Марк Лахлан.

Оборотень. Новая жизнь



скачать книгу бесплатно

Когда же Макс закончил и перечитал статью, он вдруг и сам поверил, что все это может быть правдой. Вполне довольный собой, он отослал свою конкурсную работу в Аненербе.

Макс рассчитывал в лучшем случае угостить на призовые деньги Герти ужином в ресторане. И совершенно не ожидал, что в итоге ему предложат работу.

Его пригласили занять должность в исследовательском центре в Вевельсбурге, который содействовал эсэсовцам и выполнял их распоряжения, но формально не входил в состав их организации. В письме было сказано, что, если дела пойдут хорошо, позднее можно будет рассмотреть вопрос о его официальном членстве в СС. В Вевельсбурге его встретит профессор Август Хауссман, возглавляющий региональное отделение Аненербе; он и объяснит Максу его новые обязанности.

Макс немедленно ответил согласием. Возможность вырваться с задворок зловонного сталелитейного завода была слишком заманчивой, чтобы ее упустить. Вот почему он сразу же сказал «да».

После чего стал мучиться, ожидая, что по этому поводу скажет Герти.

Когда он рассказал ей об этом, она покачала головой:

– Это же СС, Макс.

Герти не одобряла действия нацистов – не столько политически, сколько инстинктивно. Когда они пришли к власти, ей было шестнадцать, но уже в этом возрасте у нее были свои взгляды на вещи, которые, впрочем, еще не улеглись в какое-то подобие стройной идеологии. Любое несогласие душили репрессиями и страхом, поэтому у Герти было мало шансов встретить единомышленников, которые могли бы дать ее неприятию нацистов нацеленность и даже подобрать ему название.

У женщин – хотя и не у всех – встречается некая особая чувствительность сродни экстрасенсорным способностям: умение воспринимать другого человека, как звук, слушать его, как музыку. Так вот, нацистов, и в особенности эсэсовцев, Герти просто ненавидела. От них исходило что-то такое, что она ощущала чуть ли не кожей – как жужжание жирной мухи возле уха или навязчивый запах горелой пластмассы.

– Речь идет о том, чтобы работать рядом с ними, а не быть одним из них. Скорее всего, мы и видеть-то их не будем. И там определенно будет лучше, чем в Зальцгиттере.

Герти тогда ничего на это не сказала, просто посмотрела на Макса своими бездонными синими глазами; казалось, этот взгляд проник в самую его душу и напомнил ему о том, кем он был, а также что правильно и что неправильно.

Макс хорошо знал эту упрямую позу своей жены – одна нога выставлена вперед, руки на бедрах, как будто Герти готовится противостоять кому-то, кто пытается сдвинуть ее с места.

– Ты сейчас похожа на упершегося мула! – заметил Макс.

Герти рассмеялась, но он знал, что уступать она не собирается.

– Ладно, я напишу им отказ, – с усмешкой произнес Макс.

К счастью, выход все-таки нашелся. Его непосредственный начальник, Толстяк Меер, отказался дать ему разрешение на то, чтобы сменить работу. Макс испытал облегчение, потому что это автоматически снимало напряженность между ним и Герти, и со спокойной душой написал Хауссману о том, что ему запрещено принять их предложение.

Ответной почтой Макс получил приказ оставить свой нынешний пост, подписанный не кем-нибудь, а лично «рыболицым» – Генрихом Гиммлером, главной шишкой в СС. Вот теперь выбора уже точно не было. Макс сказал Герти, что ей необязательно ехать с ним, что она может остаться у родителей. И тогда ее это не коснется.

– «И в радости, и в горе», – ответила она.

Это была одна из многочисленных причин, почему Макс так ее любил. Другая на месте его жены начала бы жаловаться и упрекать его. А Герти, поняв, что других вариантов нет, просто поцеловала мужа и сказала, что останется рядом с ним.

Арно отнесся к отъезду друга скептически:

– Но это ведь чушь собачья! Ты скормил им полный бред.

На что Макс тихим голосом ответил:

– Что ж, мы-то тоже каким-то образом заглатываем все это от разных проходимцев, и уже довольно давно.

Арно засмеялся и покачал головой:

– Ох, будь осторожен.

– Ну, с этим у меня полный порядок. Кто знает, может быть, если дела пойдут хорошо, они возьмут меня в СС?

– Повезло тебе, старик.

– Это пока неизвестно, но, думаю, в черном я буду выглядеть классно.

