Марко Вовчок.

Затейник



скачать книгу бесплатно

I

Жила-была одна почтенная семья, которая, вовсе того не ожидая и не желая, воспитывала пребеспокойного сына. Родители были почтенные, бабушка и дедушка почтенные, дяди и тетки почтенные, братья и сестры почтенные, но он ни в кого из них не уродился и, чем больше входил в лета, тем чувствительнее огорчал всех родных и знакомых.

Сначала он рос себе ничего и, казалось, мало чем отличался от прочих детей, но не успел стать на ноги, как уже начал чудить и затейничать.

II

Был большой праздник: собрались встречать Новый год.

Погода стояла чудесная. Синее небо было чисто и прозрачно, звезды казались вдвое крупнее и выступали с изумительною яркостью. По белым улицам, испещренным освещенными окнами и фонарями, с визгом проносились санки, мягко катились кареты, мелькали торопливо скрещивающиеся пешеходы. Двери в блестящих магазинах и модных кондитерских были в постоянном движенье, и сквозь цельные стекла в кондитерских преимущественно мелькали белые и черные султаны, генеральские перья, высокие цилиндры и меховые шапки, а в магазинах толклись, как мошки, разноцветные шляпки и пуховые кружевные платки. Время от времени пролетали удалые тройки с позвонками и прошмыгивали маленькие чухонские розвальцы. Все спешили. Из пяти пешеходов двоим непременно было так спешно, что они уж не шли, а бежали; из пяти ездоков двое непременно укоряли извозчика за вялую езду.

– Вот и Новый год на дворе, – раздавалось то справа, то слева.

– Вот и дождались!

Родители вышли в гостиную, дети тоже.

Зажжена большая лампа, сняты чехлы с голубой мебели, на столе новая, удивительно яркая и красивая скатерть.

Папаша – он в черном сюртуке, лакированных ботинках, новом галстуке и со знаком за какую-то беспорочность в петличке – сам заботливо осматривает лампу, поправляет светильню.

Мамаша – она в новом шелковом платье, кружевной наколке и тяжелом золотом браслете – держит новый абажур.

Прелесть, что за абажур! Когда родитель возлагает его на лампу, по комнате разливается какой-то чрезвычайно мягкий, не то бледно-голубой, не то бледно-розовый свет.

Родители отступают и окидывают взглядом гостиную. Они, видимо, очень довольны эффектом абажура.

– Не толпитесь вокруг стола, – сказал папаша детям, – это нехорошо. Вы можете опрокинуть лампу. А кто под Новый год ведет себя дурно…

– То есть, кто встретит Новый год дурным поведением, – проредактировала мамаша.

– Ну, да, кто Новый год встретит дурным поведением, тот целый год будет дурно вести себя и никем любим не будет.

– Потому что не будет достоин любви! – закруглила мамаша.

Затем родители прошли в столовую, а дети за ними.

Столовая тоже имела праздничный вид. Между чайным сервизом очень красиво возвышались две горки мелкого печенья, а между горками печенья – миндальный пирог.

Папаша поправил сбившуюся портьеру, мамаша восстановила нарушенную симметричность чайных чашек на подносе, расправила розан, воткнутый в вершину миндального пирога.

Затем они посмотрели друг на друга, как бы говоря: «Кажется, все в порядке?»

– Цветок бы сюда какой-нибудь! – сказал папаша после некоторого соображения. – В том углу как-то пусто…

– Можно азалию туда переставить! – сказала мамаша.

– Прекрасно! Прекрасно!

Папаша обратился к детям:

– Дети! – сказал он. – Идите в гостиную и имейте терпение.

Не шалите и не ссорьтесь. Братцы с сестрицами должны обращаться деликатно…

– И никто не должен дразнить других, – закруглила мамаша.

Братцы и сестрицы возвратились в гостиную.

– Не падай! – сказала средняя сестрица среднему братцу, который зацепился ногой за ковер. – А то целый год будешь падать!

– Сама падай! – резко ответил средний братец, которому, очевидно, не понравилось пророчество.

– Ну, садиться и иметь терпенье! – скомандовал другой братец, старший.

И когда все расселись, он, с самоуверенностью генерала, который уверен, что под его командой все исправно, подошел к окну и начал писать кончиком языка какие-то вензеля на слегка замерзшем стекле.

Средняя сестрица, вероятно, в силу того, что если теперь «иметь терпенье, то придется иметь его и целый год», и находя это для себя неудобным, соскользнула с кресла, очутилась у другого окна, где тоже начала работать язычком по стеклу.

А так как средний братец был чрезвычайно честолюбив и не выносил ничьего превосходства ни в чем, то и на стеклах третьего окна скоро запестрела старательно, хотя и не особенно изящно выведенная фраза: «Зина дура».

Старшая сестрица, откинув несколько голову, любовалась, как эффектны ее ручки при свете лампы под новым абажуром.

Самый меньший братец сидел неподвижно. Он о чем-то думал.

Раздался звонок.

Старший братец, как мячик, отскочил от окна на средину комнаты, средняя сестрица начала торопливо тереть стекло носовым платком, но честолюбец, выводивший на стекле «Зина дура», не имел сил отказаться от удовольствия хотя наскоро взглянуть, какой эффект произведет эта характерная надпись на ту, к кому относилась, и крикнул средней сестрице:

– Скорей сюда! Скорей!. Ай, что нашел!.

И указал на надпись.

Быстрые, любопытные глаза стремительно подскочившей средней сестрицы сверкнули гневом, щечки вспыхнули и…

И неизвестно, чем бы окончилось это дело, если бы дедушка и бабушка, вместе с тетеньками и дяденьками, не входили уже в сопровождении родителей в гостиную, где старшая сестрица встречала их грациозным книксеном, милою улыбкой с поцелуями.

– Здравствуйте, детки, здравствуйте! – игриво говорил разбитым тенором дедушка, седой, как лунь, щеголеватый, веселый старичок, в бархатных сапогах, в широком, как балахон, сюртуке с огромными карманами, «числом свыше узаконенного числа», как острил дедушка, где у него всегда были запасы разных гостинцев, которыми он любил подолгу поддразнивать внуков, потому что был убежден дедушка: сперва следует подержать в опасенье и неизвестности, а потом уж отдать, иначе не будут ценить и чувствовать.

– Здравствуйте, детки, здравствуйте! – говорила надтреснутым сопрано бабушка, седая, как серебро, щеголеватая, довольная старушка, в бархатных ботинках, в блондовом чепце и широком шелковом капоте с глубокими карманами, где она носила, как тоже острил дедушка, «экстренные запасы», которые с улыбкою передавала ему, прикрыв платком от взоров внуков.

– Ну-ка, выдвигайся, кто отличился добрым поведением и прилежанием в науках! – продолжал дедушка.

– Ну-ка, выдвигайся, – продолжала бабушка.

Родители, тетеньки и дяденьки, обступавшие пестрым полукругом дедушку и бабушку, улыбались.

Старшая сестрица тоже улыбалась, очевидно, считая себя изъятою из решенного уже для нее вопроса; старший братец подался назад в видимом убеждении, что это щекотливое дело касается не его, а средних.

Средняя сестрица храбро выдвинулась вперед, но средний братец, считавший, как уже было сказано, всякое чужое в чем бы то ни было превосходство для себя позором, выдвинулся еще дальше.

Только меньшой стоял на месте.

– Ну-ка, теперь выдвигайся, кто больше всех напроказил! – сказал дедушка.

– Ну-ка! – сказала бабушка.

Средняя сестрица проворно очутилась на возможно заднем плане. Средний братец старался отретироваться еще дальше.

– Хе-хе-хе! – засмеялся дедушка, чрезвычайно утешенный своею остроумною выходкой.

– Хе-хе-хе! – засмеялась бабушка, чрезвычайно утешавшаяся всякою выходкой дедушки.

Все засмеялись, потому что все были довольны дедушкой и бабушкой и самими собою.

– А ты что там стоишь, черноглазый пенек? – обратился дедушка к меньшему братцу, который, приняв дедушкин поцелуй, оставался неподвижен. – В паркет хочешь врасти, а? Ну-ка, подойди поближе!

– Подойди же поближе к дедушке, – внушительно прибавил папаша.

– Как следует доброму внучку! – закруглила мамаша.

– Видно, напроказил? – продолжал дедушка. – Погляди-ка на меня! Прямо, прямо на меня!

Большие темные глаза, далеко уступающие в искрометности веселым глазам прочих братцев и сестриц, как будто утомленные долгим созерцаньем чего-то неясного и далекого, устремились в маленькие, с желтой пестринкой, зрачки дедушки.

– Ну, ну, – говорил с добродушным лукавством дедушка, – ну… уж моргни, моргни, я позволяю…

– Моргни, дедушка позволяет, – говорила, посмеиваясь, бабушка.

Но темные глаза не моргали, и выраженье их было несколько странное. Они, казалось, с недоуменьем вглядывались в улыбающуюся, испещренную алыми жилками физиономию дедушки, словно впервые только ее, как следует, видели.

– Что это он так сегодня надулся? – обратился дедушка к родителям.

– Для Нового-то года! – прибавила бабушка.

– Не понимаю… – начал папаша.

Но тут снова раздался звонок.

– Верно, Рублевы! – сказал папаша.

Раздался второй звонок.

– Верно, Кредитовы! – сказала мамаша.

Произошло маленькое движение. Дедушка и бабушка выпрямились, родители двинулись к выходным дверям, старшая сестрица таки ухитрилась, что и на ее личико хватило местечка в зеркале, в котором отразились быстро повернувшиеся к нему разнообразно убранные головки тетенек, дяденьки обдернули на себе лацканы, поправили галстуки, а у кого были усы, те разгладили и усы.

Средние братец и сестрица воспользовались этим движеньем, чтобы сначала высунуть друг другу языки, а затем поддать друг другу в бока, за какое неприличие старший братец счел необходимым наградить их равносильными пинками, что, надо отдать ему справедливость, он исполнил мастерски.

Меньшой братец был оставлен, отошел к окну, стал глядеть на улицу и опять задумался.

Долго он тут простоял и продумал, никем не замечаемый за спущенными оконными занавесками.

Собравшееся около стола под новою яркою скатертью общество весело и шумно разговаривало. То и дело дребезжал смех дудушки, за которым непосредственно дребезжащим эхом доносился смех бабушки, неумолкаемо звенели голоса тетенек и их приятельниц Рублевых, раздавались более резкие и более полные ноты из замечаний дяденек и их приятелей Кредитовых, веские, хотя смягченные ноты из беседы родительниц и все покрывающие басовые ноты из беседы родителей.

Из ближнего угла доносился раздраженный шепот.

– Дура! – шептал средний братец.

– Дурак! – шептала средняя сестрица.

– Моська!

– Обезьяна!

Суетливая езда и ходьба на улице прекратились. Изредка только проезжал извозчик с пустыми санками или проходила, пошатываясь, какая-нибудь темная фигура. Звезды все так же ярко сверкали на прозрачном голубом небе, белый город, испещренный огненными точками, представлял все ту же великолепную панораму.

Шумно поднялись все с мест, раздались перекрестные восклицанья, поздравленья, пожеланья, поцелуи.

Часы прогудели двенадцать.

– Вот это тебе, а это тебе, а это тебе, – начал дедушка, оделяя внучат подарками. – А где ж меньшой?

– Верно, заснул где-нибудь, – сказала бабушка.

Все стали искать меньшого и нашли.

Старшая сестрица привела его за руку и поставила перед дедушкой, который сидел на диване, обложенный свертками.

– Ах, ты, соня! – сказал дедушка, ущипнув его за щеку. – Ведь ты проспал коня! Погляди-ка, каков конь!

И дедушка, развернув сверток, показал коня.

Конь, действительно, был кавалергард-кавалергардом! Просто загляденье!

– Что ж ты? Еще, видно, не проснулся, дружище, а? Совсем неподвижный стоишь?

Дедушку, видимо, волновала эта неподвижность: он дарит такого коня внучку, а внучек словно и не чувствует!

– Ты спишь, а?

– Нет, – отвечал меньшой, принимая в руки подарок.

– Хорош конь?

– Хорош.

– Нет, ты спишь!

– Проснись же! – сказала бабушка с укором.

– Проснись! – сказал внушительно папаша.

– Ну, вот тебе еще бархатный кафтан, – продолжал дедушка, накидывая этот кафтан на стоящую перед ним фигурку. – Ну, что ж? Или не нравится? Пойдем-ка к зеркалу, посмотрись!

Дедушка подвел меньшого к зеркалу, и меньшой посмотрелся.

– Поведи-ка рукою – атласисто?

Меньшой повел рукою и проговорил:

– Атласисто.

– Не понимаю, что с ним сделалось! – сказал папаша.

Старшая сестра, стараясь пробудить в нем сознание, даже стала на колени около него и слегка его потормошила, приговаривая:

– Благодари же милого дедушку! Благодари!

И подтолкнула его к милому дедушке.

Он машинально приложился к морщинистой щеке.

– И бабушку! – учила старшая сестрица.

Он так же машинально приложился к другой морщинистой щеке.

В темных глазах его выражалась какая-то тревога; он крепко сжимал в руках дареного коня.

Дедушка, ожидавший восторга и любивший шумные проявления восторженных чувств, был, очевидно, разочарован в своих ожиданиях. Он несколько омрачился и оперся руками на диван, приготовляясь встать и уйти в столовую, куда уже почти все перешли, как вдруг меньшой проговорил:

– У Федьки нет коня!

– Что? – спросил дедушка.

– Что? – спросила бабушка.

– У Федьки нет коня!

– Какой Федька? – спросил дедушка.

– Это он говорит про одного мальчишку, – бойко вмешалась средняя сестрица. – Есть такой мальчишка Федька… Оборванный… Он говорит, что у него нет коня…

– А! Ну, конечно, у него нет коня!

– Я хочу, чтобы у него был конь!

– Что?

– Что?

– Я хочу, чтобы и у него был конь!

– Не понимаю, что городит этот глупый мальчик! – проговорил с неудовольствием папаша.

Бойкая средняя сестрица опять выступила с пояснением.

– Когда мы ходили с мамашей, – начала она, – покупать по дешевой цене коробки на конфеты к коробочнику – к тому, что делает коробки, – так мы там видели мальчишку Федьку…

– Почему ты знаешь, что этот мальчишка – Федька? – строго прервал папаша.

– Его так кликали там… Он худой, как кость… И на нем рубашка черная-черная… такая, как чернила… И шея у него тоненькая, как ниточка… И он босой… и ноги тоже черные… и как березовая кора…

– И от него так нехорошо воняет, – вмешался средний братец, который никак не мог допустить, чтобы другие рассказывали, а он молчал. – Я не мог…

– Полноте болтать глупости! – перебил папаша.

И, обратясь к дедушке, сказал:

– Пойдемте в столовую, папенька!

Меньшой, у которого в то время, как бойкая средняя сестрица очерчивала портрет Федьки, по лицу пробегали какие-то тени, а темные глаза расширились и увлажнились, повторил опять:

– Я хочу, чтобы у него был конь!

– Иди-ка лучше спать! – не без суровости произнес папаша.

– Нельзя, чтобы у всех были кони! – мягко и наставительно заметила сестрица и хотела взять его за руку.

Но он вырвал у нее свою руку. Темные глаза с тоскою перебегали по окружающим его лицам.

Ни одно не выражало сочувствия его желанью доставить и Федьке коня!

– Я хочу…

– Полно, полно! – произнес папаша тоном, не допускающим возражений.

– А когда он таков, – сказала бабушка, которую тоже несколько омрачило разочарованье, постигшее дедушку, – так мы отдадим его коня этому Федьке… А?

Лицо меньшого мгновенно озарилось, и темные глаза засияли, точно его вдруг навели на настоящую дорогу среди темного леса, где он мучительно блуждал.

Он протянул коня бабушке.

– Может, и бархатный кафтанчик тоже Федьке? – не без горечи заметил дедушка.

Он схватил со своих плеч бархатный кафтанчик и протянул его дедушке.

– Дедушкин-то подарок! – тихо вскрикнула старшая сестрица.

Старший братец только пожал плечами и улыбнулся, как бы желая сказать: «Чего ж вы от него хотите!»

– Пошлите Григорья за Федькой! – сказал дедушка.

С минуту длилось молчанье. Все ожидали раскаянья.

Раскаянья не было и признака!

– Ах, ты, затейник! – проговорила, наконец, бабушка. – Пойдем-ка чай пить…

– А?.

– Пойдем, пойдем…

Затейник громко заплакал.

– Приказываю тебе: утри глаза и иди за бабушкой! – сказал папаша.

– Перестань, – сказала старшая сестрица, – все на тебя смотрят…

– Если под Новый год отдать коня, то целый год будешь всех своих коней отдавать! – предостерегла средняя сестрица.

– Что тебе за дело до Федьки? – вмешался средний братец, ни за что не хотевший уступить сестрице поле красноречия.

– Если ты под Новый год будешь плакать о Федьке, – перебила средняя сестрица, – то целый год будешь о нем плакать!

Этот «глупый каприз», как называл папаша, привлек всех из столовой. Все окружили плачущего затейника, гладили его по голове, целовали, давали совет успокоиться, приводили разные назидательные примеры плачущих мальчиков.

Мамаша сказала:

– Не огорчай нас своими капризами и будь умницей, – отерла ему глаза и повела за чайный стол.

– А это показывает доброе сердце! – сказал один Рублев, усаживаясь в кресле и набирая себе печенья.

– Но служит, в то же время, и признаком увлекающегося характера, – сказал один Кредитов, наливая сливок в чай, – а увлечения…

– Воспитанье все это сгладит! – успокоительно заметил второй Рублев.

– А главное, жизнь покажет, что всему необходима своя мера! – заметил второй Кредитов.

– Все это пройдет! – говорил дедушка на другом конце стола. – Мало ли каких затей не бывает в ребячестве! Я вот, когда был таким, как он, залез раз в овин и не хотел оттуда выходить!

– В овин!

– Да, да, в овин, в копоть! А потом и прошло! Теперь уж не залезаю! Хе-хе-хе!

– На-ка тебе, затейник, кренделек! – сказала бабушка. – Что ж ты ничего не кушаешь?

Побледневшее лицо затейника все дрогнуло: он протянул руку за крендельком, как слепой.

Да он ничего и не видел перед собою, потому что из глаз у него неудержимо полились обильные слезы.

– Он просто нездоров, и его надо уложить спать! – сказал папаша.

И вывел затейника из комнаты.

III

Прошли годы…

В той же самой гостиной снова собрались дедушка и бабушка, папаша, и мамаша, дяденьки и тетеньки, братцы и сестрицы.

Хотя гостиная была так же парадна, даже еще параднее, потому что мебельная обивка была роскошнее прежней, появились по стенам фамильные портреты в золоченых рамах, и освещенье было блистательнее, но гостей никого не было, и собрались, очевидно, не для праздника.

На всех лицах лежал отпечаток огорченья или, по крайней мере, озабоченности и досады.

Что же возбуждало эти огорченья, озабоченность и досаду?

Все, казалось, благоденствовали по-прежнему.

Дедушка и бабушка все еще были щеголеватыми старичками. Они, можно сказать, сохранялись так же успешно, как сухие мхи в стеклянных ящичках, которые страстный ботаник осторожною рукой с любовью передвигает иногда с места на место. Видели вы эти мхи вчера и потом посмотрите на них двадцать лет спустя, они все те же на вид.

Конечно, без перемен нельзя. Случились перемены, но перемены, по-видимому, все благоприятные, ведущие к благосостоянию и благополучию.

Папаша и мамаша раздобрели, даже несколько поотекли, потому что теперь почти не ходят, а все ездят в карете. Тетеньки и дяденьки, хотя еще сохранили часть бывалой беспокойной юркости, но, по их движеньям, позам, тону разговора видно было, что уже они стремились на рысаках по гладким путям и дорогам победоносно крича всем спотыкающимся: «Поди! Поди!»

Старшая сестрица уже носит чепчики, и какие очаровательные фасоны она придумывала для этих чепчиков! И устраивает у себя вечера с танцами и пением, на которых бывают Рублевы и Кредитовы.

Старший братец – директор какого-то общества и задает обеды с осетрами больше себя ростом.

Средний братец при старшем – главным агентом его общества, а судя по тому, как пышно цветет нарядная средняя сестрица, есть полное основание надеяться, что и она не замедлит надеть очаровательного фасона чепчик и устроить у себя вечера с танцами и пением; только она, вероятно, кроме Рублевых и Кредитовых, пригласит еще и некоторых, имеющих известность, Безденежкиных, потому что любит новизну, разнообразие, контрасты, столкновения, всякий шум и гам.

Только меньшой неизвестно где.

Где затейник?

– Вы увидите, что он не придет! – говорит одна тетенька, которая терпеть не может, чтобы не приходили, когда она ждет.

– Я уверена, что придет! – возражает другая тетенька, которая, когда ждет, не допускает и возможности, чтобы кто-нибудь мог не прийти.

Несколько минут длится молчание.

– Он с малолетства был затейник! – задумчиво замечает, наконец, бабушка.

– Только эти затеи поопаснее прежних! – заметил один дяденька с глубокомысленным и решительным выражением большого, гладкого, как толока, лица.

– Заранее бы следовало принять меры, заранее!. – проговорил второй дяденька с ласковыми, приветливыми глазами и мягким голосом.

– Разве мы не принимали? – не без горечи возразил папаша. – Я употребил все средства и…

– И мы не можем упрекнуть себя в нерадении, – дополнила мамаша.

Старшая сестрица ничего не сказала, средняя тоже, но, глядя на них, с уверенностью можно было предположить, что первая тоже не могла упрекнуть себя в нерадении, а вторая, если и была виновата в нерадении, то уж никак не в сочувствии каким-нибудь затеям, исключая затей бально-романтических, – нисколько.

– Полно, полно горевать! – сказал дедушка. – Я все это устрою! Увидите!

– Как же Думаете устроить, папенька? – спросил дяденька с ласковыми, приветливыми глазами и мягким голосом.

– Побалую его чем-нибудь, – отвечал дедушка.

– То есть чем же чем-нибудь, папенька?

– Деньжонок дам!

– Помилуйте, папенька! Да это пагуба! – воскликнул дяденька с глубокомысленным большим лицом, у которого выступила густая краска на щеках при слове: «побалую». – Его следует проморить голодом, а не баловать!

– Да, мне тоже кажется… – начал папаша.

– Извини, что прерву тебя, Феофил, – сказал дяденька с ласковыми глазами и мягким голосом, прерывая папашу и лишая мамашу случая закруглить или пополнить фразу. – Прошу тебя, Помпей, не горячись, – обратился он к дяденьке с глубокомысленным лицом, решительным видом и, как оказывалось, непреклонным нравом. – Я полагаю, что «побаловать» вовсе не так неуместно в этом случае, как…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2