Марк Лахлан.

Оборотень. Новая жизнь



скачать книгу бесплатно

Профессор снова принялся рыться в ящиках, а Макс тем временем прошептал Герти одними губами:

– Комнаты – это значит, их как минимум две.

Но она не увидела этого, потому что во все глаза смотрела на Хауссмана. В своей черной униформе, которую в СС полюбили еще до войны, он напоминал ей в этот жаркий летний день самую жирную из всех отвратительных мух.

В конце концов после многочисленных проклятий, извинений перед Герти за эти проклятия и последующих новых проклятий ключ все-таки был обнаружен. Хауссман вышел из своего кабинета, но тут вспомнил, что забыл ключ от него; после секундного замешательства профессор небрежно махнул рукой в сторону двери – плевать.

– У меня тут такое количество ключей, что это уже просто смешно. Зачем они, что тут красть?

Он провел Фоллеров вдоль брезента к другой стороне треугольного здания, пока, по прикидкам Макса, они не оказались напротив того места, где входили в замок. Наконец они остановились перед внушительными двойными дверями – разумеется, дубовыми. Похоже, тут вообще все было из дуба.

– Значит так, – начал Хауссман. – Фрау Фоллер, чтобы добраться до ваших комнат, нам нужно будет быстренько пройти через главный зал замка. Там мы можем столкнуться… хм… с некоторыми сценами, к которым вы пока еще не привыкли. Поэтому я советую вам смотреть строго мне в затылок и мысленно напоминать себе о том, что ни один враг Рейха не минует наказания, которого заслуживает.

У него на лице появилась улыбка. Она напоминала Максу оскал акулы, которую он как-то видел в рыбной лавке. Герти смотрела на эсэсовца пустым отрешенным взглядом.

Макс взял ее за руку.

– Все будет хорошо, – прошептал он.

Они, конечно, видели грубое насилие и раньше – например, Ночь разбитых витрин, Kristallnacht, когда были разгромлены магазины, принадлежавшие евреям, или нападение полиции на представителей профсоюзов у ворот сталелитейных заводов, – и как-то пережили это, скрыли отвращение. Сейчас им, в общем-то, предстояло сделать то же самое, только на близком расстоянии.

Хауссман повел Фоллеров через огромный зал с большой лестницей, ведущей наверх, и круговым балконом на втором этаже. Внутри происходила серьезная перестройка интерьера, так что вдоль стен были выставлены строительные леса. Работа кипела, было очень шумно, и, казалось, повсюду сновали люди в пижамах. Это были узники лагеря.

Макс одобрительно кивал головой. Он подумал, что в СС должны любить лесть, как любит ее большинство людей, и поэтому пытался угодить хозяевам. «Хорошая работа, хорошая работа», – как бы говорил он всем своим видом. В ответ Хауссман с заговорщическим видом улыбнулся.

Макс все еще продолжал кивать, когда вдруг заметил группку, как ему показалось, пьяных доходяг, которые безуспешно пытались прикрепить к стене какие-то трубы. При этом работали они до комичного неловко, неумело. Со стороны это походило на клоунаду: один пытался подать другому молоток, но пока первый держал инструмент, второй промахивался и никак не мог попасть по нему, чтобы ухватить рукой.

В конце концов заключенному все-таки удалось зафиксировал свою руку в состоянии покоя, но тут тот, что подавал молоток, не сумел удержать его.

– Они что, пьяны? – спросил Макс, продолжая идти через зал.

– Нет, просто обессилены. Без еды, без отдыха. Тяжкая доля неопытного заключенного. Возможно, их пример заставит других задуматься, стоит ли отказываться признавать высшую власть нашего фюрера.

Макс огляделся по сторонам. Насколько он мог видеть, учиться на этом примере здесь было некому: эсэсовцы в этом не нуждались, а остальным заключенным учиться было уже слишком поздно. Он догадывался, что трудовые лагеря – это далеко не пикник, но оказался не готов к такому спектаклю. Добрая половина работающих тут людей, похоже, была на грани голодной смерти. Так почему бы им не признать власть Гитлера и не выбраться отсюда? «Не рассуждать тут нужно, а действовать», – подумал Макс.

– Такое обращение определенно не способствует их здоровью в долговременной перспективе, – заметил он. – Я имею в виду, с точки зрения поддержания продуктивности рабочей силы.

Хауссман сдавленно хохотнул через нос, как человек, который пил кофе и услышал в этот момент смешную шутку. Он жестом показал в сторону двери:

– Да, хорошим такое обращение не назовешь. Вы мне определенно нравитесь, Фоллер, – такой шутник. Ладно, чтобы вас повеселить, я продемонстрирую вам самый эффективный метод повышения производительности труда.

Профессор расстегнул кобуру и в этот момент заметил выражение ужаса на лице Герти.

– Хорошо, возможно, я сделаю это на обратном пути. Я просто пошутил, фрау Фоллер.

Герти прошла вперед, а Хауссман шепнул Максу на ухо:

– Я покажу вам это, когда мы оставим фрау Фоллер обустраиваться в ваших апартаментах. С этими людьми можно неплохо поразвлечься. Это, как-никак, скрашивает скуку гарнизонной жизни.

Макс ничего не ответил – в первую очередь потому, что просто не знал, что на это можно сказать.

Фоллеры проследовали за Хауссманом через зал и дальше по коридору, где тоже работали заключенные.

– Встать по стойке «смирно» в присутствии дамы! – скомандовал один из узников.

Он был немного полнее остальных и чуть иначе одет. Роба у него была почище, а на груди был нашит красный треугольник – в отличие от бледно-фиолетовых треугольников на груди у рабочих, едва переставлявших ноги.

Заключенные развернулись лицом к вошедшим.

– Живее, вы, стадо… – надсмотрщик явно не привык отчитывать своих подчиненных в присутствии знатных дам и потому принялся лихорадочно перебирать свой лексикон, ища достаточно мягкое выражение, соответствующее ситуации, – …фанатичных проповедников! – наконец радостно выпалил он.

Затем надсмотрщик почтительно склонил голову, и Хауссман, проходя мимо, одобрительно похлопал его по спине.

Макс взглянул на Герти. Как и советовал ей Хауссман, она упорно не сводила глаз его с мясистого затылка.

Они прошли через холл, дальше вверх по какой-то лестнице, потом по длинным коридорам и снова по лестнице. Повсюду рабочие что-то чинили, перестраивали. Наконец Хауссман и Фоллеры добрались до спиральной лестницы и поднялись по ней.

– Вы расположитесь в юго-восточной башне, – пояснил профессор. – Это своего рода привилегия, хотя взбираться сюда несколько затруднительно. Многие в СС позавидовали бы вам.

– Позавидовали бы? А где же тогда живет б?льшая часть ваших людей? – поинтересовался Макс.

– Офицеры – в замке и в деревне, низшие чины – в новом трудовом лагере. Там довольно уютно, у всех благоустроенное жилье, со всех сторон сады, но таким видом, как отсюда, они, понятное дело, наслаждаться не могут.

Хауссман открыл дверь, и у Герти невольно вырвалось восторженное восклицание – уже второй раз за этот день.

Комната была огромная, с высокими потолками и большими окнами; из них открывался потрясающий вид на раскинувшийся внизу лес.

Герти сразу же прошла через комнату и выглянула в окно. Потом провела рукой по шторам. Ей всегда нравились красивые, изящные вещи, хотя за свою жизнь она видела их очень мало. Глядя на ее лицо, Макс понимал, что его жена растерялась и не знает, что и думать. Вид заключенных определенно шокировал ее, однако она не хотела выглядеть в его глазах неблагодарной.

На самом же деле Герти, с ее тонким пониманием истории, мысленно производила холодный расчет. Они были там, где были, подхваченные потоком событий, которому в данный момент не могли сопротивляться. Причитать и заламывать руки по поводу горькой судьбы этих несчастных было бы напрасным проявлением сентиментальности, не более того. Важнее было что-то сделать для них. Сбежать отсюда, после того как они увидели, что происходит в замке, было бы трусостью. Герти чувствовала, что Макс нервничает, переживает из-за того, что она может подумать, мучится угрызениями совести, упрекая себя в том, что привез ее в такое место. Критиковать его за это и тем более выдвигать какие-то обвинения было бессмысленно. Они оказались в этой ситуации вместе – вместе и упадут. Или выстоят.

– Взгляни-ка сюда, Макс. Это чистый бархат, – с придыханием произнесла Герти, поглаживая ткань. – А еще здесь современное газовое отопление вместо камина.

Но кроме этого имелся также и старинный очаг, выложенный изнутри огнеупорной керамикой.

Ничто в этой жизни не радовало Макса так, как вид счастливой Герти. Их жилье в Зальцгиттере напоминало ветхозаветный ковчег, где по-прежнему оставались жить некоторые из самых неприглядных животных. Эти же хоромы, хоть и древние, немного старомодные, были очень хорошего качества. К тому же реконструкция замка скоро должна закончиться – относительно, конечно, – и тогда все заключенные отсюда исчезнут.

– Боюсь, что этих апартаментов переделка еще не коснулась, так что стиль здесь выдержан несколько вычурный – не совсем во вкусах СС, – заметил Хауссман.

– Да, дубовая отделка смотрелась бы получше, – подхватил Макс.

– Именно, – закивал профессор.

– Ох, Макс! Посмотри сюда! – воскликнула Герти.

– Что там?

Оказывается, она тем временем приоткрыла дверцу буфета, где стоял граммофон.

– У нас нет пластинок, – сказал Макс.

Свою коллекцию джазовой музыки он подарил Арно еще несколько лет тому назад, решив, что могут возникнуть неприятности, если кто-то услышит, как он крутит такие пластинки. Арно же, напротив, утверждал, что настоящий наци должен брать от жизни лучшее и поэтому он будет наслаждаться джазом по утрам в своем кабинете. Одним из немногих преимуществ соседства сталелитейного завода было то, что из-за стоявшего там шума никто не мог услышать этой музыки.

– У меня есть коллекция маршей – могу одолжить, – предложил Хауссман.

– Вы очень добры, – ответил Макс, только в самый последний момент смягчив сарказм в своей интонации.

– Ну, пластинки мы купим, – сказала Герти и добавила, обращаясь к мужу: – Посмотри-ка.

Она отвела Макса в кухонную зону. Там стояла очень симпатичная мойка. С двумя кранами.

– Здесь можно будет принимать горячую ванну! – прошептала Герти.

Она нервничала. Состояние узников действовало на нее угнетающе, но она так долго жила в пропахшей плесенью хибарке, что такая роскошь буквально одурманивала ее, отравляла ей мозг. Герти все еще продолжала притворяться, но замаячившая впереди возбуждающая роль беззаботной домохозяйки действовала на нее, будто расслабляющая горячая ванна – нечто такое, во что можно окунуться и забыть обо всех проблемах.

– С шести до восьми по понедельникам, средам и пятницам, – уточнил Хауссман. – У нас тут есть центральная котельная и неограниченное количество дров, но все-таки сейчас идет война…

– Как приятно видеть тебя счастливой, Герти!

По выражению ее лица Макс понял, что сейчас она думает о том, что они наблюдали в главном зале. Тем не менее она улыбнулась.

– Мне никогда не нравился Зальцгиттер, Макс.

– Знаю.

Он едва ли не физически ощущал, как недовольство и досада покидают его жену, словно об этом напевал шорох ее шагов по бетонному полу. Точно так же, как Герти была чувствительна к эмоциям окружающих, ее собственные чувства, казалось, способны были окрашивать воздух вокруг нее в разные цвета. Если она печалилась, Макс в принципе не мог быть счастлив; если же она была счастлива, он не мог грустить.

– Однако мой умница-муж увез меня оттуда. Молодчина, Макс!

Может быть, она храбрится специально для него? «Вполне вероятно», – подумал Макс. Возвращение в Зальцгиттер стало бы для Герти ужасным разочарованием. Тем не менее у него все еще оставались сомнения насчет того, как его молодая жена – не говоря уже о нем самом – сможет переносить близость этих похожих на зомби заключенных.

– Теперь лаборатория, – напомнил Хауссман.

– Да.

В действительности Макс мог бы сослаться на необходимость отдохнуть или, по крайней мере, выпить чашечку кофе, но у него было ощущение, что сразу же уделить внимание ожидающей его работе будет очень по-эсэсовски, и поэтому он не стал возражать.

Они снова пошли по спиральной лестнице, пока не оказались в коридоре в самом низу.

– А теперь, – с улыбкой произнес Хауссман, – давайте-ка пристрелим для вас одного из этих долбаных свидетелей Иеговы. – Его манера держаться резко изменилась, как будто демонстрируемая до этого обходительность была для него словно вызывающая зуд рубашка, которую профессору не терпелось поскорее сбросить.

– Что? – растерянно переспросил Макс; его прошибло холодным п?том. – Но ведь это незаконно, разве нет?

Хауссман небрежно махнул рукой:

– Застрелен при попытке к бегству, обычное дело. К тому же свидетелей не будет, кроме других свидетелей Иеговы, – простите за каламбур, я в этом не очень хорош. Пойдемте же.

– Но разве, если вы будете убивать рабочих, это не задержит строительные работы? – пролепетал Макс, плетясь следом за Хауссманом.

Макс чувствовал себя беспомощным: как будто он катится с горы и ничего не может с этим поделать.

– Там, откуда они к нам поступили, свидетелей Иеговы еще полным-полно; к тому же это заставит остальных заключенных пошевеливаться.

– Мне показалось, вы сказали, что их трудно натаскивать.

– Это касалось уборщиков в моем кабинете, а не разнорабочих. Не волнуйтесь, ни в кого из тех, кто еще может пригодиться, я стрелять не стану. – Сказано это было тоном человека, убеждающего свою сверхосмотрительную тетушку в том, что еще один кусочек яблочного пирога нисколько не повредит ее фигуре.

– Я… у меня… Я недавно подхватил ушную инфекцию, – запинаясь, начал выдумывать Макс. – И поэтому предпочел бы не нагружать свой слух громкими звуками.

– Так ведь пистолет-то можно использовать по-разному! – радостно возразил ему Хауссман. – Например в качестве дубинки, и очень эффективной. А теперь позвольте-ка… – Он открыл двери в главный зал. – Хайль Гитлер!

Профессор выкрикнул нацистское приветствие так энергично, будто перед этим воткнул пальцы в электрическую розетку. Дверь он открыл как раз в тот момент, когда с другой ее стороны стоял какой-то высокий тип в светло-серой форме. Макс плохо разбирался в званиях войск СС, но и он понял, что тем, кто убирает сортиры, такую униформу носить не положено. Четыре серебряных кубика и полоска на левой петлице говорили о том, что перед ними оберштурмбанфюрер – звание, соответствующее подполковнику или оберст-лейтенанту в регулярной армии, насколько мог судить Макс, опираясь на свои чахлые познания в этом вопросе. А череп на правой петлице подтверждал его догадки: перед ним был убийца.

Но несмотря на это Макс с трудом сдержал усмешку. Потому что мужчина этот казался воплощением холодного эсэсовского стиля, иллюстрацией к сборнику методических наставлений этой организации. Под эполетом у него была пара белых перчаток, под мышкой красовалась щегольская трость; он смотрел на двух докторов, как на что-то прилипшее к подошве его туфли. В менее официальной обстановке Макс мог бы поспорить с Арно, что у этого персонажа где-то припрятан монокль. «Если у него обнаружится монокль, Арно, – сказал бы он своему другу, – ты будешь должен мне пару кружек в нашей пивной».

«Хорошо, – ответил бы на это Арно. – А что ты поставишь взамен? Предлагаю твой мундштук, и целый вечер будешь меня угощать».

«Идет. Но если он при этом еще и летает на красном триплане, ты будешь поить меня пивом по гроб жизни».

Эти мнимые шутки, отголоски нормальной жизни, до которой было уже не так просто дотянуться, вихрем пролетели в голове у Макса.

– Профессор Хауссман, – сказал офицер. – А вы, должно быть, доктор Фоллер.

Макс внимательнее присмотрелся к нему. Господи, да на его восковом лице шрамы от удара саблей! Самый большой из них тянулся через всю щеку до самого подбородка. Можно было не сомневаться, что эти отметины офицер получил еще в молодости, во время дуэлей, пьянства и еврейских погромов. Макс снова чуть не рассмеялся. Этот офицер казался ему пародией на старшего функционера СС, как будто человек проснулся утром и подумал: «Что бы такого отмочить? Наряжусь-ка я так, чтобы попугать народ своим грозным видом».

Хауссман его не представил, а сам эсэсовец назвать свое имя не удосужился.

– Я читал вашу работу, Фоллер.

– И что вы о ней думаете, группенфюрер? – Не зная точно его звания, Макс решил, что, если ошибаться с чинами, то в сторону повышения, и взял с запасом.

– Прошу вас, не нужно преувеличивать. Называйте меня оберштурмбанфюрером. – Попытка польстить, похоже, разозлила эсэсовца; впрочем, Максу показалось, что разозлить его в этой жизни могло многое. Между тем офицер продолжал: – Итак, «Гипотеза о появлении сверхъестественных способностей, вызванных травмой головного мозга». И в приложении – экспериментальная модель, в которой должны быть задействованы приматы, – это ведь ваша работа, я не ошибся?

– Все верно, – сказал Макс.

– Что ж, должен вас поздравить, – продолжал офицер. – Это самая большая куча дерьма, с которой мне приходилось сталкиваться за уже очень долгое время. Думаете, что можете взывать к богам с помощью скальпеля? А я уверен, что не можете, и знаете почему? Потому что они сами мне об этом сказали.

– Ладно. Я… я…

Макс поймал себя на том, что заикается, от негодования потеряв способность скрывать испуг.

– Но вам не стоит беспокоиться, старина, потому что Генрих Гиммлер считает иначе, а значит, мое мнение ошибочное. На самом деле это даже не мое мнение, а так, набор нелепостей; я мог бы в них поверить, если бы рядом не оказалось Гиммлера, который меня поправил. Так что вы находитесь под его покровительством. На данный момент.

– Повезло мне, однако, – выдохнул Макс, чувствуя, что к нему возвращается обычная ироничность.

Тут наконец к Хауссману вернулся дар речи.

– Проект Фоллера – это лишь побочное направление. Всем известно, что главные надежды Рейха в этой области связаны с вашим именем.

– Но разве это не секретная информация? – строго взглянул на него офицер.

– Да, конечно, оберштурмбанфюрер. Разумеется. Простите, господин фон Кнобельсдорф.

Макс чувствовал огромное желание уйти отсюда, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Фон Кнобельсдорф улыбнулся:

– Полагаю, что одна из обезьян доктора Фоллера все равно в конце концов поведает ему этот секрет.

Макс стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– То, что обезьяны умеют разговаривать, доказано, это не теория, – сказал он, угрюмо понурившись и обращаясь к своим ботинкам.

– О да, я знаю, – ответил фон Кнобельсдорф. – Тогда, позвольте, я несколько перефразирую свою мысль. В давние времена умственно ущербных часто использовали в роли провидцев. Ритуалы, калечившие людей, и человеческие жертвоприношения порой применялись для того, чтобы, шокировав мозг, активировать его незадействованные участки, вплоть до сумасшествия. Те, кто, в нашем понимании, лишился рассудка, имеют доступ к уголкам сознания, недоступным для здоровых. И будущее Рейха связано не со сверхлюдьми, а с безумцами и увечными.

Макс ничего на это не сказал. Фоллер сразу же отказался от мысли выгородить себя, защититься, главным образом потому, что он-то знал – защищать особо нечего. Его работа была следствием преувеличенного самомнения, к которой по ошибке отнеслись слишком серьезно. И сам Макс с самого начала не рассчитывал получить за нее что-то более существенное, чем возможность кутнуть как-нибудь вечерком.

Фон Кнобельсдорф между тем продолжал:

– Вы считаете, что здоровый рассудок может служить ингибитором экстрасенсорных способностей, своего рода их изоляцией. Если удалить его либо блокировать те участки мозга, которые ответственны за него, можно получить ключ к телепатии, возможности общаться с духами, а может быть, и с самим Богом.

Макс понимал, что этот эсэсовский офицер использует свои познания как таран, бьет его прямо в лоб, чтобы запугать и деморализовать. Его продиктованная инстинктом линия поведения при подобных наездах сводилась к тому, чтобы лишить атакующего силы, не обращая внимания на то, на что тот делает упор, то есть попросту изменить правила. Но в данном случае Макс понимал: идет борьба за его жизнь и он обязан сражаться, хочет он этого или нет.

– То, что человеческий мозг в обычном состоянии использует только десять процентов своих возможностей, является бесспорным фактом, – заявил он.

Господи, где он это вычитал? Макс знал, что это чушь, пусть и общеизвестная, но сейчас он использовал ее в качестве аргумента – совсем как во время дебатов с Арно, только ставки на этот раз были намного выше.

– Если рассмотреть строение мозга древнего человека, может оказаться, что его возможности…

Фон Кнобельсдорф со смехом поднял руку, останавливая его:

– Так вы утверждаете, что мозг используется только на десять процентов? Тогда мне действительно крупно повезло. Потому что, когда я стреляю человеку в голову, я каждый раз вышибаю как раз эти самые десять процентов.

– Мои слова нельзя воспринимать в буквальном смысле. Я имел в виду…

Фон Кнобельсдорф снова оборвал его:

– Если мозг рептилий представляет собой обитель сверхъестественных сил, тогда почему крокодилы не взывают к Богу?

Макс хотел возразить, что мозг первобытного человека был не таким, как у рептилий. Хотел сказать, что не у всех нас внутри скрывается в засаде кровожадный аллигатор, но вместо этого все-таки попытался объяснить свою мысль, запинаясь и краснея, как провинившийся ученик перед строгим директором школы:

– Боги – это метафора, общепринятые способы понимания, символы или, возможно, архетипы, которые помогают нам наладить взаимоотношение между сознательным и бессознательным. И они могут помочь нам получить доступ к телепатическим способностям мозга.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении