Марк Лахлан.

Оборотень. Новая жизнь



скачать книгу бесплатно


Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства


© M.D. Lachlan, 2018

© DepositPhotos.com / twildlife, Veneratio, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

* * *

Все персонажи этой книги полностью вымышлены; любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, является всего лишь совпадением.



Посвящается памяти Хизер Хейер и всех тех, кто пал в борьбе с фашизмом.



Монстры существуют, но они слишком малочисленны, чтобы быть по-настоящему опасными. Гораздо более опасны обычные люди, чиновники, готовые выносить суждения и действовать, не задавая вопросов.

Примо Леви


Филомат: – Но разве наши вервольфы – это не те же привидения, которые населяют некоторые дома и жилища, доставляя беспокойство их обитателям?

Эпистемон: – …если что-то такое и произошло, я готов согласиться с тем, что это должно было случиться, но делаю это с великой печалью…

Яков I, король Англии. Демонология. 1597


1
Волк и луна

Полная луна прежде всегда приносила в его душу покой. Но, глядя с крыши на погруженный во тьму Лондон, Эндамон Кроу думал о том, что сейчас она скорее похожа на наводящий ужас фонарь, с помощью которого Смерть освещает потаенные уголки города в поисках тех, кого она готова забрать.

Вдалеке под облаками слышалось глухое низкое гудение, как будто бормотал какой-то великан, пытаясь произнести новые имена Смерти на языке, гораздо более знакомом Кроу, чем английский, на котором он разговаривал вот уже две сотни лет. «Хейнкель», «Дорнье», «Юнкерс»… Смерть, снабженная крыльями и моторами, надвигалась при лунном свете, помогавшем бомбардировщикам.

Кроу десятилетиями наблюдал за тем, как менялось освещение лондонских улиц: от слабого тления первых газовых светильников – к пронзительному горению дуговых ламп, а затем – мягкий серебристый свет, заливавший вечерний город в последние предвоенные годы. Теперь же Лондон был погружен в прежнюю тьму, лишь лунный свет отражался от городских крыш, будто от поверхности огромного озера. Эта картина отозвалась болью у Кроу внутри. Человечество, занятое древней игрой под названием разрушение. Он поднял руку.

– Остановитесь, – сказал Кроу. – Поворачивайте обратно. Используйте свою отвагу для любви, а не для ненависти.

Однако он не был волшебником, и гудение авиационных двигателей становилось все громче.

– Что-нибудь еще, сэр?

За спиной у него стоял старик во фраке, с трудом удерживавший бутылку на подносе, трясущемся в его руках.

Хотя Кроу всячески стремился сделать свой дом современным, он до сих пор не мог представить себе жизни без посторонней помощи. В глубине души он так и остался феодалом.

– Еще виски, – ответил Кроу.

Старик взял его стакан, поставил на поднос и налил напиток дрожащей рукой. И дрожала она не от старости, а от страха.

– Я пойду к жене, сэр, – сказал дворецкий. – Она сейчас в убежище и…

Кроу встрепенулся, точно человек, внезапно сообразивший, что оставил зонтик в поезде.

– Мой дорогой Жак, простите меня, – торопливо произнес он. – Я совершенно забыл… Конечно, идите к ней и захватите с собой оставшийся виски. В такую ночь, как эта, человеку необходим источник мужества.

– Это последняя бутылка, сэр, – предупредил его дворецкий.

Кроу лишь махнул рукой – его обычный пренебрежительный жест – и улыбнулся.

– В такие времена мы все должны в чем-то себе отказывать.

Старик удалился. Кроу задумчиво смотрел с Крумс-Хилл в сторону Темзы и вспоминал свою возлюбленную, Адислу, умершую очень-очень давно. Суждено ли ей возродиться сегодня ночью где-то на другом конце света или, может быть, она погибнет под ударами бомб, взывая к нему в последний момент где-то на границе слышимости? Кроу запомнил ее сидящей на склоне холма у фьорда, с головой, окруженной ореолом серебристых, подсвеченных солнцем волос. А что же было потом? Путаница картин из разных столетий, беспорядочных и бессмысленных, которые вспыхивали на мгновение в его сознании, чтобы угаснуть и уйти в небытие. Кроу любил Адислу и понимал могучую власть этого чувства, которое, точно бурное приливное течение, толкало его к ней через века. Но значение этой любви и какие-то подробности, детали лишь мелькали у него в голове, неуловимо ускользая в последний миг.

