Мелани Раабе.

Истина



скачать книгу бесплатно

Мириам закатила глаза, показывая, до чего муж ей действует на нервы, но на самом деле она его любила, таким, какой он есть. Мартин – весельчак. Она знала, кто он. Не искатель приключений, не романтик, не соблазнитель. Зато он, ее Мартин, – весельчак. Мартин большой охотник до гриля. Мартин, хотя и приближается к полтиннику, все еще носит дома футболки с символикой своих рок-кумиров, любит детей и откалывает шуточки, над которыми сам громче всех смееется, но никто на него не в обиде, потому что он ужасно милый. Одним словом, Мартин. Он не из тех, кто подарит цветы или огорошит тебя романтическим сюрпризом, и Мириам иногда на это жаловалась. А я тогда думала: не каждый мужчина такой, как Филипп. Но отвечала ей: «Да кому нужны букеты от флористов, когда у тебя целый сад, полный чудесных цветов».

На лестнице показался Лео, прервав мои мысли.

– Привет, мам, – бросил он мне, подбежал, прижался, но только на секунду, и напрочь проигнорировал мою стрижку.

Потом он увидел дрель, и я опять оказалась вне игры.

– Клево, – завороженно выдохнул он, вскинул дрель как лазерный пистолет, навел на воображаемого противника и выстрелил. – Пиф-паф! Пиф-паф!

– Ладно, – сказала я подруге, целуя на прощание. – Нам пора идти.

– Счастливо! – воскликнула Мириам.

Я с улыбкой посмотрела на нее, забрала у сына дрель и крикнула:

– Пока, Мартин!

Из-за перил на верхнем этаже показалась голова Мартина.

– See you later, alligator![1]1
  ?Увидимся позже, крокодил! (англ.)


[Закрыть]
– крикнул он мне.

Я уже не видела, но знала наверняка, что в эту секунду Мириам усмехнулась и закатила глаза.

И чувствовала легкость, когда вместе с Лео, сидевшим сзади, катила по городу, хотя выговориться и облегчить душу так и не получилось. Да и вряд ли я смогла бы. Некоторые вещи чертовски трудно произнести.

5

Гости пришли вместе, все трое: Клаудия и Мирко, мои коллеги, а также Вернер, муж Клаудии. Странно было видеть их здесь, будто вырванных из контекста, да и разве возможно иначе, ведь место им в школе, а не в моем доме. Мирко принес цветы, Клаудия с Вернером вино.

Я чувствую: все трое немного скованны, ума не приложу, с чего бы это. Может, все дело в огромном старинном доме, может, это из-за него они робеют. Может, инстинктивно ощущают присутствие духов прошлого, которые тут живут, со мной и с моим сыном. Или им так же странно видеть меня в моих четырех стенах, а не в школе, как и мне непривычно принимать их за обыкновенных людей, а не за коллег.

– Здесь так прохладно, просто фантастика, – заметила Клаудия. – На улице жара совершенно невыносимая, вам не кажется?

Мужчины согласились, завязался разговор, лед тронулся.

Я выслушала комплименты по поводу новой прически – никто из гостей даже не удивился, а может, не подал виду, взяла цветы и вино, поблагодарила, отметив про себя выбор Мирко – красные розы – на мой взгляд, не совсем уместный, но, разумеется, оставила это без комментариев, провела всех в гостиную, предложила аперитив и, извинившись, удалилась – поставить в воду цветы и проверить, все ли в порядке на кухне. Лео уже поужинал и играл у себя в комнате. Все шло хорошо.

Когда я подавала угощение, гости мои обсуждали последнюю серию «Места преступления», но, казалось, только затем, чтобы потом поскорее переключиться на новых студентов, проходивших в нашей школе педагогическую практику. Я отчетливо ощутила, как сильно истосковались старинные стены этого особняка по жизни. Когда-то, очень давно, она наполняла все его пространство.

– Если хотите знать мое мнение, то поведение ее просто вопиюще, – заявила Клаудия. – Она вечно на больничном, а если изволит явиться, то подготовлена хуже некуда. Для нее суть биологии как предмета заключается в том, чтобы из урока в урок крутить одну и ту же пластинку о зарождении жизни.

Клаудию просто распирало от возмущения.

– Но почему она отсутствует так часто? – поинтересовался Вернер, который наверняка даже понятия не имел, о ком идет речь, но все равно хотел участвовать в разговоре.

– А в прошлом году она вообще выпала на шесть месяцев. Нервный срыв, видите ли, – не унималась Клаудия.

– Ты говоришь так, как будто убеждена, что все это сказки, – вступился за коллегу Марко.

Клаудия пожала плечами.

– Разумеется, не сказки. Откровенно говоря, я тоже чувствую себя эмоционально выгоревшей. Но это не значит, что я считаю себя вправе просиживать задницу дома. Возьми, к примеру, хотя бы Зару. Уж если кому и трудно, так это ей! Мать-одиночка, да еще такая трагедия с мужем. Но почему-то Сара ходит на работу!

Взгляд Клаудии остановился на мне, моля о поддержке. Я молчала.

– Или ты думаешь иначе? – не унималась она.

– Я не уверена, – сказала я. – Мне кажется, я не особо в курсе, что там у Катарины в жизни, и не могу судить.

Клаудия усмехнулась. С тех пор как с моим мужем «произошла вся эта штука» – так она выражалась, со мной никто не конфликтовал. Никто никогда не говорил, что я не права. Люди вокруг меня все как один только согласно кивали. Словно обрушившееся на меня горе и сам факт того, что я его вынесла, уже превратили меня в некую моральную инстанцию. Даже те, кто любил поспорить, вроде Клаудии, ко мне прислушивались.

– Ты просто слишком добра, – заключила Клаудия. – Ума не приложу, как это тебе удается.


Я убрала со стола, а когда вернулась с десертом, меня затянули в игру – «Правда или ложь», очень популярную среди учеников нашей школы. И, судя по всему, среди учителей тоже.

– Мой ход, – сказала Клаудия. – Сейчас посмотрим. Во-первых, я уже прыгала с парашютом. Во-вторых, в юности я после концерта переспала с рок-звездой. В-третьих, на левой ноге у меня шесть пальцев. Одно утверждение ложно.

– Рок-звезда! – предположила я.

– Нет, – сказал Вернер с наигранно расстроенным лицом. – Про рок-музыканта это правда.

Все засмеялись, и пока Клаудия снимала лодочки, чтобы предъявить нам свой шестой палец, я подумала про себя, что получаю от сегодняшнего вечера большое удовольствие.

– Это было довольно эффектно, – сказал Марко, когда мы все немного успокоились. – Ну, хорошо. Теперь я на очереди.

Он поразмыслил немного, взглянул на меня и, проведя рукой по светлым волосам, наконец, произнес:

– Во-первых, я бегло говорю по-японски. Во-вторых, еще подростком я спас из горящего автомобиля человека. И в-третьих, я влюблен! Одно из трех ложно.

Я почувствовала, как он скользнул взглядом по моей щеке, но предпочла не смотреть в его сторону.

Вернер и Клаудия возликовали, я открыла новую бутылку.

– Хм, – задумался Вернер, – скажи что-нибудь по-японски!

– Что сказать? – спросил Марко.

– Да что-нибудь.

Марко развел руками, признавая себя побежденным.

– Подрубил на корню, – сказал он.

– Но это же ясно: ты обречен всю жизнь ходить холостяком, или я не права, Ромео? – вставила свое замечание Клаудия. – В противном случае ты разобьешь сердце всем выпускницам!

Я подлила гостям вина, посмотрела искоса на Марко, который сидел слева и, улыбаясь, меня разглядывал.

– Зара, ты следующая! – сказала Клаудия, я уже приготовилась было ловко выкрутиться, как вдруг услышала сзади тихий голос:

– Мама?

Я обернулась и увидела Лео, босиком, в пижаме.

– Дорогой, что случилось? – спросила я машинально и отставила бокал с вином в сторону.

Сын, широко открыв глаза, разглядывал компанию взрослых за столом. Клаудия и Вернер тоже смотрели на него и улыбались, Марко встал, подошел к Лео. Наклонился и протянул руку, назвав его «хозяином дома», что показалось мне совершенно нелепым, впрочем, только до тех пор, пока лицо моего сына не озарилось улыбкой.

– Ступай наверх, я сейчас поднимусь и уложу тебя, – сказала я. Лео еле волочил ноги, и несколько секунд я провожала его взглядом.

Потом извинилась перед гостями, пообещав скоро спуститься.

– Послушай, честно говоря, мы все равно уже собирались идти, – опередила события Клаудия. – Вернеру завтра с утра на службу.

– Как вам угодно.

Я посмотрела на часы и только тогда поняла, что уже очень поздно. Время и впрямь пролетело незаметно. Похоже, я чудесно развлеклась, похоже, вечер действительно удался.

– Великолепный вечер, – подытожил Вернер, и Клаудия добавила:

– Да, просто замечательный. В следующий раз соберемся у нас. Я приготовлю мое коронное – говядину по-бургундски.

Оба встали, поцеловали меня в щеку. Мирко тоже поднялся. Я прошла к дверям, попрощалась с коллегой и ее мужем, поблагодарила за визит, мол, как прекрасно, что они пришли, и отметила про себя, что слова мои искренни, и потом еще некоторое время смотрела, как гости удалялись, постепенно поглощаемые темнотой.

– Сильная женщина! – услышала я и поняла, что эти слова Вернера, обращенные к жене, относились на мой счет. От таких выражений у меня, по правде сказать, все внутри переворачивалось. Сильная женщина. Как будто другие женщины не сильные.

Я повернулась к Мирко. Поблагодарила за вечер и за цветы. Мирко посмотрел мне в глаза, неловко похлопал по плечу, словно хотел сказать: «Ты справилась».

Из всех троих только Мирко знал, что сегодня я в первый раз за семь лет принимала в своем доме гостей. Такие вещи Мирко можно доверять.

На несколько секунд воцарилось молчание.

– Просто время пришло, – сказал он, и я кивнула.

Он повернулся и ушел, мне оставалось только смотреть, как растворяется в потемках его фигура.

6

Лео меня ждал. Сидел в кровати, укрывшись одеялом, хотя в доме тепло, подбородком уперся в колени. Лео любит всякие истории. Сделка, которую мы заключаем заново каждый вечер. Будем спать ночью? Да, но только в обмен на историю. Что он, что я. Я делаю вид, будто читаю вслух ради Лео. А на самом деле для меня этот вечерний ритуал – прекраснейшее событие за весь день. Сказки мне нужны не меньше, чем сыну. Весь прошлый год мы осваивали братьев Гримм, теперь вот дошли до Ганса Христиана Андерсена. Не нравятся мне его истории, мрачные и странные, совсем не такие, как у братьев Гримм, где Добро и Зло столь ясно различаются, где у них не существует оттенков. Ясность братьев Гримм для меня утешительна, я лучше снова послушала бы печальную историю про Гусятницу, а то и просто про Золушку да про Спящую красавицу, но Лео в настоящее время страшно увлечен «Снежной королевой» Андерсена. Сначала я думала, что его завораживает сам образ таинственной Снежной королевы. Но потом поняла: он очарован волшебным зеркалом, о котором речь в самом начале.

Я примостилась на краешке кровати, Лео ничего не сказал, только посмотрел на меня. Спокойно, невозмутимо, и до того похоже на отца, что иногда это невозможно вынести. Погладила его по головке, убрала прилипшую ко лбу прядку.

– Тебе не жарко, детка? Хочешь, принесу одеяло полегче?

Лео отрицательно помотал головой. Похоже, он представляет себя во дворце Снежной королевы, выстроенном из снега и льда, и уж там ему точно требуется одеяло, хоть лето в разгаре, хоть нет.

– Ну, про что сегодня хочешь послушать? – спросила я для проформы.

– Про Снежную королеву, – ответил Лео.

– Ладно.

Открыла книгу и начала читать. Произносила вслух больше, чем там написано, до того уж хорошо выучила я этот текст. Рассказывала, как злобный тролль однажды изготовил зеркало, в котором все красивое искривлялось до неузнаваемости, а в то же время все дурное, отражаясь в нем, становилось еще хуже. Лео сделал большие глаза, а стоило мне упомянуть «злобного тролля», раскрыл глаза еще шире.

– И вот однажды, – продолжала я рассказ, – разбилось зеркало вдребезги и понаделало множество бед. Потому что осколки его разлетелись по белу свету, и кому попадет такой осколок в глаз, тот видит все навыворот и замечает в любой вещи только дурное. А некоторым людям осколки заколдованного зеркала попадали прямо в сердце, и тогда сердце у них замерзало, превращаясь в кусок льда.

Дойдя до этого места, я всякий раз умиляюсь, потому что Лео невольно хватается за сердце и начинает часто-часто моргать, как будто хочет удостовериться, что сердце у него не ледяное и с глазами все в порядке.

– Мама, а как… – перебил он меня, а я, оторвавшись от книги, на него взглянула. – А как узнать, что сердце стало куском льда?

Поначалу я не нашлась с ответом.

А так, – подумалось мне, – что чувства твои уже не те, что прежде. Что радость выражается уже не восторгом, а слабой улыбкой. Что гнев у тебя уже не кипучий, а тепленький. Что все краски поблекли, и не понять тебе людей, когда они рассказывают про свое счастье.

Я прижала ладонь к груди маленького сына. Почувствовала, как колотится его сердечко – так быстро, так живо. И слезы начали вскипать во мне, отчего – и сама не знаю, но я сумела взять себя в руки, пока они не покатились из глаз, пока Лео, чье личико так близко к моему лицу, чьи глазки глядят на меня так искренне и так прямо, не успел их заметить.

– Куски льда не могут биться в груди, – произнесла я, подтверждая эти слова улыбкой.

Лео кивнул, объяснение показалось ему убедительным. И вдруг к моей груди он приложил ладонь. Уж не знаю, что такое со мной случилось, но на миг меня охватил иррациональный страх, что он не почувствует сердцебиения, что и меня настиг осколок дьявольского зеркала, а я и не заметила, что в груди у меня не сердце, а ледяной обломок размером с кулак. Лео водил и водил рукой по моей груди и, наконец, лицо его прояснилось. Ничего не сказав, он просто убрал руку и откинулся на подушку. А я боролась с комком в горле.

– Мама, читай дальше, – попросил он.

Конечно, пришлось доставить ему это удовольствие, и мы помчались вместе со Снежной королевой сквозь холодную и опасную зимнюю ночь. И сердца наши стучали вместе.

7

Тишина вернулась в мой огромный пустой дом. Лео наконец-то заснул, а я легонько поцеловала его в лобик, выключила свет и вышла из комнаты, бесшумно закрыв за собою дверь.


Лежу в кровати и вдруг слышу…

…странный, неопределенный звук.

Похожий на глухой удар.

В доме кто-то есть!

Тотчас я вскочила. Сразу нашла брюки, я ведь только что их сняла, пошарила в поисках мобильника, потом только сообразила, что он остался на обеденном столе. А городской телефон стоит на базе в другом конце дома. Вот проклятие.

Осторожно я открыла дверь спальни. Остановилась, прислушалась. Стою как вкопанная, все чувства на пределе. И ничего не слышу, кроме собственного дыхания и привычного скрипа в старом доме. Ничего и не было! Я просто переутомилась. Закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула… и опять услышала те же глухие удары. У меня перехватило дыхание. Это ветер, сказала я себе. Просто ветер. Или кошка. Кошка забралась в дом и что-то там задела, опрокинула.

«Ничего страшного!» – так я решила. И сама себе не поверила.

Знала, что так поступать не следовало, но все равно пошла на звук. Сама не понимала, зачем, но все равно двинулась вперед по тускло освещенному коридору. Остановилась в неуверенности, вдруг я выбрала неверное направление? На сей раз долго ждать не пришлось: я опять услышала этот звук. Голову сдавила боль. Как же мне страшно! Звук идет из гостиной. Что там, прямо за дверью? Я затаила дыхание, замерла возле этой двери, но там тишина, я ничего не слышу, даже собственного дыхания, и не знаю, что теперь делать, ведь повернуться и уйти я не могу, и не знаю, откуда я это знаю, но знаю я одно: надо открыть дверь. И не знаю, откуда я это знаю, но еще я знаю, что выбора у меня нет.

Снова раздался глухой удар, непонятный и страшный. Рука, кажется, сама потянулась к дверной ручке, а ведь я ей не отдавала такого приказа! Дверная ручка пошла вниз будто против моей воли, а звуки за дверью стихли. Что бы ни было там, за дверью, оно меня ждет. Нажимаю на ручку, тяну дверь на себя. Знаю, нельзя мне видеть то, что за дверью, оно меня уничтожит, но рука меня не послушалась и распахнула дверь настежь. Смотрю во все глаза, дверь на меня летит, и стук налетает на меня громом, и я уже в ожидании грядущей минуты, я слышу свой крик – и просыпаюсь, наконец-то.

Сначала я, по-прежнему затаив дыхание, вглядывалась в темноту. И повторяла себе: только не думай про этот сон! Ложись и спи себе дальше!

Но не получалось, у меня никогда не получается, ночью мрачные мысли одолевают меня с особой силой. Лежу в постели, а они так и подкрадываются. Вспоминала про солнечные затмения – то, первое, много лет назад, и нынешнее; вспоминала, как сынок маленькой потной ладошкой водил по моей груди, хотел удостовериться, что сердце мое не заледенело; вспоминала все двери и все скрытые за ними опасности, от которых не смогу защитить ни себя, ни его. И еще думала о том, как же опасен, до чего же опасен мир – и одной мне в этом мире не выстоять.

Давно уж мне не снился сон про полтергейст за закрытой дверью. Я пыталась сообразить, что именно вызвало опять этот кошмар к жизни, да еще так неожиданно. Мне ведь казалось, я знаю, что скрывается за дверью. И я заерзала на кровати, опять зарылась в одеяло, словно резкие движения могут спугнуть ночные мысли, как будто стаю ворон.

Зажгла свет. Но сказала себе, что нужно спать, и снова нажала на выключатель. Закрыла глаза. И подумала:

Во-первых, я обманщица.

Во-вторых, я кого-то убила.

В-третьих, у меня татуировка в сокровенном месте.

Одно утверждение ложно.

Прислушалась к себе в напрасных поисках того радостного чувства, что охватило меня сегодня утром. Но его вытеснил давно знакомый ночной кошмар, и вдруг я почуяла совсем другое: потихоньку, но неудержимо, как крошечный острозубый зверек, после долгой зимней спячки покинувший лежку, во мне просыпалось предчувствие беды.


2008 год, лето

Вот о чем он думал: о предшествующем мгновении, когда уже ясно, что случится, но оно еще не случилось. Предшествующее мгновение решает все.

Казалось, это одно из тех плавных, по видимости легких движений, каких танцовщики добиваются лишь через несколько лет упражнений, – притом совершенно непреднамеренное. Будто следуя тайной договоренности, не требующей обсуждения, они повернули головы. Он, блондин, в одну сторону, она – кучерявая брюнетка – в другую. И губы их встретились.

Сразу видно, это был самый-самый первый поцелуй. Охватившее обоих волнение, казалось, можно почувствовать на ощупь.

Сейчас он удивится, какие у нее мягкие губы, подумал Филипп, уголком глаза наблюдавший за юной парочкой. Когда впервые целуешь женщину, всегда удивляешься, до чего же мягкие у нее губы. И не важно, скольких женщин ты целовал раньше, тут всегда удивляешься, как в первый раз.

Эти двое были одни в целом мире, и не было для них зоны ожидания, где полным-полно людей, бросающих на них любопытные взгляды, не было ни терминала, ни аэропорта, ни Гамбурга, ни всей страны, а были только они одни, и тепло, и влажность, и дыхание, и губы. Завершающий этап, невесомость.

Да, конечно, там всего лишь происходит биохимический процесс, по сути, эти двое, обмениваясь слюной, инстинктивно проверяют совместимость своих генов, и нет ничего больше в поцелуе, остальное – эзотерика, пустой звук. Так думал Филипп, когда, наконец, отвел от них взгляд. И тотчас отчетливо зазвучали вокруг него шумы аэропорта, словно кто-то прибавил им громкости. Разом донеслись до его слуха приглушенные разговоры, объявления по громкоговорителю, стук каблуков, звонки мобильных телефонов и смешки. Филипп встал со своего сиденья у выхода на посадку и сделал несколько шагов вперед.


Сегодня я живу на этом свете одиннадцать тысяч восемьсот семьдесят пятый день, подумал он. Одиннадцать тысяч восемьсот семьдесят пять раз я просыпался, открывал глаза с одной только мыслью: что принесет сегодняшний день? Проживал его от начала до конца и снова ложился спать. Одиннадцать тысяч восемьсот семьдесят пять раз я лежал в постели и видел сны.

С тех пор как один друг его юности вместо дня рождения отпраздновал одиннадцать тысяч сто одиннадцатый день пребывания на свете, Филипп тоже время от времени занимался такими подсчетами.


Глядя на самолеты при взлете и посадке, он размышлял о себе нынешнем. Подвести баланс – вот что для него всегда имело значение.

Детство мое можно считать счастливым. Подростковый период я преодолел безо всяких значительных катастроф. До встречи с будущей моей женой влюблялся семь раз. Изучал экономику. Похоронил отца. Женился, у меня есть сын. Руковожу крупным предприятием, причем весьма успешно.

Полноценная жизнь.

Но ведь это не все, думал он. Я ведь делал еще и другое.

Филипп пригладил волосы и вдруг затосковал по сигарете, хотя бросил курить вот уж сколько лет назад.

Купил себе пачку и присоединился к прочим молчаливым существам в отгороженной зоне для курения.

Прощание с Зарой никак не выходило у него из головы.


Опять он ей ничего не сказал. Пил свой обычный кофе, наблюдая, как малыш с помощью Зары топает через кухню пухлыми своими ножками, вызывающими у дам преклонного возраста восторженные восклицания. Смотрел, как тот едва не споткнулся о край коврика кремового цвета, но удержал равновесие и потопал вперед. Мелькнула у него мысль, что жена и здоровый ребенок есть истинное чудо, но, как и всякое другое светлое чувство, мысль эта задержалась в его голове ненадолго.

Вот оно, наказание, подумалось ему. Знал ведь я, что буду каким-то способом наказан за то, что сотворил, и вот оно – наказание.

Зара обернулась, будто почувствовав его взгляд, и с усилием выдавила из себя улыбку.

«Задай вопрос! Спроси, все ли у меня в порядке! – обращался он к ней про себя в эти минуты. – Что угодно, только спроси. Задай любой дурацкий вопрос, который прежде доводил меня до белого каления».

Но Зара молчала. Опять она молчит. Занимается ребенком, а на него даже не смотрит. В ее длинных распущенных волосах все еще виднелся след резинки, которой она собирает волосы на ночь. Ох, вот бы сейчас дотронуться до копны ее волос, да погладить… На столе стояли цветочки, кажется, лютики – единственное яркое пятно в одноцветно-кремовой кухне. Весь этот дом утопает в цвете беж, вот ужас, и как оно раньше не бросалось ему в глаза? Будто явился кто-то, да вытянул все краски из всех предметов. Долгое время они ничего не меняли в интерьере, устроенном его матерью по собственному вкусу, из уважения к ней. А Констанция, перебравшись в небольшую квартирку, более соответствующую ее возрасту, то и дело набивалась к ним на чай и сокрушалась по поводу малейших перемен «в ее доме». И тогда они попросту сдались, они свыклись с проживанием в ганзейской холодности, в благородстве кремовых оттенков, очень подходящем Констанции, но не ему самому, и уж тем более не его жене, крепко стоявшей на земле и предпочитавшей сочные краски. Мебельная обивка цвета беж, изобилие старинного дерева, на стенах – обрамленные гравюры на морские сюжеты.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное