрызения совести, ведь я думала только об Октавиене и Барбаре.

– Почему он убил себя?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8