– Мысленно я с тобой. Хайль Гитлер! – Арно звонко щелкнул каблуками и выкрикнул нацистское приветствие с такой напускной серьезностью, что невозможно было удержаться от смеха.

– Хайль Гитлер, – спокойно ответил Макс и поджал губы, передразнивая притворно строгое выражение Толстяка Меера.

Глядя на них со стороны, трудно было понять, говорят ли они серьезно или валяют дурака. Впрочем, все, кто знал Макса, сразу бы догадались, что он-то уж точно дурачится. Такое глумливо-несерьезное поведение давалось ему легко, оно было отличительной чертой его натуры – точно так же, как для его жены была характерна вдумчивая серьезность.


Автомобиль миновал крутой поворот, и наконец показался з?мок.

– Ух ты! – воскликнула Герти.

– Тебе нравится, дорогая? – спросил Макс. – Потому что, если он не в твоем вкусе, я всегда могу купить тебе что-нибудь другое.

– Должна сказать, что выглядит он замечательно.

По правде говоря, Герти понравилось бы что угодно после крошечного домика, в котором они квартировали последние два года.

«Замок вздымается из окружающих его лесов, словно локомотив, вырывающийся из клубов зеленого дыма», – подумал Макс. Большая круглая башня с зубцами наверху напоминала трубу, а башня поменьше, с куполом, соединенная с первой длинной наклонной крышей, была похожа на кабину машиниста. День был ясный, солнечный, но местность здесь была затянута какой-то легкой дымкой, похожей на испарения под воздействием солнечных лучей. В многочисленных окнах замка горел свет, который можно было увидеть из долины.

– Добро пожаловать в центр мира! – торжественно произнес шофер. – Вевельсбург – это черный Ватикан!

– Да, – сказал Макс. – И надеюсь, очень скоро я стану частью этого величия!

Герти сжала его ладонь и улыбнулась. «Наконец-то дела налаживаются», – подумал Макс.

4
Выжившие

Из полицейских донесений Кроу выяснил следующие факты.

14 марта 1940 года примерно в одиннадцать часов вечера Дэвид Ариндон, хорошенько выпив, отправился спать в своем доме по адресу Сомерсет-роуд, 23, Эрлсдон, Ковентри. Ночь была не по сезону теплая, в его крови бурлил алкоголь, и поэтому Ариндон оставил окно открытым.

Его жена, которой больше спать было негде, присоединилась к нему приблизительно в 11:15, когда Дэвид, по ее мнению, уже отключился.

Она тоже выпила, но не так сильно, как он. В четыре утра миссис Ариндон проснулась и встала, чтобы налить себе стакан воды. Она была вполне уверена, что, когда уходила из спальни, ее муж был в постели. Спустившись на первый этаж, женщина закурила сигарету и стала думать, что лучше – убить его, бросить или просто смириться с судьбой, причем наиболее предпочтительный вариант меньше всего соответствовал ее темпераменту.

Когда в 4:15 миссис Ариндон вернулась в комнату, ее муж пропал. Вся его одежда, а также обувь были на месте. Он так больше и не объявился, и по прошествии четырех дней женщина обратилась в полицию.

– В приложении вы найдете список его правонарушений, – сказал Балби профессору, когда их поезд отошел от перрона Уотфордского вокзала.

Кроу взглянул на розовый листок.

– Мошенник, рэкетир, грабитель, к тому же избивавший свою жену? – удивился он. – О, да еще и бывший домушник. И аферист.

– Человек многочисленных талантов, – ухмыльнулся Бриггс.

Уотфорд остался позади, и полисмены, предвкушая скорое возвращение в родные края, почувствовали себя в компании Кроу свободнее. Они едва успели на утренний поезд, который был забит до отказа. Однако им, как полицейским при исполнении служебных обязанностей, охранник разрешил расположиться в почтовом вагоне. Во время войны поездов стало меньше, а из-за бомбардировок множество людей – больше, чем когда-либо прежде, – устремилось к своим полузнакомым родственникам в более спокойные уголки страны. Из-за неопределенного будущего и угрозы воздушных атак все очень нервничали и поэтому курили сверх всякой меры. Кроу, сам убежденный и заядлый курильщик, подумал, что в таком состоянии люди готовы скорее задохнуться от табачного дыма, чем погибнуть под ударами грозных «Юнкерсов Ю-87» «Штука» – немецких штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков.

В вагоне охраны возникало ощущение, будто стоишь вплотную к костру. В тесных коридорах и купе пассажирских вагонов было невыносимо жарко от тепла человеческих тел и душно от сигаретного дыма, так что казалось, будто находишься не рядом с костром, а в середине его. Кроу видел мужчину, который курил так близко к своей жене, что возникало впечатление, будто она пытается затянуться с тлеющего конца сигареты. С другой стороны, дым все-таки немного заглушал животные запахи, исходившие от людей: их руки пахли соленой кожей, губной помадой, дорожными завтраками, маслом для волос и деньгами, а дыхание – хлебом и жиром.

Таким образом, почтовый вагон был самым удобным местом в поезде. Один из сопровождающих Кроу постелил для него полотенце на мешки с почтой, и профессор устроился вполне комфортно. Он вставил сигарету в мундштук, сунул его в рот и по привычке стал ждать, пока Жак подаст ему огонь, чтобы прикурить. Странный взгляд Балби навел Кроу на мысль, что сейчас так уже не принято. Друзья не нашли бы в поведении профессора ничего необычного и тем более предосудительного, но то были представители совсем другого класса. При этом Кроу понимал, что будущее принадлежит людям, таким как эти полицейские: чиновникам, лавочникам, торговцам и бизнесменам. Уроки выживания нужно брать у них. Наверное, не стоит больше позволять своему дворецкому помогать ему прикуривать, каким бы варварством это ни выглядело в его собственных глазах. Нужно будет забрать у Жака зажигалку.

Для Бриггса Кроу оставался загадкой. Констеблю ужасно хотелось узнать, кем же он все-таки работал на правительство. Кажется, профессор проговорился, что это как-то связано с картинами. И почему после запроса министерства внутренних дел, после запроса их главного инспектора (кстати, редкого идиота, совершенно не разбирающегося в работе полиции; интересно, зачем только такие должности раздают отставным армейским бригадирам?) и после запроса собственно Балби военное ведомство так настойчиво порекомендовало им именно Кроу? И вообще, с какой стати во все это вовлечено Военное министерство? Им что, делать нечего? Мало им мороки с этим Гитлером?

Слово «антрополог» было для Бриггса синонимом «книжного червя». В телеграмме было сказано: «Кроу разберется». Но Кроу тоже ничего об этом не знал.

– Я сортирую и упорядочиваю древние артефакты, – вдруг ни с того ни с сего сказал он.

– Вы как будто читаете мои мысли, – хмыкнул Бриггс.

– Я прочел это по вашему лицу. Последний час вы постоянно время от времени поглядываете на меня. Недавно посетив туалет, я выяснил, что к моим зубам не прилипло ничего лишнего, поэтому предположил, что вас мучит любопытство в отношении меня. Поскольку в наши дни людей в основном все больше интересует, кем человек работает, а не кто он такой, стало ясно, что вы задумываетесь, что такого я делаю для правительства. Как вам мои рассуждения, констебль? Я чувствую себя детективом вроде Шерлока Холмса, только любителем.

На самом деле Кроу действительно порой ловил себя на том, что пытается копировать бесстрастную натуру Холмса. За долгие столетия можно сменить несколько обличий и даже вследствие разного рода травм забыть, кто ты такой. Но если тебе на глаза попадается новая привлекательная личность – в данном случае благодаря перу мистера Конан Дойла, – весьма соблазнительно примерить ее на себя.

– Холмс и был любителем, сэр, – возразил Балби.

– Точнее, внештатным сотрудником. Согласитесь, инспектор, что это существенно отличается от любителя. – Кроу заерзал на мешке с почтой.

– В правоохранительных органах работают люди двух типов – ст?ящие полицейские и любители, – вставил Бриггс. – А ст?ящим полицейским Холмс точно не был.

Кроу удивленно поднял брови, как, вероятно, сделал бы в такой ситуации Холмс, и откинулся назад на своем мешке. В привлечении его к делу все-таки чувствовалось какое-то критическое отношение, хоть полиция сама обратилась к нему и попросила о помощи, которую профессор великодушно пообещал – в ущерб собственной работе, между прочим.

Тем не менее Кроу и сам не очень-то понимал, почему он здесь.

Он немного подурачился во время этого путешествия по железной дороге, называя Жака Ватсоном, но при этом профессора не покидала легкая досада по причине того, что уезжать пришлось в спешке и у него не было времени на то, чтобы спокойно собрать вещи в дорогу.

Кроу понятия не имел, в какого рода обществе окажется, прибыв в Ковентри, поэтому предпочел быть предусмотрительным и скомандовал Жаку взять все, что может понадобиться джентльмену, – от классического костюма до смокинга. Профессор придирчиво относился к собственному внешнему виду, и это доказывало, что мнение окружающих ему по-прежнему небезразлично. Позволить себе неопрятность было бы не только признанием того, что он в плохой форме; это было прямой дорогой к тому, о чем Кроу отказывался задумываться в этот солнечный день поздней осени. Профессор поправил запонку. Чтобы спокойно вращаться среди людей, ему необходимо было сохранять уважение к себе.

Этот камень. Эта рука. И не столько сама рука, сколько чувствовавшееся в ней напряжение. Конечно, это могло и не иметь никакого значения. Кто бы ни убил этого человека, камень могли использовать как отвлекающий маневр. Когда-то Кроу терпеливо перечитал Агату Кристи и кое-что знал об отвлекающих маневрах преступников. А может быть, это было памятным знаком из прошлого покойника, призванным служить ему утешением? Впрочем, довольно странное утешение. И к чему тогда еще и эти царапины, борозды, попытки стереть рисунок? Было ясно, что его хотели уничтожить. Линии, сделанные от руки, были тонкими, а соскрести их пытались гораздо менее изящным инструментом. Может быть, отверткой?

Кроу снова переключил внимание на папку с материалами.

Первое происшествие произошло в 1939 году, и касалось оно человека, о смерти которого никто не сожалел. Джон Хэмстри убил четверых детей – просто ради удовольствия посмотреть, как они будут умирать. Дело было слишком омерзительным, и поэтому газеты ограничились лишь смутными намеками на подробности. Не повесили Хэмстри только потому, что он был признан невменяемым; в конце концов его пожизненно определили в сумасшедший дом.

Чуть позже в том же году Хэмстри сбежал из тюремного фургона, когда его перевозили из Бирмингема (из одиночной камеры предварительного заключения) в Бродмур, психиатрическую лечебницу для преступников. Как это могло произойти, до сих пор неясно, но считалось, что водитель и охранники надышались выхлопными газами, в результате чего автомобиль попал в аварию, а сумасшедший вырвался на свободу. Однако в конце 1939 года его труп был найден на мусорной свалке каким-то бродягой. Идентифицирован он был по единственному сохранившемуся отпечатку пальца – на теле убитого осталось только двадцать процентов кожи. Поначалу подумали, что его растерзали бродячие животные, но коронер заявил, что они здесь ни при чем.

В рапорте, который никогда не был опубликован, он пришел к выводу, что плоть была снята чем-то, что контролировало глубину среза, – например, инструментом вроде рубанка. Определить, начался ли этот процесс до смерти Хэмстри или после, коронеру не удалось; впрочем, коронер склонялся к тому, что он был еще жив. Палец, по которому его идентифицировали, был не на руке, а у Хэмстри в глотке. Коронер полагал, что, скорее всего, убитый откусил его сам, пытаясь заглушить боль от свежевания.

– Смерть от сарказма, – задумчиво сказал Кроу, пока Балби пересказывал ему краткое содержание рапорта коронера.

– Что, простите?

– Слово «сарказм», офицер, происходит от греческого sarkasmos, что в буквальном переводе означает «разрывание плоти».

– Человек умер, – угрюмо произнес Балби, придавив этим прискорбным фактом легкомысленное настроение Кроу, точно камнем.

– Если вы правы, то это только начало мучений этого Хэмстри.

– Опять вы изъясняетесь слишком умно для меня, сэр.

– Я имел в виду, что лучшего кандидата на попадание в ад еще поискать.

– Это решать Господу, а не вам, – отрезал Балби.

– И на том спасибо, – вздохнул Кроу.

Было еще четыре подобных случая. Трех жертв можно было отнести к представителям преступного мира в широком смысле этого слова – это были двое мошенников и один взломщик сейфов, молодой мужчина по имени Ярдли, у которого и обнаружили камень-голыш. Похоже, партнеры Кроу не придавали этому камню особого значения, хотя один из них и выдвинул гипотезу, что покойный мог найти его на работе, а затем хранил как амулет – на удачу. Ярдли также был убит с особой жестокостью, и с его лица была содрана кожа. Идентифицировали его по татуировке на ноге. В последний раз его видели, когда он накануне своей смерти поздно вечером вышел «подышать свежим воздухом». Полисмены были уверены, что Ярдли мародерствовал в разбомбленных домах, тем более что его уже арестовывали по подозрению в этом всего неделю тому назад.

Далее в папке описывалось исчезновение еще одной жертвы – пожилого мужчины, который, похоже, не имел ни врагов, ни друзей и в своей жизни никого не обидел. В любом случае жить ему оставалось недолго – у него диагностировали рак легких. С остальными случаями – за исключением Хэмстри, с которого почти полностью была содрана кожа, – старика связывало то, что его труп носил на себе такие же следы пыток – срезанное мясо, отсутствие лица.

Больше всего озадачивало то, что произошло с одним из мошенников, Дэвидом Ариндоном. Как и старик, вечером он лег спать, а к утру пропал из собственной постели. При обычных обстоятельствах случившееся нисколько не озаботило бы Балби. Напротив, он был бы даже рад, что этот мерзавец вдруг исчез, не важно куда.

Но жена Ариндона, женщина, которой полицейский сочувствовал из-за того, что ей приходилось терпеть побои мужа, была уверена, что с ним произошло что-то ужасное и это что-то было связано с его дружками. Балби провел небольшое расследование и пришел к выводу, что Ариндон не сбежал – у букмекера оставался невостребованным его выигрыш в пять фунтов, а в гардеробе осталась на месте вся его одежда, – и, вероятно, не погиб от руки кого-то из подельников. Им-то как раз Ариндон был нужен: местное криминальное сообщество подмяло под себя б?льшую часть торговли скобяными товарами – сковородками, кастрюлями и прочей домашней утварью, не подлежащей сдаче на металлолом для нужд военной экономики, – и собиралось расширять дело до поквартирной поставки.

Убийство было совершенно не в стиле банд Ковентри. До этого максимальное наказание за провинность, которое мог понести Ариндон от своих боссов, – это порез опасной бритвой. Так зачем же им было убивать его, ни с того ни с сего, без предупреждения, тем более что подозрение сразу же должно было пасть на них? К тому же большинство парней, составлявших ударную силу банд, их «мускулы», были призваны на службу. Преступная деятельность – не то занятие, которое дает освобождение от воинской повинности, хотя кто-то и мог подумать, что это не так, и это было бы простительно. В городе оставили только старых рецидивистов вроде Ариндона, которые занимались ростовщичеством и перепродажей краденого. Молодые горячие головы, которые могли бы сорваться и свести счеты с Ариндоном, были в армии. Его могла убить и жена. Балби почти хотелось, чтобы так и случилось, но миссис Ариндон была женщиной совсем иного склада. Полицейский не верил, что она могла это сделать.

На самом же деле человеком, который в последние годы был ближе всех к тому, чтобы прикончить Ариндона, был Бриггс. Полицейские частенько практиковали визиты к Ариндону в камеру, чтобы дать ему понять, что они думают о мужьях, обращающихся со своими женами подобным образом, и делали это, по выражению Бриггса, «единственным понятным этой публике языком» – азбукой Морзе, выбиваемой кулаками по физиономии.

Исчезновение Ариндона было связано с убийствами только тем, что во всех случаях соседи слышали ночью звук отъезжающего автомобиля. Связь эта казалась довольно хрупкой – машины нередко ездили по ночам, – поэтому Балби просто подшил это дело в общую папку.

Бриггс был тогда с этим не согласен. Он считал, что Ариндон перешел дорогу не тем людям и просто сбежал в другой город.

– Что, голый? – недоверчиво спросил Балби.

– Наверное, у него где-то была припрятана одежда.

– Он сделал это, чтобы напустить туману и заставить полицию его разыскивать? Если бы Ариндон действительно хотел исчезнуть, он сказал бы жене, что уходит от нее, и смылся бы.

На эти доводы Бриггсу нечего было возразить.

– Профессор Кроу, вы согласны, что это какая-то чертовщина? – спросил Балби.

– Да, – ответил Кроу. – Если вас удовлетворит такое объяснение.

Балби кивнул.

– Есть какие-то соображения по поводу того, что означают эти странные отметины?

– Нет, – честно признался Кроу.

Бриггс закатил глаза, как бы говоря: «Толку от этого профессора никакого».

Балби пару секунд переваривал это его «нет», как будто пытался распробовать на вкус какую-то необычную еду.

– Но прежде вы видели что-то похожее?

– Да.

Наступила еще одна пауза.

– Ну, что же вы? Продолжайте, – прервал молчание Бриггс. – Поведайте нам свой секрет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении