Марко Вовчок.

Затейник



скачать книгу бесплатно

– Поощрять?. – рыкнул дяденька Помпей, багровея еще больше. – Поощрять?. Если ты намерен следовать совету Нектария, – обратился он к папаше, сверкая глазами, – то мне остается только удалиться. Я не желаю поощрять без…

– Позволь мне выяснить свою мысль, – прервал дяденька Нектарий.

– Эта мысль, по-моему, безнравственная! Его голодом…

– Позволь мне уяснить… Папенька, которому мы все с наслаждением повинуемся, решил, что лучше всего не запугивать мальчика, а обойтись с ним мягко. Вы так решили, папенька?

– Так, так, – ответил дедушка, кивая головой.

– Я нахожу, что это практичнее всего. Феофил пробовал строгие меры… Ведь ты пробовал?

– Пробовал, – ответил папаша.

– И безуспешно?

– Безуспешно.

– Ты, вероятно, бил, да потом гладил! – раздражительно заметил дяденька Помпей. – Надо бить и не гладить.

– Так как строгие меры безуспешны, то следует, по-моему, принять другие, – продолжал дяденька Нектарий. – Я советую встретить его ласково, не упрекать, даже не брюскировать… Ты говоришь, что он теперь в какой-то лачуге, оборван? – обратился он к папаше.

– Да, – отвечал папаша.

– Что разрывает нам сердце! – дополнила мамаша.

– Сколько времени он так живет?

– С тех пор, как я его… удалил…

– С рокового дня Зининых именин, вот уже скоро два года… – дополнила мамаша.

– Значит, месяцев двадцать? В двадцати месяцах много дней и ночей для того, кто днем работает голодный и кому ночью голод спать мешает.

– Он так закалился! – воскликнула средняя сестрица. – Без перчаток, без галстука… Старшая сестрица сказала:

– Мне вчера Адель говорит: «Я встретила на улице кого-то, ужасно похожего на твоего брата; но это, верно, не твой брат?» И сама смотрит мне в глаза! Он и себя, и нас ужасно компрометирует!

– Не послать ли его в Крым? – предложила одна тетенька. – Annette Бочарову посылали, и помогло…

– Не поселить ли его в провинции? – предложила другая тетенька. – Написать к князю Борису Борисовичу, чтобы он устроил его у себя?

– По-моему, нечего тут церемониться! – прорычал дяденька Помпей.

– Кто-то сказал, что он закален, да? – начал дяденька Нектарий. – И покуда он в холоде, в голоде, в темноте и вонючей сырости, он будет закален! А вы пустите его в тепло и свет, дайте ему понюхать любимых его кушаньев, окутайте его мягкими покровами, повейте на него благоуханиями, и закаленность опадет! Зачем крутые меры, скандалы? Это вредно. Вредно для дела и для всех нас. Папенька прекрасно придумал, и я могу только удивляться папенькиному уму и гордиться, что я его сын!

С этими словами дяденька Нектарий взял руку дедушки и поцеловал, чем дедушка был очень тронут, а также и бабушка.

– Ты теперь меня понял, Помпей? – продолжал дяденька Нектарий, обращаясь к дяденьке Помпею.

– Я нахожу унизительным ухаживать за мальчишкой, который должен повиноваться приказаниям! – проворчал дяденька Помпей.

– Иногда необходимо делать уступки…

– Не ничтожному мальчишке!

– Дело касается всех нас, Помпей! Заметь это… Итак, все мы его встретим, как родное дитя, которое возвращается после долгой, тяжелой разлуки?

И дяденька Нектарий обвел все общество своими ласковыми глазами.

– Да! Да! – отозвались все.

Даже непреклонный дяденька Помпей кивнул головой, в знак того, что и он сдается.

– О чем же с ним говорить? – с волнением спросил папаша, обращая глаза на дяденьку Нектария.

– Ты ему писал, что желаешь его видеть, и предложил условия, от выполненья которых зависит выдача бумаг?

– Да, – ответил папаша.

– Как ни было это тяжело, – дополнила мамаша.

– Когда мы все его обнимем, и первое волненье успокоится, ты скажи, что вручаешь ему эти бумаги, и вручи их…

– Вручить? – вскрикнул папаша. – Вручить? – повторили все.

– Ну да, вручить.

Ему хочется иметь эти бумаги, и он, вероятно, приготовился за них ратовать, – отдай ему их, и он не будет знать, куда обратить заготовленное оружие. Он смешается и смягчится.

– Но выдать бумаги, значит, потерять последний контроль! – сказал дяденька Помпей.

– Он через четыре месяца будет совершеннолетний, – заметил дяденька Нектарий. – Итак, ты отдаешь ему бумаги…

Раздался звонок.

– Вероятно, он!

Все переменились в лице.

Дяденька Нектарий приложил палец к губам и по очереди на всех поглядел. Взгляды его говорили: «Помните, что я сказал, и исполняйте, иначе испортите все дело!»

В дверях показалась высокая молодая фигура.

Как выступали в этой голубой шелковой гостиной все изъяны его запыленного, заношенного платья, лихорадочный блеск его темных ввалившихся глаз и бледность лица!

Все быстро поднялись со своих мест, все его окружили. Послышались поцелуи, восклицанья. Мамаша заплакала, бабушка, тетеньки, сестрицы – тоже. Папаша его обнял, дяденьки тоже. Дедушка громко чмокал в голову, гладил по волосам, трепал по щеке.

Он, видимо, ожидал иного приема и был несколько озадачен.

– Садись, затейник, садись! – сказал дедушка, толкая его легонько на диван.

– Ах, затейник! Затейник! – проговорила бабушка, отирая глаза и сморкаясь.

Какой дикий вид имел этот затейник на голубом шелковом диване со своими черными, непомаженными, беспорядочными космами и некрахмаленным воротом измятой рубахи!

– Я приготовил тебе бумаги, – сказал папаша затейнику.

– На каких условиях? – спросил тот с наружным спокойствием, хотя голос у него, не взирая на все усилия сделать его ровным, легонько дрожал.

– Без условий.

Его темные глаза недоверчиво и пытливо устремились на отца.

– Одно условие есть! – сказал, улыбаясь, дяденька Нектарий.

– Какое?

– Провести с нами этот вечер… Да ты весь дрожишь от холода! Сядь ближе к камину.

И он не успел опомниться, как дяденька Нектарий увлек его к камину, расшевелил жар и подкинул дров.

– Ты очень озяб?

– Да.

– Чаю бы поскорее!

– Ах, чаю! Чаю! Чаю! – зажужжали тетеньки и сестрицы.

Мамаша поднялась с кресла. Дяденька Нектарий поспешил к ней, как бы ожидая, что она упадет, поддержал ее, что-то шепнул ей и, возвратившись к камину, сказал вполголоса:

– Твоя бедная мать так взволнована, что совершенно теряется. Это слабость, конечно, но ты прости ей эту слабость!

Затейник – мы так и будем называть его – ничего не ответил и хотел встать.

– Куда же ты? – спросил дядя Нектарий.

– Я бы желал бумаги…

– Отец сейчас принесет тебе их… Но ты ведь исполнишь условие?

– К чему это условие? Мне кажется, оно тягостно для обеих сторон…

– Для меня первого не только оно не тягостно, но как нельзя более желательно! Неужто ты думаешь, что во мне уж не осталось ничего живого, что я не могу ни на что живое откликнуться? Ты ошибаешься!

Он произнес последние слова, понизив голос, и глаза его эффектно сверкнули при свете камина.

Затейник ничего не ответил, но и молчанье его было красноречиво для дяденьки Нектария.

– Ты не веришь мне? – продолжал он. – Я на тебя не сетую. Это очень естественно. Но помни умную русскую пословицу: чужая душа – темный лес, и помни, что в этом лесу нежданно могут расцвести небывалые тут растения.

Они незаметно очутились вдвоем. Мамаша, которую так кстати поддержал дяденька Нектарий, увела в столовую тетенек и сестриц, потом пришла за бабушкой, а бабушка через несколько минут пришла и увела дедушку. Папаша ушел, вероятно, за бумагами, а дяденька Помпей за папашей.

– У меня нет юношеской предприимчивости, – продолжал дяденька Нектарий, – нет юношеского увлечения, которое – согласись – нередко портит все, что гениально задумано, но я еще не совсем умер! Здесь еще есть кое-что!

И он дотронулся до своего левого бока.

Затейник не шелохнулся, точно он знал, что на этом месте левого бока находится карман, где лежит только что полученная расписка в выгодно помещенных тысячах, а около этого кармана ровно бьется спокойное сердце.

– А знаешь ли, что ты и тебе подобные, желая достичь добра и правды, только заграждаете к ним путь? Да! Вместо того, чтобы идти осторожно, а главное, запастись наперед всем необходимым для пути, вы кидаетесь стремглав и только разбиваете себе головы! И разбиваете без всякой пользы! Ты хочешь, чтобы человечество благоденствовало? Да? Но что же ты можешь для него сделать из этой грязной, смрадной конуры, где ты голодаешь и мерзнешь? Что?

В грязной, смрадной конуре, где он голодал и мерз, этот вопрос нередко являлся в гости. Дяденька Нектарий попал на больное место, и оно так мучительно заныло, что у него невольно вырвался тот самый ответ, который вырывался в минуты одинокого скорбного раздумья:

– Я сделаю, что могу! Что я могу, то будет сделано!

– Но ты можешь сделать неизмеримо больше, если ты возьмешься за дело иначе! Да взгляни же, наконец, мне прямо в глаза и пойми, что я не враг, а друг, не противник, а союзник!

Бедный затейник до того был погружен в нелепую мысль осчастливить человечество добром и правдою, до того отдался этой мысли, что ему казались возможными всякие превращенья и преображенья, когда дело касалось этого пункта его помешательства.

Алчному скупцу представляется, что всякий зарится на его золото, страстно влюбленный убежден, что всякий готов млеть перед предметом его любви, а для бедного затейника затея его была дороже, чем скупцу золото, милее, чем влюбленному его предмет, и он твердо верил, что стоило только эту затею понять, чтобы предаться ей душой и телом, делом и помышлением на всю жизнь.

Он посмотрел, как того требовалось, прямо в глаза дяденьки Нектария. Глаза эти горели благородным пламенем.

– Я прозрел! – проговорил дяденька Нектарий. – Я прозрел!

– Так зачем же вы до сих пор?.. Чего ж вы ждете?

И у затейника полилась пламенная речь…

Эта речь, пожалуй, показалась бы смешна на бумаге, хотя когда он говорил, то он дрожал с головы до ног был бледен, как платок, не замечал слез, которые катились у него по щекам; она, пожалуй, показалась бы и длинна, как ни к чему не ведущая проповедь, а потому всего удобнее будет передать здесь только ее сущность – сущность, которую как нельзя яснее выражает известный, приводимый в святом евангелии, ответ спасителя мира добродетельному человеку: поди, раздай все твое имущество нищим и иди за мной! Иначе: отрешись от всех земных благ и всецело отдайся делу водворения правды и добра на земле.

Дяденька Нектарий слушал его с подобающим видом страстного участия, пока у него захватило дыханье, и он, откидывая дрожащею рукою прильнувшие ко лбу волосы, снова обратился с пламенным вопросом:

– Чего ж вы ждете?

– Меня терзают разные сомненья! – проговорил дяденька Нектарий.

– Сомненья? Какие сомненья?

– Помоги мне их разрешить…

– Какие сомненья? Разве могут быть сомненья?

– Ты не отрицаешь, что рядом с людьми, достойными твоего самоотречения, найдется много таких, которые могут приносить только вред и замешательство, которые ищут только одного – как поживиться на счет ближнего?

Дяденька Нектарий, в свою очередь, говорил не без волнения. На увядших щеках его появилась краска.

Речь его и на бумаге не показалась бы смешна, потому что он говорил последовательно и благоразумно, но мы все-таки не станем приводить ее целиком, так как это заняло бы лишнее место и растянуло историйку, а передадим только ее сущность – сущность, которую вульгарным образом, разумеется, но вполне выражает мудрая пословица: своя рубашка к телу ближе.

Пословица, несомненно, мудрая, но подите вы, внушите что-нибудь мудрое безумному затейнику!

Вместо того, чтобы сдаться на эту очевидную мудрость, он начал городить разные несодеянные вещи; из глаз, из уст его заструились целые потоки пламени, которые жгли… только его одного.

«Удивительно, как сумасшедшие складно говорят!» – удивлялся про себя дяденька Нектарий, слушая затейника.

В это самое время из столовой понесся аромат разных жарких. Затейник вдруг умолк.

– Что с тобой? – спросил дяденька Нектарий.

Затейник не ответил, что с ним, но мы за него скажем: он уже давно жил впроголодь, питаясь разными жалкими порциями попорченных городских продуктов, и запах обильной роскошной пищи подействовал на него каким-то опьяняющим образом.

Дяденька Нектарий частью угадал, в чем дело.

«Гнилая колбаса будет моею лучшею помощницей! – подумал он. – Она усмиряет самых ретивых!»

– В твоих словах много правды, – сказал дяденька Нектарий, – но есть и некоторые заблужденья. Позволь мне тебе откровенно сказать, что в некоторых случаях ты утопист… Да!. Но в человеке есть какое-то непонятное стремленье к мученичеству, и ты, быть может, победишь меня… Хотя я и буду сознавать, что стремлюсь по пути мечтателей, но путь этот так заманчив, что я не ручаюсь, что благоразумно отвернусь от него… Пересоздать мир! Сделать людей добрыми, любящимися братьями! Великая задача! Великая, но едва ли исполнимая! Как бы счастлив был тот, кто… Что с тобою? Ты все бледнеешь!

– Ничего, – отвечал бледный, как смерть, затейник.

– Мы должны чаще видеться, – продолжал дяденька Нектарий. – Когда мы ближе узнаем друг друга, когда теснее сойдемся, мы, быть может, заключим союз… Оставайся здесь. Я это устрою. Для того, чтобы помогать людям, надо иметь некоторый, так сказать, вес – положенье и деньги. То и другое у тебя будет, и мешать тебе никто не станет. Я сейчас пойду все это улажу.

И дяденька Нектарий с легким сердцем отправился в кабинет папаши.

– Ну что? – спросил папаша, который сидел с дяденькой Помпеем на диване в кабинете.

– Дело идет на лад, – отвечал дяденька Нектарий.

– Он раскаивается?

– То есть, он этого, разумеется, не говорит, но я полагаю…

– Надо, чтобы он это сказал! – решил непреклонный дяденька Помпей.

– Дело не в словах, – ответил дяденька Нектарий.

– Ты уверен, что он раскаивается? – спросил папаша.

– Трудно не раскаяться, – ответил дяденька Нектарий, – когда нераскаяние ведет из уютного тепла и света в вонючую конуру, от лакомого стола к каким-нибудь скверным объедкам…

– Однако нельзя же оставлять его в заблуждении, что он снисходит к нам! Надо, чтобы он почувствовал… – настаивал дяденька Помпей.

– Это все потом, после…

– Ты уверен? – повторил папаша.

– Уверен!

Дяденька Нектарий был человек умный и бывалый. Он видел вещи в настоящем их свете и мог многое весьма ясно и верно себе представить.

Но и сам дяденька Нектарий, и никто другой, не испытавший, что это за искус вонючая конура, холод и голод, не мог вполне определять объема испытания, предстоящего затейнику.

Бедный затейник сидел на мягком кресле у камина. Благодетельная теплота, какой он давно не испытывал, распространялась по его членам и как-то обессиливала его. Приятен был мягкий свет, разливавшийся по голубой гостиной, для глаз, которые подолгу оставались в темноте или работали при испорченной керосиновой лампочке. Голова кружилась от запаха яств.

Глаза его были закрыты, но они видели убогий, сырой угол, куда будет провожать этот пронзительный ветер и ледяной дождь, свирепствовавшие на дворе, видели жесткое грязное ложе, на которое с правой стороны всегда капала крупная капля воды, медленно сбиравшаяся на потолке в углу…

Сколько раз, когда и некуда было выйти, и нечем осветить, утомленный думами, он лежал и считал паденье этой капли!

– Он спит! – прошептали около него.

– Спит?

Кто-то произнес: «Тшш!» – И все умолкло.

Он сделал над собою усилие, открыл глаза и встал.

Вся семья стояла около него. Отец протянул ему сверток бумаг и бумажник, где, казалось, было достаточно денег.

– Можешь распоряжаться, как хочешь, – сказал отец.

– И да наставит тебя бог на все доброе! – закруглила мамаша.

– Да, да, – сказал дедушка, которого давно уже подмывало вступить, как он выражался, в свои права, то есть фигурировать так или иначе в судьбах внука. – Я тебе тоже дарю маленькую суммочку… Хе-хе-хе!. Ежемесячно будешь получать… Ты у меня молодец! Так свет-то нам исправишь, а? Добро любить всех заставишь, а? Ах, ты, добролюб!. Хе-хе-хе! Затейник!

Затейник тоже усмехнулся. Все ожидали, что он что-нибудь скажет особенное, трогательное, все приготовились…

Но он ничего не сказал.

Он подошел к столу, положил на стол набитый деньгами бумажник и вышел из комнаты.

Когда опомнились от изумленья и кинулись за ним, его уже не нашли: темная улица, поливаемая ледяным дождем, скрыла его.

IV

Прошло еще много лет…

Было тихое, теплое, пасмурное весеннее утро. Между белыми облачками кое-где сияла нежная, ясная лазурь неба; окраины темной надвигавшейся тучки по временам вдруг словно вспыхивали, и из-за них блестели золотые иглы солнечных лучей.

Из грязных ворот огромного грязного дома выехала телега, на которой стоял плохо сколоченный дощатый гроб, повернула налево и направилась по людным улицам к кладбищу.

За гробом шли только двое: молодая девушка и юноша, очевидно, брат и сестра.

– Уж увезли? – крикнул быстроглазый румяный торговец, выглядывая из своей лавочки.

– Увезли, увезли, Иларион Микитич, – умильно отвечала жирная старушка, взбираясь по ступенькам лавочного крылечка. – А я к вам за кофейком… Уж вы, Иларион Микитич, побалуйте меня, дайте хорошенького по той же цене… Ведь столько лет знакомы!.

– Ладно, ладно… Кто ж его провожал?

– Молодь какая-то. Оборвыши тоже…

– Уж очень горд был и затейлив, – продолжал Иларион Микитич, насыпая в бумажку кофе.

– Ох, уж и не говорите! – воскликнула жирная старушка, следя жадными глазами за насыпаемым кофе. – Подкиньте еще, Иларион Микитич, хоть капелечку…

– Ну, вот вам…

– Неуважителен он был, Иларион Микитич… и затейлив…

– Ну, и что же-с? И смирно теперь лежит-с! – сказал Иларион Микитич с самодовольным смехом. – У нас затейливые ребята недолговечны-с!.

1859

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное