Марина Райкина.

Галина Волчек как правило вне правил



скачать книгу бесплатно

Но не в этом дело – мужчины, половозрелые и не совсем, в ее жизни появятся позже. Тогда же ее волновала вопиющая несправедливость по отношению ко всем, в том числе и к себе. Чересчур любопытная до чужой жизни соседка распускала про дочку оператора Волчека сплетни.


С двоюродным братом Романом Волчеком


– Галина Борисовна, вы помните эту историю?

– Еще бы. У нее была предыстория. У меня есть двоюродный брат Рома, он старше меня на семь лет. Но, несмотря на разницу в возрасте, так заметную в детстве, мы очень дружили. Были как товарищи. Однажды сидели с ним возле дома, смеялись, Ромка приобнял меня за плечо. А когда я вернулась домой, моя Таня ворчала: «Говорят, ты с парнями в обнимку ходишь? Что ж ты, Галька, делаешь?»

Реакция последовала мгновенно. Выяснив источник дезинформации, она решила повоспитывать сплетницу и не нашла ничего лучше, как под ее окнами сыграть роль беременной пионерки. Она напялила плащ отца, выпросила у няньки деньги на арбуз. Купила его, засунула под плащ и в таком виде гуляла под окнами дворовой сплетницы.

– Вот оно, мужское воспитание и современная молодежь! – закричала та и бросилась к телефону, чтобы рассказать всему дому, до какой жизни докатилось семейство Волчек. – Бедный Борис Израилевич, – тянула притворно она в трубку, а на лице при этом было злорадство.

Нет, сплетница была недалека от истины – Волчек действительно была беременна. Но не ребенком, а театром. В ней, не находя выхода, билась большая актриса. Когда она засунула купленный арбуз под плащ и подошла к дому, то окончательно вжилась в образ. Она шла медленно, останавливалась, хватала рукой воздух, как бы желая найти опору. Выразительно вздыхала. Прогулка будущей роженицы на свежем воздухе шла по классической схеме в исполнении 13-летней девочки. Это был протест против несправедливости, который просыпался в ней, и последствия его были непредсказуемы.

«Вот тебе! Получай! Таких, как ты, надо учить», – думала она про себя. И в этот момент юную артистку Волчек потеснила Волчек-режиссер.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: «А что, если, – подумала я, – взять сейчас и уронить арбуз? Пусть на ее глазах мой “живот” разлетится вдребезги!» Но арбуз стало жалко.

Чем дальше, тем острее будет ее реакция на несправедливость, и она так и не научится мириться с ней, принимать за норму, как это привыкли делать многие.

И с таким независимым характером эта дурочка собиралась в артистки?

Отношения с народным образованием у нее испортились после четвертого класса. Именно тогда она получила свою последнюю похвальную грамоту, разделившую школьную жизнь на два цвета – белый до и черный после. Она, взрослый человек, до сих пор с ужасом вспоминает завуча 585-й московской школы – маленького роста, приземистую женщину с колючими глазами, прошивавшими учеников насквозь, отчего те чувствовали себя полными ничтожествами.

Комплексы из зачаточного состояния вырастали до глобальных размеров.


С отцом. Сигарета – пока еще шутка…


«За что меня так ненавидит завучиха? Что я сделала такого?» – спрашивала она себя не раз. Незначительные прогулы, тройки по точным наукам и пятерки по сочинениям вряд ли могли заставить училку взять курс на уничтожение ученицы Волчек – девочки из приличной, интеллигентной семьи.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Знаешь, я и сама точно не только тебе, а и себе ответить не могу, за что она меня так ненавидела. Очевидно, я для нее была идеальным образцом того, каким не должен быть нормальный советский ученик. А она для меня была типичным представителем такого ненавистного, несвободного совка.

Это теперь она способна хоть как-то сформулировать свои чувства. Тогда же ничего, кроме ожесточения и неосознанного протеста, она в себе не ощущала. Протест выражался традиционно-банально: девочка ненавидела школу, не хотела туда идти по утрам, имела два дневника: для школы и для матери. Завуч, имя которой она запомнила на всю жизнь – Зинаида Ивановна, – отравила ей последние школьные годы.

В памяти осталось лишь одно светлое пятно – кабинет литературы и учительница Анна Дмитриевна Тютчева. Она ставила двойки за банальное мышление и пятерки за собственный и отличный от учебника взгляд на свой предмет. Даже если в сочинении было полно грамматических ошибок, его автор всегда мог рассчитывать на «отлично» за позицию.

И тем не менее она возненавидела школу и решила уйти из нее после восьмого класса.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – А на что я могла рассчитывать? Только на школу рабочей молодежи в Грохольском переулке. Я поступила туда. Но что-то мне не понравилось – надо было ходить каждый вечер, учить математику, в которой я ничего не смыслила. Я была типичный гуманитарий. Любила бегать в Третьяковку и даже помню, какая картина появилась там первая – «Искушение» Шильдера. Однако аттестат-то нужен был – кровь из носа: без него же не принимали документы в театральный.

И тогда в жизни Гали Волчек появился человек, которому она благодарна и по сей день. Справедливости ради стоит сказать, что сначала, до него, возник соседский парень – Изя Ольшанский. У него также не сложились отношения со школой рабочей молодежи, но он оказался более активным строителем собственной жизни, чем его подружка по несчастью. Этот самый Изя, который потом работал на «Мосфильме», а через несколько лет эмигрировал в Германию, разузнал, что на далекой московской окраине, а именно в Перове, есть школа-экстернат, где можно сдать экзамены за девятый и десятый классы. И не просто сдать, а что есть там учитель Михаил Миронович, который за символическую плату помогает подготовиться к этим самым ненавистным экзаменам. Ко всем, кроме химии. И здесь история входит в свою драматическую часть, полную необъяснимых и, как покажет время, мистических вещей.


Середина 40-х. Надпись на обороте фотографии: «На память дорогим бабуле и дедуле от Гали. Бабуля и дедуля, это я снималась на теннисном корде». Орфография сохранена.


Хоста, 1946 год


1951
{МОСКВА. УЛИЦА ПЕРОВСКАЯ. ШКОЛА-ЭКСТЕРНАТ}

– Берите билет и готовьтесь, – говорит учительница строгим голосом, не предполагающим возражения. Галя Волчек вместе с пятеркой таких же дрожащих, как она, берет белую бумажку со стола.

– А мне готовиться не надо.

– Как, не надо? – Удивленные глаза учительницы поверх очков.

– Не надо, – повторяет экзаменуемая, стремительно подходит к доске и быстро-быстро исписывает ее химическими формулами.


Итак, Михаил Миронович сделал все, что от него требовалось, – помог Гале Волчек пройти физические и математические круги ада. Оставался последний – химический, пугающий ее так и не освоенной таблицей Менделеева. Самое интересное, что о Менделееве Галя знала много – что он чемоданы делал, был тестем поэта Блока и даже читал его стихи наизусть. Что касается его химических открытий, то они были недоступны ее гуманитарному сознанию. Она готова была скорее раствориться в соляной кислоте, чем что-то постичь про возможности этой самой кислоты вступать в двух– и трехвалентные соединения. Перспектива отсутствия оценки по химии и как результат – аттестата зрелости мучила ее и загоняла в тупик.

В таком состоянии девочка безнадежно листала учебник, и вдруг…

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – В полной безнадеге листаю, листаю и вдруг вижу название «Теория электролитической диссоциации». Мне так понравилось сочетание слов, а кантиленность названия вообще звучала как песня. И вдруг меня шибануло – я выучу это наизусть.

20 мая 1948 года.

Подпись на обороте: «С экзамена».


Она творчески подошла к вопросу. Позвонила знакомому парню, который учился в Горном институте, и попросила его достать брошюру по теме этой самой электролитической диссоциации.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – И вот представь: я выучиваю наизусть всю главу из учебника и плюс всю эту брошюрку. Выучиваю так, что, если меня ночью разбудить, я повторю все формулы. Когда меня спрашивают: «Как вы учите большую роль?» – я отвечаю, что после «теории электролитической диссоциации» мне ничего не страшно. В общем, я тренировалась день и ночь, рисовала протоны, нейтроны и с закрытыми глазами могла в считанные минуты все это изобразить.

До этого часа она вряд ли знала за собой такую азартность, не имеющую ничего общего со здравым рассудком. Мощности энергетического заряда вполне хватило бы на поверхностное освоение учебника по химии, но Галина всю страсть обрушила на так поразившее ее музыкальное название чисто технической теории. Такое проявление оказалось вовсе не случайным, а, как покажут дальнейшие события ее жизни, страстность станет самой устойчивой чертой ее натуры – такой обманчиво спокойной и флегматичной с виду.


1948 год.

С одноклассниками в конце учебного года


На экзамене и страсть, и знания Волчек продемонстрировала в полной мере.

– Берите билет и готовьтесь, – сказала учительница строгим голосом, не предполагающим возражения.

– А мне готовиться не надо.

В билете не было ничего похожего на теорию электролитической диссоциации.

– Как – не надо?

И она стремительно подходит к доске и быстро-быстро исписывает ее химическими формулами. Когда на доске не останется живого места от цифр, скобок и химических знаков, она, не сбавляя темпа, выдаст знания про электролитическую диссоциацию. Скорость, с какой Волчек сыпала терминами и наукообразными фразами, заставила всех дрожащих соучеников забыть о своих билетах и смотреть на Волчек как на фанатку химии, готовящуюся к научному подвигу. Она же не сбавляла темпа. Наконец перевела дух, посмотрела на часы – ровно 28 минут длилась ее тронная химическая речь. «Уложилась», – подумала про себя и посмотрела на членов комиссии.

– Переходите к реакции, – сказала экзаменатор и получила в ответ:

– Нет.

Удивление, смятение в рядах комиссии, явно потерявшей волю.

Волчек неожиданно выбросила вперед правую руку:

– Видите пятно?

Пауза. Глаза педагогов в тревоге метались с правой руки на лицо ее владелицы. Они ждали объяснения, которое тут же и получили.

– В детстве я постоянно делала опыты. Я была как фанатичка и все время что-то смешивала, соединяла разные реактивы. Однажды склянка взорвалась в руке – и вот смотрите.

И тыльная сторона ладони упирается в нос училки, пытающейся рассмотреть темное пятно, похожее на выжженное место.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – После двадцативосьмиминутного выступления, когда было изложено все до последней точки в брошюре, я почему-то сказала: «А теперь…» Я часто потом думала, если бы меня спросили: «А что теперь?», я бы заплакала, я не знаю до сих пор, «что теперь». Дальше мог быть только расстрел. Но химичка вдруг сказала: «А теперь ничего не надо», – и влепила мне пятерку.

Я представляю себе – одна рука медленно, как в рапиде, вывела в экзаменационном листе «пять». Зачем-то поставила точку. Другая рука быстро выхватила этот лист. Дверь кабинета химии закрылась. Волчек быстро удалилась по коридору.

Так Галя Волчек сдала химию, получила аттестат зрелости и побежала относить его в Школу-студию МХАТ. Какой яркий, можно сказать, театральный финал! – думаю я. – Браво! Каждая мизансцена и каждая роль в этом школьном сценарии расписана как по нотам в этом неосознанном режиссерском дебюте.

Если бы Волчек сразу же готовилась в режиссеры, то этот случай можно было бы считать лучшим тестом на профпригодность. Но вся штука в том, что расчета здесь было столько же, сколько в Африке снега. Ни одна химическая лаборатория в этом анализе не обнаружила бы и частицы расчета и тем более холодного рассудка.

Не зафиксированными ни ею самой, ни педагогами остались первые мощные проявления актерских и режиссерских способностей, которым прежде негде было проявиться. Она не знала, что владеет главными актерскими качествами – заразительностью и магнетизмом. Во всяком случае, напор, с которым она подавила экзаменационную комиссию, через несколько лет проявится на сцене. Но прежде всего поразит всех парадоксальным сочетанием медлительности и стремительности, с каким ни на кого не похожая актриса Волчек будет подчинять себе пространство на сцене и в зале. Ее можно было бы назвать «мадам минимум движений» – внешний минимум нес мощнейший психологический заряд. Что, собственно, и показали уже первые работы Галины Волчек – актрисы еще совсем молодого и шального «Современника».

Получив «пять» в 1951 году, она не знала, что история с аттестатом зрелости, начавшаяся в Москве, закончится спустя сорок лет на Земле обетованной.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – В 1995 году мы поехали на гастроли в Израиль. Повезли три спектакля и играли их в театре «Нога». Он тогда был основной площадкой для русских гастролеров. И вот как-то после репетиции я возвращаюсь в гостиницу. Вдруг телефонный звонок. Голос на том конце провода был такой взволнованный, срывающийся, что я поняла – звонит не просто поклонник. «Галина Борисовна, это говорит ваш учитель, если, конечно, помните…» – «Михал Мироныч! – закричала я. – Да как же я вас забуду!!!»

Она пригласила его на спектакль, после он робко зашел за кулисы, и она сразу же его узнала – такой же длинный и сутулый, как вопросительный знак. С ним были жена и дочь, и Волчек обнимала его, целовала. Ее артисты устроили ему овацию. Похоже, что у старого учителя с Перовской улицы наступил звездный час.

1950
{МОСКВА. КВАРТИРА НА ПОЛЯНКЕ}

В зеркале на стене, рядом с гробоподобным шкафом – отражение. Припухшие губы, нос картошкой и к тому же с родинкой. «Фигура тоже подгуляла», – говорит само себе изображение, придирчиво осматривая большую грудь.

Изображение кривится, подрагивает, руки вытирают глаза.


Собственная внешность прочно поселила в ней комплекс гадкого утенка, которому нет места ни на сцене, ни уж тем более на экране. Комплекс усиливало окружение – стройные красотки, милашки, на которых любая модная вещь, добытая с боем, сидела как на манекене. А она не вписывалась ни в какую группу типажей, готовившихся к актерской карьере. Ей даже темно-синий в полоску костюм (юбка и пиджак) сшили у мужского мастера. Борис Волчек ничего не понимал в женских туалетах и сделал для единственной дочери все, что мог, – отвел ее к лучшему в Москве мужскому портному.

Ни о какой актерской карьере не могло для нее быть и речи рядом с женой Ромма актрисой Еленой Кузьминой. Она олицетворяла для Волчек идеал кинематографического изображения – графически тонкие черты лица, голубые с холодком насмешливые глаза, чувственно очерченный рот. Галя изо всех сил старалась перед зеркалом артикулировать, как Кузьмина, и курить, богемно откинув руку. Выходило смешно, отчего ее зажим рос, как сорняк в огороде. Сама Кузьмина ломала голову над будущим Гали.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Елена Александровна, Леля, много раз перебирала вместе со мной все профессии, которые, она думала, подойдут мне – толстой, ничем не примечательной, но любимой Галке. Папа осторожно мечтал о моей литературной карьере, наивно основываясь на моем удачном сочинении по Гоголю. И только один человек на этой планете знал, что я давно выбрала единственно возможное для себя дело.

Тогда она не знала, что через несколько лет смех зрительного зала при ее появлении на сцене поселит в ней веру в себя. А так она часами до одури тупо таращилась в зеркало, и то, что она там видела, ее не особо радовало. С годами чувство неприятия собственного изображения не прошло. Во всяком случае, даже сейчас, когда она входит в лифт с зеркалом, я замечаю, она старается в него не смотреть.

Но внешность была лишь частью комплексов. Мешали природная зажатость и стеснительность, и она сама для себя закрыла все театральные кружки и студии, где собирались красивые и интересные девочки и разыгрывали сцены, а то и целые спектакли.

– Но, в конце концов, – спрашиваю я ее, – ведь вы выросли в профессиональной среде, чего, казалось бы, проще – попросить помощи у отца?

– Я знала, что хочу быть актрисой. Но произнести это вслух было – упаси бог. Единственный, к кому я решилась пойти, – это Ромм, и он в конечном счете решил – теперь это можно сказать точно – мою судьбу.

Она рассказывает, как вошла в кабинет, похожий на пенал. Ромм внимательно посмотрел на нее сквозь очки. Не говоря ни слова, дал понять, что слушает ее. Она с пересохшим от трясучки горлом, с вспотевшими руками встала напротив него и впервые в своей жизни прочитала вслух жанровую сцену из «Тихого Дона», потом что-то еще. Закончила. Замерла.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Много раз впоследствии я испытывала страх, волнение, ужас перед встречей со зрителем, но не знаю, было ли в моей жизни подобное испытание. Когда пришла в себя, увидела, как Ромм, сидя в своем всегдашнем кресле, гонял губами папиросу из одного угла рта в другой, вцепился руками в подлокотники. Похоже, он волновался не меньше меня.

Ромм еще раз очень внимательно посмотрел на стоящее перед ним ослабшее существо. Взял бумажку. Что-то написал. Свернул.

– На, отдашь Кареву. Не бойся. Иди поступать.

– А что там было написано? – спрашиваю я.

– Ты знаешь, при всем своем любопытстве я ее от страха не прочитала. Прошло много лет, и Карев – один из моих педагогов – незадолго до своей кончины встретил меня где-то и сказал: «Галя, я должен отдать тебе записку Ромма. Я ее храню. Там написано все правильно».

Благословение Ромма было кратким и нешумным. Но путь в артистки Галины Волчек был усыпан, как и положено будущей звезде, не розами, а… химическими элементами. И это не научный образ, а конкретная мука, боль и ужас, которые мешали осуществлению мечты – получению аттестата зрелости. Только с ним можно было отправиться в театральный институт.

1951
{МОСКВА. УЛИЦА ЩУКИНА. ТЕАТРАЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ}

Волчек среди красоток. Держится в стороне. Красотки то и дело смотрят в зеркало, небрежно поправляют волосы и широкие юбки клеш, только что вошедшие в моду. Волчек одергивает свой синий шерстяной костюм и с тоской смотрит на дверь, где преисполненная важности блондинка звонким голосом выкрикивает фамилии «пятерок» абитуриентов.

– Вы не могли бы меня послушать? – обращается Волчек тихо к мимо проходящему человеку, лысому и очень пожилому.

– Вы что? У нас уже третий тур. А был и второй, и первый. Вы разве не знаете этого, милая барышня?

– Значит, нельзя? – почему-то обрадованно выкрикивает она, и ее столь неуместная радость озадачивает лысого человека. Он пристально смотрит на нее. После небольшой паузы, за которую успевает рассмотреть ее с головы до ног, произносит:

– И вот что, девушка… Поверьте моему опыту…


В таком образе Галя поступала в театральный институт


Ялта, Середина 50-х. Борис Волчек с Марией Мироновой и оператором Эдуардом Тиссе


Отец был решительно против ее поступления в театральный. Он уговаривал дочь пойти, ну в крайнем случае, на сценарный во ВГИК – сочинения она писать умела, хотя и с ошибками. Борис Волчек даже сделал несколько предусмотрительных шагов на тот случай, если Галя не поступит на гуманитарный факультет, – он договорился с дальним родственником, что ее возьмут в Институт гидромелиорации.

Представить ее специалистом, осушающим болота в интересах народного хозяйства, нельзя и в страшном сне. Поэтому, благословив судьбу, что отец отбыл на съемки в Ялту, Галя прямым ходом отправилась во МХАТ, где, между прочим, без особого труда и к удивлению матери дошла до третьего тура.

– Тебя не примут все равно. Я узнала – там одни блатные поступают, – сказала ей Вера Исааковна и принялась уговаривать дочь повторить то, что делают «умные девочки» из хороших семей, – сдавать экзамены по кругу. То есть во все театральные училища в расчете на то, что где-то да проскочит.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Я хотела только во МХАТ и не собиралась бегать по институтам. Но мать сказала: «Ты убьешь отца», и я, как овца, пошла за ней в Щукинское. Я подумала, что отец и так из-за меня настрадался и в школе, и потом в экстернате. «Я могу принести для него такую жертву, – решила про себя, – сделаю вид, что поступаю в “Щуку”».

Придя под конвоем Веры Исааковны на улицу Вахтангова, она и не знала, какая приятная новость ее здесь ждет.

– Вы не могли бы меня послушать? – спросила она лысого дядечку, который быстро шел по коридору. – Я могу почитать вам отрывок.

– Да вы что? У нас уже третий тур кончается. А был и второй, и первый…

В глазах его Волчек прочла: «Откуда вы свалились, милая барышня?» И она обрадованно выпалила: «Значит, нельзя?» – чем привела лысого человека в еще большее недоумение. Он опытным глазом осмотрел ее с головы до ног и произнес:

– И вот что, девушка… Поверьте моему опыту… Не стоит вам поступать. Вас все равно не примут. Не теряйте время.

Эти слова развернули счастливую Волчек на 180 градусов, и она с глазами, полными мольбы, сменила счастливую интонацию на тон заправской попрошайки. Может, эта разительная перемена в голосе, подкрепленная отчаянием в глазах, может быть, еще что-то изменили ход событий. Человек сдался:

– Пойдете в последней пятерке.

И быстро ушел, очевидно удивляясь разнообразию человеческих типов и их нечеловеческих желаний.

Галина вошла с последней пятеркой среди девушек модельного типа. Претенденток усадили на скамеечку у стены, на них в упор смотрела вся «тяжелая артиллерия» Вахтанговского театра – не менее сорока знаменитостей: Толчанов, Шихматов, Понсова… И вскоре выяснилось, что соседство Волчек с фотомоделями не обещает ей ничего хорошего. Члены комиссии сначала хихикали, глядя на стеснительную толстушку, перемигивались между собой и что-то нашептывали друг другу.

– А я была абсолютно спокойна, – говорит Волчек, – я же в отличие от других совсем не хотела поступать в Щукинское. Мне-то как раз было все равно – примут, не примут…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4