Марина Болдова.

Клетка семейного очага



скачать книгу бесплатно

© Болдова М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Грохот падающего тела заставил ее вздрогнуть. Вслед за ним раздался женский крик. Зотов, а за ним и Роговцев вскочили из-за стола и склонились над упавшим. «Скорую», «Скорую» вызовите кто-нибудь!» – Зотов уже и сам достал мобильный телефон из кармана. Роговцев выпрямился и оглядел присутствующих.

– И полицию заодно, – добавил он очень спокойно.

Глава 1

Лицо промелькнуло в памяти и исчезло. Знакомое и в то же время чужое. Вроде как из прошлого, очень далекого, старательно забытого. Екнуло сердце, смутно предвидя, что он еще не раз его увидит в своей жизни, это лицо.

Матвей Роговцев[1]1
  Матвей Роговцев – персонаж романа «Два сына одного отца».


[Закрыть]
сел на лавку, которую кто-то оттащил от дорожки под раскидистое дерево. Под ногами валялись пустые банки из-под пива, на сиденье лежал надорванный пакетик с солеными сухариками. Парковые воробьи, ничуть не боясь человека, окружили пакетик и, отпихивая друг друга, шумно хлопая крыльями и чирикая, пытались острыми клювами разорвать упаковку. Было довольно холодно: осенняя благодать закончилась рано, уступив первому снегу. Роговцев, как и большинство горожан, понадеявшись, что этот снежок всего лишь недолгая шутка природы, не спешил доставать из шкафа теплую дубленку и зимние ботинки. И в результате сейчас сильно замерз.

Матвей поежился, потопал ногами, но, так и не согревшись, встал.

Заметив ту женщину два дня назад в толпе супермаркета, он вспомнил другую. Из-за внешнего сходства. Пришел домой, достал старые групповые снимки и среди веселых беспечных лиц нашел ее, немного грустное и виноватое. Тут же вспомнилась и та вечеринка, на которой были сделаны снимки, а заодно и разгульная студенческая жизнь. Ностальгически повздыхав с полчаса над фотографиями, Матвей убрал их обратно в ящик письменного стола.

А сегодня увидел ее дважды. Матвей выходил из машины, она спускалась по ступенькам крыльца здания, в котором на сегодняшний день было больше сотни офисов. Он хотел было ее остановить, даже сам не зная зачем, лишь подчиняясь интуитивному импульсу, но она, отделившись от группки возбужденно переговаривающихся женщин, свернула за угол. Матвей бросил взгляд на бейджики, прикрепленные к их одежде. Ведическое общество «Колокол». Это название ему, журналисту, ни о чем не говорило. Шутливо спросив у охранника, не знает ли тот, чем занимаются эти симпатичные дамочки, Роговцев получил серьезный и странный ответ: «Ведьмы они. Слет у них». «Ну-ну», – бросил Матвей с сомнением и тут же о дамочках забыл. Поднимаясь по широкой лестнице, он уже проигрывал в голове сцену встречи с директором одной сомнительной фирмочки.

Дело могло получиться нескучным, статья разгромной, а польза для гражданского населения города – неоценимой.

И вот новая встреча. Но сейчас Роговцев понял, что его узнали. Цепкий взгляд холодных в своей голубизне глаз зацепился за его подбородок, скользнул по переносице вверх и на мгновение уткнулся ему в глаза. Полоснул ненавистью и пропал. «Катя! Подожди!» – успел крикнуть он в удаляющуюся спину, уже не сомневаясь. И в этот момент его поймал за локоть знакомый журналист местного телевидения и потащил в здание. Роговцев довольно бесцеремонно дернулся из его рук, бросив, что позвонит в самом ближайшем будущем. Рванул за Катей, но опоздал. Теперь мерз на лавочке в парке, пытаясь осознать и понять, почему та сбежала. Затеплилась мысль – не она это! Мертвые не оживают. И тут же одернул себя: тело тогда найдено не было, признали Катю без вести пропавшей.

Катя не постарела, а должна бы: все-таки им под полтинник! И она никогда не смотрела на него с такой ненавистью. Роговцев считал, что он хороший журналист. Потому хороший, что удается видеть немного дальше, чем другим. Дальше во времени. И сейчас Матвей видел свое будущее, где непременно будет Катя. Екатерина Галанина, давно забытая любовь первого курса. Любовь, давшая ему первый горький опыт и первый стыд. То, что любой человек постарался бы вычеркнуть из памяти. И он, Матвей, вычеркнул. На тридцать лет.

Глава 2

– Таня, ты можешь собираться не так медленно? Мы опаздываем уже на пятнадцать минут! – Алексей Борисович Зотов считал, что он потому стал директором завода, что в годы полного бардака в стране сумел остаться организованным и обязательным человеком. Вовремя подстраховавшись, ничего не своровав, в трудный перестроечный момент оказавшись на глазах у верхнего начальства, он стал первым замом тогдашнего директора. Директора вскоре сняли: уж слишком явно и борзо тот разбазаривал заводское добро. Он, Зотов, оказался единственной подходящей кандидатурой на его место. Кого-то смущала его молодость, кого-то принципиальность, но Зотов не суетился, не спеша разгребал завалы, оставшиеся от прежнего руководства, пребывая в должности и. о. И не претендуя на большее. Назначение его полноправным директором прошло скромно, буднично. А потом уже никто и не пытался влезть в крепко сколоченный костяк. Людей в команду Зотов подбирал тщательно, присматриваясь иногда к человеку годами. Был уверен в них, знал, что не своруют, не подведут: они, как и сам Зотов, ценили порядок и честные рабочие отношения.

Но, словно в наказание, бог послал ему в жены женщину крайне безалаберную. То, что «бог послал», сейчас Зотов уже не сомневался: а как иначе, прожили они с Татьяной вместе четверть века. Это же не просто так! Правда, ребенок у них поздний, долгожданный. Татьяна бросила работу сразу же после рождения Петьки и ни разу не вспомнила, что она дипломированный инженер телефонных сетей. Петька рос хилым и, что особенно бесило Зотова, лелеемым безмерно мамочкой и бабушкой. Зотов его не любил, честно признаваясь в этом лишь самому себе. Откупался дорогими игрушками, позже компьютером, наконец, решил завершить свой родительский долг покупкой «десятки» на восемнадцатилетие. По тому, как скривилась некрасивая физиономия сына (и в кого он такой уродился?) и поджались губы жены и тещи, понял, что не угодил: все ждали ключи хоть от скромной, но иномарки.

Вечером, выслушивая стенания Татьяны, он сорвался и высказал ей все, что скопилось за эти годы. Распаляясь все больше, припомнил и то, почему на ней женился. Это было жестоко, они еще перед свадьбой договорились, что Зотов никогда не попеняет ей этим, но Алексей вдруг пошел вразнос и ткнул-таки в тот обман.


…Татьяна сказалась ему тогда беременной, они с мамочкой даже запаслись соответствующей справкой из женской консультации! Зотов женился на Татьяне, несмотря на то, что история с «выкидышем», старательно готовившаяся будущей женой и будущей тещей, не прошла: разоблачила Татьяну ее же подруга – не хватило Танечке ума не ссориться с той до завершения выполнения плана. Тогда Зотов даже не повез ее в больницу, когда она, охая и изображая боль, позвонила ему на работу. Он приехал домой, уже предупрежденный о спектакле, и учинил скандал. Мать Татьяны, мигом потерявшая надежду стать тещей и напуганная ледяным взглядом Зотова, брошенным им на нее походя, смылась из квартиры, оставив дочь на поле боя одну…


Зотов ее простил. Или думал, что простил. Думал до тех пор, пока не дошло, что прощать должен не он, а кто-то свыше. Бог там или высший разум, но прощение нужно заслужить. Татьяна долго расплачивалась за свой обман. Но все-таки родила. А Зотову к тому времени было уже не до детей. Вот сын и вырос таким: неразвитое тело (спортом не занимался никаким!), прыщики на лице (шоколадки трескал чуть не с младенчества) и жидкие волосенки, забранные в хилый хвостик (количеством волос явно в него, Зотова).

Нет, не любил и не любит он Петьку.

Зотов потерял терпение. Конечно, можно бы и не ходить на эту тусовку. Очень даже бы хотелось не ходить! Но не сумел отказаться! Встретив однокашника в супермаркете, он из жалости взял визитку (и в студенчестве-то толком не общались!) и приглашение на презентацию его книги, что-то там об истории фотографии или фотографии и истории. А раз обещал прийти, то вот она, обязательность, должен быть. Да еще с супругой. Впрочем, Татьяна с удовольствием ходила с ним на любые мероприятия, хотя Зотов ее и не баловал, чаще отмечаясь на них один.


Татьяна поправила тонкую лямочку вечернего платья и с удовольствием накинула легкую норковую шубку: день прохладный, даже снежок сегодня сыплется мелкой крупкой, можно и в мехах! Шубка была новая, купленная в Греции нынешним летом. «Зотов подождет, никуда не денется. Он теперь от меня и рыпнуться никуда не сможет! Дерну за ошейник – вмиг дома будет», – подумала она с удовольствием.


…Татьяна никогда не была даже привлекательной. «Топорно тебя Гришка сработал», – говорила ей сестра отца тетка Милана, осуждающе качая головой. Их порода, как Милана Аркадьевна называла всех Коровиных, была крупной, ширококостной и ступала по земле ногами не меньше сорокового размера. Курили все: сама Милана, Татьянин отец, дед Аркадий и бабка Леонтия, когда еще были живы. Как занесло в эту семью такой божий одуванчик, как мать Татьяны, не поняли даже сами Коровины. Уже на свадьбе, глянув внимательнее на невестку, бабка Леонтия вдруг протяжно вздохнула, встала со своего места и, подойдя к ней, с жалостью пробормотала в ушко: «Крепись, девочка!» Шепот этот неожиданно услышали все, сидящие за свадебным столом. Гости замерли, а молодая жена Гриши, вдруг покраснев, но отнюдь не от испуга, звонким тоненьким голоском вскрикнула: «А я вас не боюсь!» Теперь замерла Леонтия, вмиг причислив эту худобу к вражескому стану: она-то к ней с добром, а ее как! Разве ж можно так с будущей свекровью!

Леонтия впервые переступила порог квартиры сына, лишь когда Раечка родила дочь. Они пришли втроем: отец, мать и сестра Раечкиного мужа. Принесли гору пеленок, коляску, ванночку и с любопытством осмотрели молодую мамочку. Она тут же поняла, что привело это семейство к ней в гости: желание узнать, как существо весом в сорок восемь килограммов могло выносить и родить Гришину дочь. Девочка родилась на четыре девятьсот и ростом пятьдесят четыре сантиметра. «Наша порода», – констатировала Леонтия и, довольная увиденным, ушла.

Танюша видела бабку и деда редко. Чаще по выходным. Протянутые ей на пороге кулек дежурных «подушечек» и связка любимых всеми Коровиными сдобных баранок, крепкий запах табака – вот все, что запомнилось Танюше. Умерли Аркадий и Леонтия один за другим, год в год, от рака легких. Отец Тани резко забросил курево, растолстел еще больше и стал усиленно тягать гантели. Вечером запивал силовые тренировки водочкой, увеличивая дозу день ото дня. А тетка Милана продолжала нещадно дымить, да и понятно: служила она в полку связи, общаясь в основном с офицерами и прапорщиками. Замуж так и не вышла. Под ее рост не нашлось желающего ее мужика, а жить «с болонкой», как окрестила она всех, кто мастью мельче ее, Милана не хотела.

Танюша любила тетку. Та была с ней груба, но честна. И она, Танюша, была на нее очень похожа. Правда, Милана ее жалела, вспоминая свою неудавшуюся женскую судьбу. «Лучше бы ты в маму пошла, деточка…» – ласково гладила она ее по головке. Таня лишь в седьмом классе поняла, какая у нее беда. Она выросла за лето на двадцать сантиметров, поправилась на семь килограммов и первого сентября с ревом отказалась идти в школу. Ее мать срочно вызвала Милану, и та долго разговаривала с племянницей в ее комнате. После тетушкиных внушений, вытерев слезы, Таня все же вошла в класс и удивилась: она такая была не одна. Еще две ее подруги заметно изменились не в лучшую сторону.

К окончанию школы вдруг стало ясно, что не такая уж Танечка толстушка: она еще чуть вытянулась, лишний вес ушел в рост. А рост у нее был модельный. «Ты, главное, не ешь много, Татьяна, тогда всегда будешь в форме. Забудь про белый хлеб и сахар», – говорил ей учитель физкультуры на выпускном вечере: ему тяжело было расставаться с любимой ученицей. Они пили вино в раздевалке, и Танечка распрощалась с девственностью прямо на жестких гимнастических матах.


Теперь Татьяна Григорьевна Зотова готовилась к пятидесятилетию. Только вместо приличествующего ее возрасту платья она приобрела себе бирюзовый шелковый брючный костюм, который плотно облегал ее пышную стать…


Спустившись на лифте в гараж, Татьяна бросила взгляд на будку сторожа. Вчера она заметила, что у них в доме новый охранник, красивый мужик лет сорока, седой и очень высокий. Такого же роста, что и муж. Но, в отличие от него, без пивного брюшка и наметившейся лысины.


Зотов, сидя за рулем машины, видел, как жена вышла из кабинки лифта. Равнодушно отметив, что та неплохо выглядит, вновь взъярился: Татьяна, вместо того чтобы рысью передвигаться к машине (они и так опаздывают!), встала столбом посреди стоянки.

– Таня, ну, сколько можно ждать?! – крикнул зло.

Он изумленно наблюдал, как жена не торопясь обернулась и, неспешно ступая узкими сапожками на плитку, подошла к нему.

– Что ты шумишь, дорогой, – нежно проворковала она. – Сейчас не принято приходить вовремя.

Зотов хотел было высказаться, но сдержался. В последнее время он все чаще отмалчивался. Заметив однажды, что жена изменилась, пока не мог понять, в чем конкретно. То ли стала увереннее в себе, то ли равнодушнее к нему. Он старался не думать об этом. Но иногда становилось как-то неосознанно тревожно на душе.

Зотов выехал из гаража и повернул налево. До кафе, куда они направлялись, ехать минут пять, машину брать необходимости не было. Но он не хотел пить. А отговорка «я за рулем» звучала убедительно.

Глава 3

– Ирочка, проверь, все ли готово, будь лапушкой! – Федор Степанович Курлин, преподаватель кафедры инженерной графики технического вуза, лихорадочно пытался сообразить, кого он забыл пригласить на презентацию своей книги. По внутреннему ощущению, все-таки забыл. И по количеству карточек, разложенных на столах, – тоже. Поименно гостей должно быть ровно сорок. Вместе с ним и его сыном. Бывшая жена, скривив губы в усмешке, вроде и не отказала сразу: похоже, не смогла с ходу придумать причину. Но от обидных слов не удержалась. «Хрень ты сляпал, Курлин. Ну, да что от тебя можно было ожидать? Но я приду! Хочется посмотреть на твой позор», – бросила она ему, равнодушно отворачиваясь. На его гордое заявление, что сын их имеет другое мнение, спокойно ответила: «Его право. Давно уже не мальчик». Федор был уверен, что в последний момент она все же передумает и не придет. Ну, да так даже и лучше! Он поначалу оставил своей семье ближний к сцене столик, но позже решил, что посадит за него Зотова с женой. А сын будет с ним рядом на сцене.


Он отдал своей книге три года. Еще школьником не пропускал ни одной фотовыставки в городе и, не имея собственного фотоаппарата, выпрашивал его на время у одноклассника Димки Попова. Свою камеру Федор приобрел лишь к третьему курсу института, потратив все заработанные в стройотряде рубли. Мать, узнав об этом, расплакалась – существовали они в крайней бедности. А он был уверен, что станет известным фотографом и вытащит ее из нищеты.


…Коммуналку, где они жили, Федор ненавидел всей душой. Их небольшая семья занимала самую неудобно расположенную комнату: дверь была напротив кухни. Удобства в квартире имелись минимальные: холодный, без батареи отопления, туалет и ледяная даже летом вода в единственном кране.

Соседей проживало четверо. В двух комнатах в конце коридора жила семья Глушко. Отец семейства шоферил на стройке, приходил с работы почти никакой от выпитой в гараже с дружками водки, ругаться начинал еще в общей прихожей, после чего надолго застревал в туалете. Его жена, худая, с желтым лицом и обескровленными губами тетка, караулила его под дверью, сидя на низком табурете. Как только из-за запертой изнутри двери начинал пробиваться мощный храп, она подготовленным заранее куском толстой проволоки поддевала крючок, открывала дверь, подхватывала падающего с унитаза мужа под плечи и волоком тащила в комнату. Федор, многократно наблюдавший эту сцену, ни разу не сделал попытки помочь надрывающейся от тяжести мужниного тела женщине: жалости к ней он не испытывал никакой. Уложив супруга в кровать, та шла подтирать растекшуюся лужу. Дочь этой пары была под стать отцу: ширококостная и низкорослая, она даже в свои юные шестнадцать лет отпугивала всех кавалеров не только фигурой, но и наглостью поведения. От нее отбивались все, даже пьяный грузчик овощного павильона, пропитанный запахом подгнивших плодов и пылью от грязного картофеля. Федор здоровался с ней редко, когда столкновения в общем коридоре было уже не избежать. После этого еще долго его передергивало от отвращения: девица потела и редко мылась.

Мать прекрасно знала, кто увлек ее сына фотографией, но ругаться и требовать, чтобы тот не забивал ее сыну голову ерундой, не могла. Просто не умела. Человеком этим был их сосед Василий, профессиональный фотограф. Как и Глушко, почти всегда пьяный, он тем не менее считался классным мастером, и его приглашали снимать на камеру разные мероприятия, свадьбы и похороны. Федор знал, что деньги тот зарабатывал немалые и, если бы не водка, жил бы давно в кооперативной квартире и передвигался на собственной машине. Федор был уверен, что и он сможет заработать на съемках, только для этого нужно купить качественную камеру. А она стоила дорого!

Мать работала в школе учительницей младших классов. Дети и родители ее обожали. Искренняя любовь к малышам, доводившим ее порой до слез своими шалостями, не могла не открыть сердца учеников ей навстречу. Они так скучали по любимой учительнице в каникулы, что приходили к ним домой, что крайне бесило Федора. Став постарше, он все чаще стал пропадать у соседа.

Школу Федор окончил неплохо. Он поступил в Политехнический институт лишь в угоду матери. Но неожиданно учеба увлекла, к третьему курсу Федор выбился в отличники, а после окончания ему предложили поступить в аспирантуру. Случилось то, о чем мечтала его мать: он стал преподавателем. И все это время Федор фотографировал. Лица, здания, закаты, дымящие трубы и дворовых собак. Он хотел бы стать если не знаменитым, то хотя бы заметным. Первым делом показывал отснятый материал Василию, но тот лишь вздыхал, видимо, боясь сказать правду: фотографии были стандартные, без души и таланта. Федор это понимал, сравнивая свои снимки с работами Василия, но отказаться от своей мечты не смог. И продолжал снимать. И только недавно в голову ему пришла идея написать книгу. Он решил, что в книге будет много его фотоснимков и отобрал самые удачные из тех трех тысяч, что хранились в обувных коробках на антресолях со студенчества по нынешний день. Нашел спонсора, чтобы издать первый десяток экземпляров будущей книги. Федор был уверен – стоит только заинтересовать знакомых, они помогут. И стал готовить презентацию. Вот так по-модному. В дорогом богемном кафе, с напитками и закусками, с джазом и танцами. Он ухнул на это все свои сбережения. Заранее поинтересовавшись финансовыми возможностями приглашенных, рассчитывал на каждый вложенный рубль получить десятку. То, что книга вышла талантливой, Федор Курлин не сомневался. Его жена – дура, она ничего не понимала в искусстве, всю жизнь продавая тряпки. Торгашка, не имеющая вкуса. Но сын! Сын его оценит. Мальчик в него – умница и красавец.

Курлин вдруг вспомнил, кому забыл позвонить. Матвею Роговцеву. Тот был бы нужен как известный журналист, но Федор боялся просчитаться: Роговцев, если ему не понравится книга, способен смешать его с грязью.


…Они учились в одной группе. Роговцев был другом Лешки Зотова, кумира Федора. Собственно, Лешка притягивал к себе всех, с кем доводилось столкнуться. Физически развитый, спокойный и всегда уверенный в себе. Его особенностью было то, что он никогда не врал. Однокашники одно время пытались его провоцировать, проверяя, но вскоре отстали. Зотов действительно не мог соврать. Поняли – смолчит, но, если будут спрашивать, ответит только правду. То, что сказал Зотов, ценилось вдвойне. Он мог спокойно подбить курс на бойкот оборзевшему преподу, сам ходил убеждать институтское начальство в их студенческой правоте и всегда находил нужные слова, настойчиво отстаивая их интересы. У Зотова не было врагов, но и друг был один – Роговцев. Ему, Курлину, рядом с этими двумя ничего не светило…


Встретив на днях случайно Зотова, Курлин сразу же решил для себя, что это хороший знак. Зотов – директор завода. Федор посадит его на почетное место. А Роговцев, скорее всего, и не пришел бы. Ну и черт с ним.

Курлин бросил последний взгляд на накрытые столы. Его добровольная помощница из студенток Ирочка о чем-то разговаривала с официантами. Все. Скоро начнут прибывать гости.

Курлин надел пиджак и пригладил редкие волосенки. Скоро ему пятьдесят. Издание собственного творения – хороший подарок самому себе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5