Тысяча лет трансформаций, когда волк в нем то просыпался, то затихал. Сознание Кроу напоминало клинок, разбитый вдребезги, но потом собранный по кусочку, отправленный в переплавку и вновь выкованный. Это по-прежнему был клинок, но тот ли, что прежде был сломан? Кроу вспомнилось долгое время, проведенное в подземелье, где на свободу вырвался волк, – вонь, исходившая от заключенных, и ужас тех, кто пытался ему противостоять. Но почему он там очутился и что делал, оставалось для него тайной. Кроу знал языки, хоть и не помнил, чтобы когда-то на них говорил; он воспроизводил в памяти строчки стихов или фразы из разговоров пятисотлетней давности, но не мог бы сказать, кто это произнес, и вообще, к кому были обращены эти слова. Сквозь тысячелетие в его памяти всплывали какие-то мелкие малозначительные детали: луна, видневшаяся сквозь дырявую крышу разрушенной церкви, скаковое седло викингов… Но канва жизни Кроу в те времена была утеряна. Неизменной оставалась только она, Адисла, и его тяга к ней, словно к маяку в хаосе мыслей. Кроу думал, что, если и это вдруг исчезнет, он так и останется всего лишь диким зверем – не имеющим цели созданием, отрешенно, без чувств и понимания наблюдающим за тем, как восходит и садится солнце, как приходят и уходят правители.

Смерть всегда следовала за ним, это он помнил – искаженные ужасом лица, молотившие его кулаки, удары копий, не наносившие ему никакого вреда, мечи, отскакивавшие от его кожи. Скольких он убил, разыскивая ее? Кроу сделал еще один большой глоток виски, пускаясь в древнюю азартную игру пьяниц; выпивка в любом случае ему поможет – либо вспомнить, либо забыть.

Сирены затянули свою заунывную песнь, тьму ночи прорезали лучи прожекторов, высматривающие врага; пятна света напоминали маленькие луны, кружившие вокруг Луны-матери. Через мгновение появились вспышки. Прожектора поймали самолет наведения. В Лондон на парашютах полетели огромные горящие свечки, по-своему прекрасные, будто спускающиеся на землю ангелы; своим белым светом они озаряли темные уголки города, куда не добиралась луна. Эти огни превратили реку в сияющую магистраль, указывающую путь бомбардировщикам.

В ход пошла противовоздушная оборона. Выстрелы пушек «Бофорс» напоминали стук назойливого, не собирающегося уходить посетителя, который молотит кулаком в дверь; высоко в небе взрывались снаряды зениток. На землю полился дождь зажигательных бомб, и по берегам вдоль реки расцвели белые лилии ослепительно ярко горящего фосфора.

А затем появилась и основная группа налета; темная масса стаи бомбардировщиков показалась в серебристом свете, пролетая на фоне луны: в детских сказках так обычно изображают полет ведьм.

Упали первые бомбы – это трусливые летчики сбросили свой смертоносный груз раньше времени, на Шутерс-Хилл, Тэмсмид и Ирит, не доходя до плотного огня зениток, защищавших порт и доки. Далекое бах, бах, бах напоминало поступь идущего по снегу великана, каждый шаг которого отмечается языками пламени.

Однако б?льшая часть немцев не теряла самообладания и добиралась до своих целей. Кроу знал их на протяжении многих поколений как настоящих, смелых воинов. В течение долгих столетий своей жизни он много раз сражался – как на их стороне, так и против них. И немцы неизменно производили на него сильное впечатление.

Полыхающий город представлял собой завораживающее зрелище: зеленые, красные, оранжевые и синие огни зажигались на земле, словно цветы в летнем саду. Кроу рассеянно начертал пальцем в воздухе знак, похожий на наконечник стрелы, – руну Кеназ. У викингов это было символом возрождения в огне, который Кроу познал тысячу лет тому назад, когда был стражником короля Свена Вилобородого из Ригира. Он передернул плечами. Вокруг него что-то менялось.

Теперь враг был у Кроу над головой. С помощью слуха и обоняния он ощущал странные толчки, когда взрывы бомб нагнетали на него волны горячего воздуха и в разреженном пространстве пожаров закручивались неестественные водовороты пламени.

Кроу обратился к Смерти.

– Ну же, давай, – сказал он на древнем, забытом языке, – вот он я. Неужели ты меня не слышишь? Неужели не видишь? Это же я, твой слуга.

Но он был не нужен Смерти. Ей нужна была семья Дэвисов, прятавшаяся под лестницей дома номер шестнадцать: мистер Дэвис, который только что выглянул проверить, как там остальные, миссис Дэвис, их дети и даже пес Плуто. Смерти нужна была недавно сочетавшаяся браком миссис Эндрюс из дома номер четыре с ее забавными историями и обаятельной улыбкой. Смерти нужен был старый мистер Парсонс из дома двадцать три, тот самый, что убил девочку, а всем сказал, что она убежала; тот самый, что заслуживал смерти больше, чем остальные, после самого Эндамона Кроу.

– Помоги им, – сказал он, не зная, кого имеет в виду.

Древние боги его предков были бы в восторге от таких разрушений. Христос? Бог сострадания, конечно, не мог бы смотреть на это просто так, ничего не предпринимая. «Тем, кто считает богов воплощением любви, приходится умышленно игнорировать мночисленные факты», – подумал Кроу.

Он видел, как в жаре этой ночи испаряются последние капли виски в его стакане, и, поддавшись импульсу, столкнул его с края крыши. Стекло полетело вниз, отражая на лету отблески пожара, словно маленький Люцифер, сброшенный с небес на грешную землю.

Когда Кроу смотрел, как стакан летит вниз и разбивается вдребезги, у него вдруг закружилась голова. Несмотря на жар от огня, ему стало холодно; от затылка вниз по спине побежали мурашки. Превращения всегда давались Кроу нелегко. Мало что сохранив в памяти из того, что происходило потом, он, по крайней мере, помнил, как все начиналось, помнил этот беспокойный подростковый ментальный зуд, когда он не понимал, что с собой делать. Не хотелось ни стоять, ни сидеть, ни остаться в доме, ни уйти; Кроу испытывал голод, который, однако, не могли утолить обычные продукты из кладовой.

Насколько он помнил по своему прошлому опыту, тогда все начиналось медленно – сначала слегка менялось восприятие, острее чувствовались оттенки запахов, становилось труднее сосредоточиться. Но была у этих ощущений определенная отправная точка.

Была полночь; Кроу находился в своем кабинете. Безмятежный свет настольной лампы на складном кронштейне, янтарный блеск бренди в графине, вручную скрученная египетская сигарета из магазина Льюиса с Сент-Джеймс-стрит и том Фомы Аквинского, «Дискуссионные вопросы о зле», – вот и вся его компания.

И вдруг Кроу почувствовал это – словно порезался чем-то острым где-то внутри себя. Его как будто разделило пополам: знакомая мучительная боль, как от удара мечом. Кроу не раз бывал ранен, но прежде он всегда видел своего противника. А сейчас его как бы атаковали, пока он сидел в своем кресле, да так, что он уронил книгу и бренди на пол, а сам согнулся пополам, судорожно хватая воздух ртом. Это была резкая боль прямо в центре груди, и Кроу наверняка решил бы, что это сердечный приступ, если бы верил, что подвержен подобным недугам.

Двадцать минут спустя он поднялся на ноги; дискомфорт исчез. Услышав какой-то шум, беспорядочный стук, доносившийся снизу, Кроу отправился выяснить, в чем дело. В буфетной горел свет, и под абажуром из пластика бился мотылек. Кроу сел на лавочку и задумался: что же следует из того, что он услышал это через три этажа?

Он понял: в нем просыпается волк. Превращение может случиться через год, может через десять лет, но оно надвигается. Это было так же верно, как то, что по щекам мистера Эндрюса, пытавшегося откопать свою жену из-под завалов, текут слезы. Как то, что однажды мистер Эндрюс тоже умрет.

Кроу испытывал это уже много раз – человеческим судьбам нужен собственный волк. Он устремил взгляд в ночь, в кромешную тьму, окружавшую пылающий город. Где-то там кроется причина его трансформации – он это чувствовал.

2
В путь

Наступил день, и Кроу почувствовал приближение гостей. С Крумс-Хилл лежавший перед ним Лондон, освещенный солнечными лучами, казался похожим на огромный континент. Даже после двадцати прожитых жизней от необъятных размеров этого города у Кроу перехватывало дыхание.

Из окна кабинета на последнем этаже ему были видны разрушения прошлой ночи – развалины домов, напоминавшие обветшалые театральные декорации. Кое-где еще догорали пожары, и из-за дыма, поднимавшегося в холодный октябрьский воздух, казалось, будто все это подстроено.

Трамваи, пережившие налет, скользили по улицам, будто дома на колесах, которые ищут свободное место, куда бы можно было пристроиться. Освободившихся мест теперь было много, но жизнь тем не менее текла своим чередом, как бы ее ни трепали и ни уничтожали.

Каждый раз после таких атак казалось, что разрушений должно было быть больше. Но трамваи продолжали ездить; по утрам открывались магазины. Нормальное существование оказалось на удивление устойчивым и крепким, хоть и было понятно, что после восстановления все меняется. Бакалейный магазин находился рядом с банком, за которым теперь зияла большая воронка, за ней – мясная лавка, за которой – еще одна воронка. С каждым налетом таких воронок становилось все больше, но сколько их должно было быть, чтобы улица перестала быть улицей и превратилась в одну сплошную яму? Сколько раз моль должна откусить от шерстяного пальто, чтобы оно перестало быть пальто?

В каком-то смысле разрушения даже вдохновляли Кроу.

Бомбы наводили в городе собственный порядок, прокладывали собственные улицы и площади в соответствии со своим типом и количеством. Удар зажигательных бомб мог объединить дом номер пятьдесят девять по Этон-авеню с номером шестьдесят восемь по Феллоус-роуд, или номер тридцать восемь по Уодхэм Гарденс с номером три по Элсворти-роуд, выжигая проход через город; это казалось Кроу чуть ли не любезностью. «Вы хотели, чтобы дорога прошла здесь. А вы не задумывались, как бы оно было, если бы она пошла на север?» – как бы спрашивали фосфорные бомбы, отмечая свой путь следом из обугленных остовов, тянувшимся через сплошную застройку, словно гребень на спине дракона.

А еще есть бомбы-бабочки, которые иссекают осколками любого, кого взрыв застигнет на открытом месте, но при этом почти не вредят зданиям – страдают только оконные стекла да штукатурка на стенах. После них магазины и дома выглядят, как люди, переболевшие ветрянкой. Фугасы действуют менее утонченно: плавно спустившись на парашюте, они разом сносят девять-десять зданий, оставляя после себя огромный убийственный проем – воплощение преисподней. После каждого налета в утреннем свете город просыпается с новыми очертаниями – здесь упала башня, там снесен газгольдер, на месте бывших стен появились прорехи. А потери, человеческие потери… Сколько бесценных вещей сгорело или разбилось вдребезги, сколько любви, сколько желаний уничтожено, сколько мелодий души умолкло навсегда!

Это утро подтвердило худшие опасения Кроу. Сомнений уже не оставалось: внутри него проснулся волк. Глазами волка мир видится ярче, краски становятся более насыщенными, будто в цветном кинофильме, но снятом не на высококачественную пленку «Техниколор». Это скорее напоминало первые цветные фильмы на пленке «Кинемаколор»: красный и зеленый цвета как бы плясали вокруг предметов, создавая своеобразную ауру, как будто Создатель, словно небрежный ребенок, назначил для каждой вещи свою яркую окраску, но не позаботился о том, чтобы она сохранялась в отведенных для нее границах.

А еще появилась целая палитра поднимавшихся с городских улиц запахов, как притягательных, так и весьма скверных – ароматы, пахучие испарения, откровенная вонь. Более широкие возможности восприятия вызывали у Кроу своеобразное облегчение: так бывает, когда наконец-то вспоминаешь имя, которое перед этим долго вертелось у тебя на языке. Как будто к нему вернулось утерянное знание, как будто теперь он стал в большей степени самим собой, чем был до этого. Кроу чувствовал, что с запада приближается дождь, хотя в данный момент небо было ясным. Еще в воздухе ощущался запах бездымного пороха, плесени, строительной пыли и сотня оттенков гари – пахло горелыми занавесками, человеческой кожей и волосами, подгоревшей корочкой на тостах за завтраком в уцелевших домах. Был там и взрыв смрада сточной канавы, который любой человек нашел бы омерзительным, но вервольфу он казался по-своему привлекательным и интригующим. Кроу оживал среди городской грязи и физиологических выделений: следы его собственного пота на стакане, стоящем на письменном столе; шлейф нафталина и дешевого табака, тянувшийся за дворецким; голубиный помет на балконе; уксус, раствором которого мыли окна; грибок на оконных рамах; дорожная пыль и сажа. Весь мир казался Кроу восхитительно выпачканным с головы до ног.

Он не мог позволить себе наслаждаться новыми ощущениями слишком долго и потому закурил сигарету, отгоняя от своих восприимчивых ноздрей всю эту биологию, переполнявшую улицы.

Запахи – это то, что лучше всего откладывается в памяти. Даже убогое обоняние человека является порталом в прошлое – к забытым поцелуям, к обидам, которые, казалось, давно угасли. Запах мокрой бумаги может напомнить о том, как ты в детстве подрабатывал разносчиком газет, а аромат леденца – вернуть тебя на годы назад в магазин, куда ты ходил за руку с мамой.

Атака городских запахов захлестнула вервольфа волной воспоминаний, расстроивших и встревоживших его. Да, бездымный порох напомнил ему о Мировой войне, и да, строительная пыль перенесла его к стенам Константинополя, на которые они карабкались под канонаду пушек, но были и другие связи, беспокоившие его сильнее. Почему запах гари напомнил ему детство и белокурую девочку на склоне холма? Почему это заставило его задуматься о ней и о любви?

Когда Кроу превращался в оборотня, перестраивалась не только его физическая сущность. Коробилось его сознание, словно согнутый в руках кусок металла, который никогда уже больше не удастся полностью выровнять. Да, запахи представляли собой пути, которые вели в прошлое, но некоторые из этих путей были для Эндамона Кроу уже непроходимыми, безнадежно разбитыми, усеянными ямами и выбоинами – он их перерос. Он смотрел на них, но не видел, где они кончаются. Кроу знал: какие-то части его человеческой природы навсегда были вырваны из него тем, что оживало у него внутри. Разве можно упомнить все за столько лет? Память не могла хранить воспоминания о воспоминаниях вспоминаний – прошлое являлось к нему будто в детской игре «испорченный телефон»: последнее дошедшее до него послание могло соответствовать тому, что было в действительности, а могло и не соответствовать.

Но лучше всего на свете волк чует запах страха. Кроу казалось, что Лондон до сих пор погружен в едкий туман ужаса, оставшийся после вчерашней ночи. Испарения, поднимавшиеся от трупов, от их развороченных внутренностей, блевотины и мочи, так и не выветрились с наступлением утра, принесшего облегчение. Гормоны кортизол и адреналин, вырабатывавшиеся железами местных жителей под бомбовыми ударами, пахли сладко и аппетитно. Кроу затянулся сигаретой. «Табачный дым, – подумал он, – является уникальным в мире запахов, потому что отсылает сознание к будущему – следующей сигарете, – а не к прошлому, на опасную территорию, полную силков и капканов».

Внизу звякнул дверной колокольчик. К Кроу по срочному и конфиденциальному делу пришли детектив-констебль Бриггс и детектив-инспектор Балби. За день до этого Эндамон получил от них телеграмму. Потому что телеграмма была единственным способом с ним связаться. Как только появились телефоны, он тут же установил аппарат у себя дома. Однако оказалось, что это представляет огромную угрозу для его спокойствия, поскольку телефон принимался звонить в самые неожиданные и неподходящие моменты. А однажды во время ужина аппарат сломался, и это стало последней каплей. Кроу был приверженцем современной эпохы и прогресса, но для джентльмена и здесь существуют определенные границы. Поэтому Эндамон срочно отослал телефон обратно, пока тот не внес в его жизнь еще больший хаос.

Гостей провели к нему. Один из них, лет около пятидесяти, был невысок, крепко сбит, с толстой шеей и бритой головой. Он производил впечатление человека, которого ничем не прошибешь: такого можно стукнуть лопатой по голове во время завтрака, а он при этом спокойно продолжит есть. Это был инспектор Балби. Второй был высокий, худощавый и больше походил на ученого, чем на полицейского. Это был констебль Бриггс, тридцати пяти лет – настоящий головорез: Кроу уловил исходящий от него запах крови.

Дворецкий представил их, и мужчины пожали друг другу руки. Кроу никак не мог преодолеть отвращение к этой процедуре – навязчивому обычаю приветствовать других людей, как равных себе. В разумно устроенном мире визитеры должны были бы поклониться ему, не прикасаясь. Одной из привлекательных особенностей его дома на Крум-Хиллс было то, что викторианский водопровод обеспечивал разные ветки подачи воды для слуг и хозяев. Для Кроу необходимость пить воду из одного источника с прислугой была сама по себе чем-то крайне нежелательным. С другой стороны, он понимал, что это пройдет, как и остальные предубеждения, – точнее, они приходят и откатываются, как морской прилив. Кроу и сам бы хотел, чтобы ему нравились неформальные отношения, хотел в конце концов забыть, кем является. Доброжелательное – и даже восторженное – восприятие будущего было для него залогом сохранения нормальной психики. Кроу напоминал себе, что каждый человек все время перестраивается. И только от него самого зависит, приложит ли он руку к этому процессу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

сообщить о нарушении