Марк Лахлан.

Оборотень. Новая жизнь



скачать книгу бесплатно

Усилием воли Кроу вернулся в реальность, в нынешний день в Стратфорде. Балби смотрел на него с тревогой.

– Мне нужно будет подумать над этим, инспектор, – сказал Кроу.

Балби снова поглядел на побледневшего, обливающегося п?том профессора и сочувствующе поджал губы.

– Люди и похуже вас в конце концов приходили к Богу, – заметил он. – Прошу вас, откажитесь от этого демонического напитка. Спасите себя. Услышьте Иисуса, обращающегося к вам со Своим словом.

Но в голове у Кроу сейчас разносился эхом совсем другой голос, долетевший к нему через столетия.

7
Сон фрау Фоллер

В тот вечер Макс с нетерпением ждал, когда вновь увидит Герти. Она казалась ему островком благоразумия в бескрайнем море сумасшествия. В их апартаменты он вернулся в восемь. Макс провел в лаборатории четыре часа, составляя планы, как не стать убийцей.

Герти словно почувствовала душевное состояние мужа: его ждала оловянная ванна, наполненная теплой водой, на столе стояло вино. Каким-то непонятным образом его жене удалось раздобыть лед, так что напиток был еще и приятно прохладным.

– Как все прошло? – поинтересовалась Герти.

– Хорошо, – ответил Макс. – У меня будет своя лаборатория. – Он поймал себя на том, что усмехнулся, – просто по привычке, он всегда так делал. Хотя в Вевельсбурге не было ничего веселого. – А как ты?

– Я все время была тут. Решила потом осмотреть то, что здесь уже отремонтировано.

В их части замка удары молотка и жужжание дрели хоть и казались приглушенными, но не прекращались ни на минуту. Максу, который после увиденного сегодня был настроен на мрачный лад, эти звуки напоминали удары человека, заживо погребенного в гробу.

– Неплохая идея, – сказал он.

Пережитый ужас вызывал у него неприятное ощущение, точно липнущая к телу грязная одежда, которую очень давно не меняли, но обсуждать это между собой им было незачем. Герти и так знала, что ее мужу очень не понравится то, что он увидит, что он попытается уехать отсюда, как знала и то, что, согласно приказам Гиммлера, Макс не сможет этого сделать. Говорить тут было не о чем. Как это часто случалось при нацистах, им достался худший из возможных жребиев. Так что разумнее держать свое разочарование при себе, чем озвучивать его. Почему-то казалось: говоря о таких вещах, еще больше притягиваешь их в свою жизнь.

– Мне дали шимпанзе для операций, – сказал Макс. – А я не хочу причинять вред этому бедняге.

– Ох, дорогой, – сказала Герти, подходя, чтобы обнять его, – мне ужасно жаль! А нельзя ли этого как-то избежать?

– Похоже, нет. Я… – Макс запнулся; уже не в первый раз в этот день слова отказывались срываться с его губ.

Любая женщина заметила бы слезы в его глазах, изменение его настроения. Герти, от природы очень чувствительная, тоже это видела; но помимо этого она уловила его напряжение и печаль. Это было похоже на ощущение опасности, которое испытываешь, когда смотришь в глубокое озеро.

– Ох, Макс! С тобой все в порядке?

– Со мной все будет хорошо.

Однако Герти, почувствовавшая, когда застрелили ее собаку, улавливавшая витавшие в воздухе человеческие эмоции так же, как иные ощущают кожей прикосновение ткани или камня, огня или воды, сразу же поняла, что это далеко не так.

Но это ведь ее Макс, так что в конце концов все наладится. Быть на высоте положения было его талантом, он был в этом хорош, и она любила мужа в том числе и за это. Смеясь, он избавится от печали и вернется в обычное жизнерадостное состояние.

Макс снял пропахшую п?том форму и забрался в ванну, стоявшую перед газовым очагом. Герти сидела рядом на трехногом табурете и поливала мужа водой, когда он мыл голову. Затем она вытерла Макса полотенцем, помогла ему надеть халат, дала прикурить сигарету. Герти нравилось ухаживать за мужем, чувствовать, что она помогает ему забыть о заботах. Они выпили бутылку вина, потом еще одну. Когда Макс открыл третью, гул в его голове стал немного тише.

– Потанцуем? – предложила Герти.

– О да! Я буду отбивать ритм.

– А я напою мелодию, – подхватила Герти, взмахнув длинными ресницами.

– И что же мы с тобой сыграем?

– «Прыгая в Вудсайде»! – возбужденно воскликнула она тоном маленькой девочки, предлагающей забраться ночью в кладовую за сладостями.

Эта запись звучала год назад по радио, когда однажды вечером, забравшись под одеяло, они слушали передачи БиБиСи. То, что это было строго запрещено, еще больше сближало их и лишь усиливало удовольствие.

– Дум-дум-дум-дум-дум-дум-дум-дум, ра-та-тат тат да ра-та-тат тат! Ра-та-тат тат да ра-та-тат тат! – шепотом запел Макс, а Герти мягко затянула мелодию: – Де-до-де-до! Куак-куак, куак, куак, де-до-де-до, куак-куак, куак, куак!

Взявшись за руки, они напевали джаз и прыгали так энергично, как будто от этого зависела их жизнь. Макс в какой-то момент даже сел на шпагат. Фоллеры кружились и поворачивались, вертелись волчком и скакали – и все это очень тихо. Они были артистами и играли в собственном немом кинофильме – который прокручивали, пожалуй, слишком быстро, – вставляя импровизированные рывки и резкие раскачивания и добавляя восторженные возгласы.

В конце концов Фоллеры обессилели и упали вдвоем на кровать. Герти поцеловала Макса и положила ладонь ему между ног. Но он убрал ее.

– Не сегодня.

– Ты устал.

– Да.

Так они и лежали в объятиях друг друга. Макс утонул в расслабленном покое, который дарила ему жена. Рядом с Герти он понимал, что значит по-настоящему быть человеком. С ней он в полной мере чувствовал нежную прелесть сна в постели с женщиной, которая окутывает тебя ночью своим теплом. Герти полностью владела его чувствами, его восхищало в ней все – от взгляда до ароматного дыхания. Макс любил просыпаться по утрам раньше ее и, пока жена еще спит, прижиматься к ней, целовать ее, ощущая, как мимо проходит жизнь, но совершенно не переживая по этому поводу, поскольку он был рядом с ней. Впрочем, Герти, если уж на то пошло, испытывала к нему еще б?льшую привязанность.

– Что ты в нем нашла? – часто спрашивали у нее друзья.

В Максе было все, чего не было у нее. Он был легкомысленный, поверхностный, сыпал словами, всегда шутливыми. Герти же была полнейшей его противоположностью: ей всегда все казалось очень важным, существенным и сложным. Так почему же она его полюбила? Потому что с первой встречи почувствовала его любовь; Герти ощущала это почти физически, словно стук сердца маленького кролика, которого она в детстве прижимала к груди, словно напев, резонирующий в ее душе.

Алкоголь заглушил ужасы дня. Строительные работы в замке наконец-то прекратились, и Макс быстро заснул. Герти же в этом смысле повезло меньше: она отличалась такой чувствительностью, что, казалось, слышала мысли и намерения людей, как музыку, да еще и разделяла их по вкусу на кислые и сладкие, как уксус и вино.

Разные места также звучали каждое по-своему; это могли услышать только самые чувствительные, а Герти была именно такой. Никто не стал бы отплясывать линди-хоп под музыку, которую наигрывал замок Вевельсбург, когда в нем прекращался стук молотков. Эти стены пропитались страхом и страданиями задолго до того, как нацисты начали здесь свое переполненное ужасами шоу.

Герти ничего не знала ни о римских распятиях в этом месте, ни о жестокой мести легионам со стороны германских племен – сотнях людей, принесенных в жертву мрачной Хозяйке Леса, чтобы мертвые битком набились в ее чертог. Не знала Герти и о женщинах, обвиненных в колдовстве, которых держали в невыносимо жарких казематах в башнях Вевельсбурга, а потом пытали и сжигали в его стенах. Пока что Герти не знала и о том, что этот замок стоит на костях и крови христианских мучеников – самозванных избранников, которых она видела здесь за работой, и отмеченных Господом евреев, которым просто не повезло. Герти не знала этого, но ощущала очень отчетливо, будто тугую раковую опухоль в горле. Сами стены здесь шептали слово «убийство», и она слышала их голоса.

Герти беспокойно ворочалась на кровати, но была слишком напугана, чтобы протянуть руку и выключить свет. Сон разгоняли причудливые тени, которые толпились за границей светлого пятна от лампы, словно слепые чудовища, пытавшиеся нащупать ее в темноте.

В конце концов Герти все-таки выключила свет, она хорошо это помнила, но в тот самый неуловимый момент, когда лампа погасла и в комнату хлынул мрак, женщина увидела нечто странное – череду бледных, перекошенных, как будто выхваченных вспышкой фотографа лиц; только, в отличие от вспышки, они удивительным образом излучали непроглядную темень.

«Это всего лишь игра воображения», – говорила себе Герти; она крепко зажмурилась и изо всех сил постаралась уснуть. Ей казалось, что сон не придет никогда, однако он все же пришел – наверное, пришел. Чем еще, как не сновидением, можно было объяснить то, где она очутилась?


Была ночь, и Герти стояла среди кедров – это был не лес, скорее рощица, – перед большим домом, похожим на английский провинциальный особняк. Свет горел лишь в нескольких окнах, но она чувствовала внутри какую-то кипучую активность и присутствие нескольких странных людей.

Ночь была теплая; пахло хвоей. В небе горела половинка луны, небольшая, резко очерченная, но звезд видно не было.

– А больше вы ничего не видите? – произнес кто-то у Герти за спиной.

Она попыталась обернуться, чтобы посмотреть, кто это сказал, но не смогла. То ли голова у нее не поворачивалась, то ли этот мужчина – а голос был мужской – переместился. Герти так и не поняла, что произошло.

– Вы не умеете говорить? – спросил тот же голос.

Герти действительно не могла ничего сказать, хоть и пыталась.

– Вам хотя бы известно, что я здесь?

Она заставила себя обернуться. Если бы Герти увидела такое в повседневной жизни, она, наверное, лишилась бы чувств. Однако во сне, который перенес ее сюда – или в видении, – ее почему-то это ничуть не встревожило.

Перед Герти стояли двое мужчин, судя по одежде, явно американцы: на них были пиджаки с широкими отворотами в стиле джаз: на одном – небесно-голубой, на другом – кричаще-розовый. У первого, с повязкой на глазу, были ухоженные белоснежно-седые волосы и такая же аккуратная белая борода. Одной рукой он обнимал своего напарника за плечи – в дружеской и даже несколько покровительственной манере. В лице другого была одна странность, которой Герти не сразу нашла подходящее определение. Это слово вертелось у нее на языке, но постоянно ускользало. По лицу незнакомца нельзя было сказать, что он негр, – вот в чем дело. Это было видно только по его рукам. Так что же все-таки не так у него с лицом?

– Эй, Джек, что ты скажешь нашей леди? – произнес человек с бородой.

Говорил он на английском, который Герти знала плохо, но во сне она не только прекрасно все поняла, но и почувствовала, как приятно сжалось все внутри нее из-за музыкального звучания этих слов.

Второй человек заговорил медленно и нерешительно.

 
Sal s? hon standa
S?lu fjarri
N?str?ndu ?,
nor?r horfa dyrr;
falla eitrdropar
inn um lj?ra,
s? er undinn salr
orma hryggjum.
 

На этот раз Герти ничего не поняла. Она хотела пожаловаться на это и попросить его говорить по-немецки, но вдруг обнаружила, что онемела. Однако затем, подумав немного, решила, что все-таки, наверное, уловила смысл. Герти откуда-то знала, что означают эти слова, – она была в этом уверена. И у нее снова появилось это ощущение – ответ, который вертится на кончике языка. Если бы она могла сейчас заговорить, все прояснилось бы само собой.

– Леди ни к чему вся эта джазовая болтовня, – заявил человек с бородой. – Леди разыскивает своего друга, волка. Она ищет его уже очень давно. А волк-то приближается! Мистеру нашей леди лучше бы принести свой топор! Леди хочет, уфф… О… Э…

Герти посмотрела на второго джазмена. Она подумала, что его лицо свободно болтается на костях черепа. Казалось, скоро оно вообще отвалится. А потом Герти поняла, что странного было в человеке, который читал ей стихи. Наконец-то она смекнула, в чем тут дело. На его лице кожи вообще не было; мимические мышцы и глазные яблоки напоминали иллюстрацию из анатомического атласа. Герти была зачарована блеском его обнаженного мяса, похожего на странный драгоценный коралл. Ей вдруг захотелось прикоснуться к нему.

– Ну, это довольно необычно, – сказала Герти, внезапно выяснив, что к ней вернулся голос. – И что это все означает?

Но тут наступило утро и оказалось, что уже десять часов. Комната была залита солнечным светом. Герти попыталась дотянуться до Макса, но его не было – похоже, он уже ушел на работу.

Новый день поднял ей настроение. Ночные ужасы не коснулись Герти, этим видениям не удалось ни потревожить, ни запугать ее. В действительности ей даже показалось, будто они каким-то образом утешили ее, сняли внутреннее напряжение, и все утро она напевала себе под нос стишок, который, видимо, где-то случайно услышала:

 
Вижу чертог, что светлого солнца яснее,
С крытой золотом крышей, стоит он на Гимле.
В нем должны поселиться правители мира,
И ожидает их там вечное счастье[13]13
  Перевод Е. Пунько.


[Закрыть]
.
 

Казалось, этот сон на какое-то время развеял страх, сочившийся из стен замка, и, когда Герти бросила взгляд на освещенный ярким солнцем внутренний двор, у нее промелькнула мысль, что счастье здесь все-таки возможно. «Да, – подумала она, – это место может стать для нас домом».

8
Мистер Дэвид Ариндон

Психиатрическая лечебница Френтон Эбби располагалась среди кедров в естественной долине в пригороде Страфорда-он-Эйвон. Ариндон был доставлен туда, когда стало ясно, что его поведение причинит полиции слишком много хлопот, если содержать его в одной из камер участка на Литтл-Парк-стрит.

Позднее сержант рассказывал своей жене, что им с большим трудом удалось усадить Ариндона на стул и продержать так пару часов до приезда санитаров из психушки, следя за тем, чтобы он не бился головой о стену.

– Мы ведь ее только-только покрасили, – добавил сержант; подобные шутки у них в полиции считались очень забавными.

Ранним утром Кроу, Балби и Бриггс в ласковых лучах рассветного солнца направлялись на машине в старое аббатство. Кроу закрыл глаза и с удовольствием расслабился: ему нравились вспышки света, пробивавшегося сквозь прикрытые веки, когда они проезжали под деревьями. Ночью профессор не спал, но чувствовал себя не усталым, а просто сбитым с толку.

Ему не терпелось увидеть Ариндона, хоть Кроу и боялся того, что тот может им сказать. Предыдущая трансформация профессора сопровождалась пророчеством, и он в определенной мере до сих пор жил с наследием великого потрясения, когда его тело, душа и сознание как бы оторвались друг от друга, а затем вновь соединились – незнакомым и весьма тревожным образом.

Кроу сидел сзади, вдыхая запах кожаных сидений полицейского автомобиля – двенадцатисильного «Ровера», большого и шикарного, как гостиная на колесах. Обычно профессор интересовался машинами просто потому, что никак не мог привыкнуть к отсутствию лошадей и возможности перемещаться по местности на большой скорости, словно божество. Но сегодня он почти не замечал, что они едут.

Бессонной ночью это слово опять и опять вертелось у него в голове.

Настронд. Берег мертвецов.

Френтон представлял собой средних размеров лечебницу, которую учредили согласно Закону об умственной неполноценности от 1913 года в загородном поместье (бывшем аббатстве), максимально удаленном от такого относительно густонаселенного графства, как Уорикшир. Данный закон ввели для того, чтобы полностью отделить сумасшедших от остального общества, и такие места, как Френтон, расположенные в отдаленной сельской местности, представлялись идеальными для этой цели.

Такая изоляция нужна была вовсе не для того, чтобы поберечь нервы здравомыслящего населения, а чтобы сберечь генофонд, не позволив безумию распространяться наследственным путем. Правительство не видело проблем в том, что психи разгуливают по улицам, – важно было не дать им воспроизводить себе подобных.

Френтон был первым местом в Англии, где начали эксперимент с добровольной стерилизацией умалишенных, хотя кое-кто в правительстве предлагал введение более жестких мер. Даже сам Черчилль писал об «опасности для расы» и рекомендовал стерилизовать умственно неполноценных, чтобы защитить будущее потомство. Однако в Британии было много и тех, кто пошел бы в этом направлении на шаг дальше.

– И это приют для психически больных? – удивился Кроу, открыв глаза и увидев перед собой большой, огороженный низким заборчиком дом из песчаника с симпатичными французскими окнами. Было очевидно, что здание это выстроили еще до того, как машины вошли в широкое употребление и сюда была проложена асфальтовая дорога.

– Докторам больше понравится, если вы будете называть их заведение психиатрической лечебницей, – заметил Балби. – Приюты исчезли уже десять лет назад.

– Что, правда? – снова удивился Кроу.

– Да, и содержатся тут пациенты, а не сумасшедшие. Я сам допустил ошибки в терминологии, и реакция была такая, будто я подпалил это здание.

– Мир становится слишком чувствительным, инспектор Балби, – откликнулся Кроу почти автоматически: его рафинированные манеры и легкомыслие следовало на время заменить рефлексами.

– Что-то я не заметил, чтобы этому было много подтверждений, сэр.

Выйдя из машины, мужчины направились к парадному входу и, войдя внутрь через крепкие черные двери, оказались в водовороте разнообразных запахов – пахло политурой и древесиной, как в настоящем деревенском доме, в сочетании с дезинфицирующими средствами и рвотными массами действующей больницы.

Их встретил доктор в белом халате и со стетоскопом. Кроу знал кое-кого из представителей этого сословия, и ему казалось, что светила в области таких уважаемых направлений, как хирургия и терапия, сплошь носят твидовые костюмы. Психиатр же, жаждущий признания, предпочитал врачебную униформу.

Балби представил доктора, но Кроу не запомнил его имени – мысли профессора были заняты предстоящей встречей с Ариндоном. Визитеров провели внутрь здания по длинному коридору с паркетным полом. Это напомнило Кроу среднюю школу, хотя, исходя из его краткого опыта пребывания в ней, тамошние сумасшедшие носили квадратные академические шапочки и все обращались к ним «сэр».

Некоторые из местных обитателей бродили в халатах. Один мужчина выглядел совершенно нормальным и сидел себе спокойненько, читая газету, в то время как в каких-то трех метрах от него другой сидел на полу, обняв свои колени, и раскачивался из стороны в сторону, бессвязно причитая. Кроу видел такое в кино, но тогда ему казалось, что это происходит только на экране. Реальность, по идее, должна быть другой, но, увы, она была похожа на фильм Альфреда Хичкока.

Доктор показал визитерам дверь под лестницей – в большинстве обычных домов такие ходы ведут в погреб или бомбоубежище. Балби и профессор спустились по ступенькам. Тут воздух был гораздо более влажным и холодным, чем в помещении наверху.

Интерьер здесь был поновее: бетон и похожие на бункеры кельи с металлическими дверями, которые вели в освещенный электрическими лампами коридор. Кроу подумал, что от такой обстановки в сочетании с доносившимися из камер криками несчастных страдальцев нервы сдали бы у любого, даже самого здорового человека.

– Он в четвертом номере, – сказал доктор. – Я стараюсь не использовать камеры, оббитые матами, если этого можно избежать, но в данном случае, боюсь, без этого было не обойтись.

Кроу вдруг понял, что эти слова были адресованы ему.

– Ариндон до сих пор в смирительной рубашке? – поинтересовался Бриггс; инстинктивно ожидая нападения, он всегда был настороже.

– Сегодня утром он вел себя намного спокойнее и мы смогли снять ее с него, – ответил доктор. – Хотя он до сих пор находится под действием успокоительного. Сомневаюсь, что вам удастся от него чего-то добиться, несмотря на то что сейчас пациент выглядит немного более уравновешенным.

– Дайте мне его минут на десять, – ухмыльнулся Бриггс, – и я живо верну ему это самое равновесие, можете не сомневаться.

Балби неодобрительно взглянул на коллегу. Кроу не исключал того, что Балби мог бы ударить невменяемого, но радоваться при этом точно не стал бы.

– В этом не будет необходимости, офицер, – заверил констебля доктор.

– Этому типу нельзя доверять, – заявил Бриггс. – Я знаю этого парня и могу вам сказать: если он сошел с ума, в этом есть какая-то корысть. Держу пари, что он каким-то образом выяснил, что здесь происходит, и теперь попробует «толкнуть» нам это за вознаграждение.

– А он в данный момент разыскивается за совершение каких-то преступлений? – спросил доктор.

– Нет. Но если его выпустить и позволить ему околачиваться на свободе, то вскоре будет разыскиваться, – ответил Бриггс.

Доктор открыл створку смотрового окошка и заглянул внутрь.

– Ну вот, инспектор, я же говорил – он вполне спокоен.

Балби сначала посмотрел в окошко сам, а потом жестом подозвал Кроу.

Человек в камере смотрел прямо на дверь. На его лице было что-то вроде плотной спирали из вздувшихся бугорков, которая раскручивалась откуда-то из его всклокоченной бороды. Кроу вспомнил аборигена, которого показывали в цирке; профессор видел его там примерно в 1874 году. Конечно, так обращаются со своей кожей не только в африканских племенах. Аборигены, насколько припоминал Кроу, делают это, чтобы подчеркнуть свой социальный статус. А зачем это современному человеку? Для этой цели он может просто надеть дорогой костюм.

Ариндон и Кроу уставились друг другу в глаза.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении