Марина Алиева.

Человек и Кайрос. Пьесы



скачать книгу бесплатно

Я дождалось, когда молодой человек уйдёт, чтобы дать Даме возможность переодеться, и, вытягиваясь изо всех сил, стало подбираться подолом к журналу. Это оказалось совсем непросто, да и времени мне не хватило. Даму быстро причесали, напудрили, и она уже шла ко мне, чтобы снять с плечиков…

И тут я решилось на самоуправство! В конце концов, другого такого шанса не представится. И, как думаете, что я сделало? В тот самый миг, когда плечики больше уже не удерживали, я вырвалось из рук Дамы и упало на журнал, зацепив нужную страницу несколькими бисерными нитями.

Моя Дама охнула, подхватила меня. Журнал грохнулся на пол и раскрылся там, где нужно…

 
Углём наметил на левом боку
Место, куда стрелять,
Чтоб выпустить птицу – мою тоску —
В пустынную ночь опять.
Милый, не дрогнет твоя рука,
И мне недолго терпеть.
Вылетит птица – моя тоска —
Сядет на ветку и станет петь.
Чтоб тот, кто спокоен в своём дому,
Раскрывши окно, сказал:
«Голос знакомый, а слов не пойму», —
И опустил глаза…
 

В тот вечер она впервые читала без вдохновения. Настоящие слезы текли из глаз, и я было бессильно чем-либо помочь. Но лучше так, чем засыпать одетой, каменея к утру…

Дома, скомканное на диване и не чувствуя обид на это, я настороженно смотрело на свою Даму, на то, как она пьет что-то терпкое, но, слава Богу, не мужское, и вдруг услышало: «А ведь ты меня спасло, моё любимое платье. Не упади ты на тот журнал… Завтра же отдам тебя в чистку, чтобы даже духа.., даже духа его не осталось!

 
Жизнь, как зеркало без лица,
Жизнь, безумьем, как Крёз богато.
Ревность, длящаяся без конца.
Боль, внезапная, как расплата…
Не пугайтесь, я не про ад,
А про то, как любить пыталась
Пустоту. И он не виноват,
Что я глупо так обозналась.
Я Судьбу не корю, не злюсь.
Ну, сложилась она вот такою…
Лучше в зеркало посмотрюсь —
В нём была я сама собою.
Без ярма глупых прожитых дней,
Беззаботной, как божья птаха,
Полечу к развилке путей,
Где на выбор: любовь или плаха…
 

Вы представляете, какое это было счастье для меня!

В чистке, правда, я ужасно переживало – какой найду свою Даму, когда вернусь? А вдруг она опять станет грустной и достанет из шкафа свои яркие экстравагантные наряды? Но всё обошлось. Пусть горько, пусть с болью, но моя Дама сумела отойти от опасной пропасти, которой не избежала первая Владелица. Да, она стала грустной, но не так… По-другому… Вызывающие яркие наряды, своей пестротой больше напоминающие оперение крикливых глупых птиц, больше не висели в шкафу. Отныне рядом со мной были вещи исключительно благородные, достойные, с которыми мы прекрасно ладили.

Показная роскошь сменилась сдержанной элегантностью, и пусть мы реже стали посещать приёмы, довольствуясь только выступлениями, в нашей жизни воцарились гармония и чистая изысканность.

 
Судьба ли так моя переменилась,
Иль вправду кончена игра?
Где зимы те, когда я спать ложилась
В шестом часу утра?
По-новому, спокойно и сурово,
Живу на диком берегу.
Ни праздного, ни ласкового слова
Уже промолвить не могу.
Не верится, что скоро будут святки.
Степь трогательно зелена.
Сияет солнце. Лижет берег гладкий
Как будто тёплая волна.
Когда от счастья томной и усталой
Бывала я, то о такой тиши
С невыразимым трепетом мечтала
И вот таким себе я представляла
Посмертное блуждание души…
 

Вы спрашиваете, почему я её оставило? Ах, это какая-то глупость! Недоразумение! Какая-то страшная нелепость..!

Как-то раз, после выступления, моей Даме позвонили. Она что-то радостно закричала в трубку, а потом стала лихорадочно собираться. По дрожи в теле я догадалось, что случилось что-то очень хорошее и очень значимое для неё, и тоже обрадовалось. Не переодевшись, Дама накинула на меня пальто, побежала к машине, а по дороге всё время нетерпеливо постукивала рукой по рулю и бормотала: «Свершилось, свершилось! Наконец-то всё сбывается! Лучше поздно, чем никогда…».

Что сбывается, я так и не узнало. Мы вдруг как-то страшно, дергано, с грохотом и звоном, остановились. Руль безжалостно вдавился в бисер, ломая его. И, вместе с этим стеклянным хрустом, я услышало другой, более страшный хруст… А потом – холод. Тот самый, уже знакомый холод, будто висишь на незнакомой вешалке, неизвестно где… Снова бегали какие-то люди, но меня не сняли. Положили на землю вместе с Дамой, ставшей вдруг абсолютно незнакомой. Потом куда-то перенесли, долго везли в странной машине без окон и, наконец, сняли, но в жутком, безобразном месте!

Вы знаете, я так долго старалось это забыть. Не хотело ничего помнить. Но остались шок, какое-то мелькание, все вокруг почему-то голые… А потом я уже лежу на облезлой лавке, рядом с пальто, бельём и туфлями моей Дамы, и грубые мужские руки ворошат нас, говоря: «Посмотри, тряпки вроде неплохие – может чего и пригодится. Ей-то больше уже не нужно…».

Тряпки!!! Вы представляете! Впервые в жизни меня назвали тряпкой! Большего оскорбления я себе представить не могло. От ужаса даже не разобралось толком, кто меня забрал. Только услышало, что «пальто сильно испачкано кровью – не отчистишь. А вот это платьице ещё можно постирать…».

«Это платьице»! Господи, неужели, про меня?! Простите, до сих пор волнуюсь. Думало, что никогда не стану вспоминать, но вот, вспомнило, и словно заново всё пережило…

В тот день со мной впервые действительно случилось что-то очень плохое. Притом, сразу так много… И, представьте, после всех потрясений, меня везли к новому месту жизни в простой сумке! Да, меня свернули, а не бросили комком, как на той лавке, но в СУМКЕ! Вот просто так, без коробок, без прокладывания бумагой, неудобно заломив один из рукавов. И ехали мы не в машине, а в огромном вагоне, битком набитом людьми и ужасными запахами. Знаете, как было страшно! Но самым ужасным во всём этом было, сидящее, как забытая булавка, сознание, что больше уже не будет в моей жизни ни Владелицы, ни Дамы, ни бережной заботы – их обо мне, а моей – о них…

Впрочем, относительно последнего я, кажется, горевало зря. Новая Хозяйка к вещам относилась бережно, как могла. Комната, в которую она меня принесла, была совсем крошечной, но довольно уютной. На столике – скатерть, на окнах – кружевные занавески, и даже цветы в вазе. Правда, уже подвядающие.

Хозяйка разложила меня на выцветшем покрывале, осмотрела и, заметив имя Мастера, тихо ахнула… Что ж, по крайней мере оно было ей знакомо. Но на свету, распрямившись, я вдруг осознало, как страшно испачкалось. Впрочем, это и понятно – нас с Дамой так бесцеремонно положили на землю. И, вполне естественно было предположить, что очень скоро я окажусь в чистке. Но, вместо этого, моя новая Хозяйка набрала в таз воды, и я оказалось погруженным в мыльную пену.

О-о, как она щипалась и разъедала! Как стягивала мою бесценную ткань! Я совершенно задыхалось, чувствуя, что впервые в жизни могу потерять форму. Затем, мыльную пену вылили, а меня сунули под струю воды…

Скажите, вас стирали когда-нибудь? Да? И, что? Вам нравилось?! Странно… Но моя ткань совершенно не была приспособлена ни к этой, как там её.., тёрке, ни к мылу! Сколько усилий пришлось приложить, чтобы не раскиснуть. И, хотя Хозяйка постаралась на славу – выполоскала всю эту гадкую, едучую пену без остатка – всё же, второго такого надругательства я бы не вынесло.

Помню, как долго и мучительно я приходило в себя. С гладкой поверхности вода скатилась быстро, но из швов и низа рукавов испарялось очень и очень медленно. Моё кружево бессильно поникло, бисер, потускневший и осыпавшийся там, где его раскрошил руль, провис на растянувшихся нитях. Жалкое и беспомощное я на самом деле чувствовало себя тряпкой.

Но мутная действительность вокруг постепенно прояснилась. Нужно было осмотреться в новом месте получше. И, представьте мой ужас – первое, что я увидело, был изготовившийся к работе утюг! «Это смерть», – подумало я обреченно.

Однако, Хозяйка собиралась гладить совсем не меня.

Недалеко от столика, где стоял утюг, на слегка продавленном диванчике, лежали весьма странные наряды. Они показались мне ужасно вульгарными – с блёстками, с отделкой из очень дешёвой тесьмы. А венчала эту груду совершенно непонятная шапочка с огромным пучком когда-то пышных перьев. Дальше – крашенное, перекрашенное боа из кусочков легкой ткани, и на полу – совершенно больные, разношенные туфли со стеклянными стразами.

Это было моё новое общество.

Может оно и выглядело жалко, но старалось держаться с достоинством. И я почувствовало, что не имею права распускаться перед ними. Провисшие нити удалось кое-как подтянуть, оставшийся на них бисер рассредоточить так, чтобы прорехи в нём не бросались в глаза. Уставшее кружево постаралось вспомнить прежнюю форму и снова в ней закрепиться, а ткань, на сколько это было возможно, вернула себе прежний глянец.

«Да-а, вот это вещь, так вещь!», – восхищенно сказала Хозяйка, снимая меня с неудобной верёвки и вешая на некое подобие плечиков. «В такой передряге побывало, а всё, как новое».

Она бережно повесила меня, даже не в шкаф, а на его дверцу, и занялась своими делами.

Господи! Я и не предполагало, чтобы у Женщины могло быть столько дел! И первая Владелица, и грустная несчастная Дама никогда не готовили себе еду, не стирали, и, уж конечно, не штопали дыры на своих вещах. Особенно на белье. Их там просто не было! Дорогая ткань ни за что бы себе такого не позволила… А сама новая Хозяйка? Я сразу заметило, какие красные и распухшие у неё руки. Пожалуй, в моих рукавах они будут смотреться, м-м, немного неуместно… Но делать нечего. Я всё-таки не какое-нибудь платье, я – творение Мастера и должно сливаться с той, которая меня наденет, в единое целое.

Весь день я присматривалось к новой Хозяйке, пытаясь понять, чего же всё-таки она может захотеть от меня? Но потом решило, что лучше всего обратиться к её вещам. Странные наряды, разглаженные и аккуратно разложенные, всё ещё были на диване и смотрели на меня, стыдливо поджимая свои оборки.

Мне почему-то стало очень неловко. Оказывается, это крайне неприятно, чувствовать себя лучше других. До сих пор мне приходилось жить в шкафах, где соседями были очень достойные вещи. Кого-то шили на заказ, кого-то, как и меня, купили в дорогом магазине, но всех нас объединяло одно: мы были индивидуальны. Каждый наряд – Личность. Здесь же, у моей новой Хозяйки, все вещи выглядели так, словно их шили по образу и подобию других вещей, но из дешёвых, ненадежных тканей, и не слишком заботясь о стиле.

Наверное надо всем этим можно было бы посмеяться. Но забота, с которой Хозяйка относилась к своим вещам, делала их скорее трогательными. Может быть, она сама и шила? Старалась сделать ярче, красивее, просто не хватило – где-то вкуса, где-то мастерства, а, вернее всего, средств…

Интересно, чем она занимается?

Туфли со стразами стояли ко мне ближе всех. К ним я и обратилось с этим вопросом.

«Мы выступаем в варьете, – устало вздохнули туфли. – Бьём чечётку. Когда нужно, исполняем канкан. Но чаще всего поём куплеты. Вас, наверное, для этого и принесли. Считайте, что повезло. Во время танцев всегда столько пыли! Вон та Пышная Юбка совершенно истрепалась – у неё на пыль повышенная чувствительность. Хозяйка вынуждена её постоянно стирать и гладить, но, вы же понимаете, вечно так продолжаться не может. Думаем, ей уже недолго осталось…».

«Ах, вот оно что! – подумало я. – Певица! Выступления! Значит, я снова могу быть полезно!» Что ж, с несчастной грустной Дамой удалось кое-чему научиться. Да и гениальная искра Мастера во мне тоже ещё не угасла. Все вместе мы постараемся пробудить в новой Хозяйке и вкус, и мастерство, и чувство достоинства. Она начнёт лучше следить за собой, смажет руки ароматным, целебным кремом, сошьёт новые вещи, а этим даст, наконец, покой…

Но действительность оказалась не такой простой, как я думало.

Варьете, где выступала Хозяйка, было самым убогим заведением изо всех виденных мной. Тёмный, прокуренный зальчик и маленькая тесная сценка. Ну, как тут можно выступать? В этакой обстановке трудно выглядеть достойно. Но я не могло терять надежду. Ничего. Посмотрим. Вдруг, что-нибудь получится…

Хозяйка надевала меня впопыхах. Она опаздывала к выступлению, и какой-то сердитый человек гнал её на сцену, не давая бросить даже мимолетный взгляд в зеркало. Поэтому я представления не имело о том, как же мы всё-таки выглядим вместе. Но в зальчике, по обеим сторонам сцены, были большие мутные зеркала, так что общий силуэт рассмотреть всё же удалось.

Что ж, фигурка, кажется, неплохая. Немного узковата в бедрах, но это легко поправимо – нужно лишь немного перегруппировать сборки. Грудь, пожалуй, великовата, зато длинная шея – есть, что оттенить кружевам. Эх, жаль, что больше ничего не рассмотреть! Может быть стоило немного сползти с плеч? Или, наоборот, немного приподнять ворот? Но, ничего, всё ещё впереди. Главное сейчас – отвлечь внимание от её красных рук…

Но я ничего не успело сделать! Заиграла визгливая пошлая музыка, и моя Хозяйка вдруг самым неподобающим образом скакнула, подкинув ногами юбку, уперла руки в бока и, странным манером подпрыгивая, запела то, что, видимо, и называлось «куплетами». От их текста мне стало плохо! А от телодвижений Хозяйки так стыдно, что вся моя ткань одеревенела, а бисер потух.

Не знаю, сколько продолжалось это мучение. Должно быть, долго, потому что, когда музыка затихла, запыхавшаяся Хозяйка отошла к кулисе попить воды, и тут, наконец-то, увидела своё отражение.

Она замерла, подобно изваянию!

Такого ошеломления на лице я никогда и ни у кого больше не видело. Мы действительно смотрелись вместе очень хорошо. И я, хоть и было немного обижено, всё-таки не удержалось – приосанилось, слегка сползло с плеч, (потому, что так было лучше), и, максимально подчеркнув тонкую талию, собралось на узковатых бедрах, зрительно их увеличивая. Я словно говорило: «Смотри, смотри, какая ты красавица! Выпрями спину, расправь плечи и подумай – пристало ли тебе ТАКОЙ прыгать здесь, как ты прыгала и петь то, что ты пела?».

Лицо Хозяйки стало красным, глаза наполнились слезами, но она вдруг уверенно выпрямилась, дерзко вздернула подбородок, и другой, совсем другой походкой, вернулась на сцену. «Я хочу спеть одну песню, – мягко сказала в зал. – Думаю, вам понравится». И запела. Запела что-то проникновенное, тихое, мелодичное, без вульгарных повизгиваний после каждой строки. Что-то очень знакомое, похожее на ту мелодию, которую любила напевать грустная Дама.

И всё! И больше ничего уже не надо было делать! Я позволило себе лишь едва заметно мерцать, чтобы не отвлекать внимания на себя. Хозяйка пела так хорошо! Единственная помощь, которую можно было ей оказать – это не мешать. Своё дело я уже сделало. И пусть в этом зале моя изысканность выглядела немного инородно, с Хозяйкой мы нашли свою гармонию. А это было главным!

После выступления нас позвали в большую, громоздко заставленную комнату, где некрасивый человек, пыхтя сигарой, сказал, что увеличит моей Хозяйке жалованье, если она каждый вечер будет петь «такие песенки». И никаких танцев – они у неё плохо выходят. Хозяйка была вне себя от счастья. И я, радуясь за неё, засияло всеми переливами своей ткани… «Эй, постой, – задержал нас некрасивый человек, – откуда такое платье? Украла?». «Мне дядя подарил», – тихо ответила Хозяйка и поспешила уйти.

Дома туфли всем рассказали о нашем триумфе. «Не может быть! Так мы больше не будем танцевать канкан? – радостно воскликнула Пышная Юбка. – Господи! Какое счастье! Я ведь совершенно измоталась, а теперь мои оборки смогут отдохнуть». «И мы перестанем осыпаться!» – подхватили перья на странной шапочке. «Хе-хе, – придушенно засмеялось боа, – может быть теперь меня перестанут подкрашивать и уберут, наконец, в чемодан? О-о, чемодан – мечта последних лет… Хотя, не будь я таким старым, вполне могло бы составить вам компанию». «Не лезь, – прошептали туфли, – ты стало слишком вульгарным».

И действительно, очень скоро старые вещи Хозяйка убрала в чемодан и стала обзаводиться новыми. Для начала она купила тонкие кружевные перчатки, которые скрывали красноту её рук. Потом принесла очень милый костюмчик, в который переодевалась после выступлений. Потом – платье…

Она больше не готовила дома, а кушала, судя по рассказам новых туфель, в очень милых кафе. Купила бельё, которое не расползалось после третьей стирки, да и меня больше не стирала, а носила, как и положено, в чистку.

Жизнь налаживалась, и, чем дальше, тем лучше.

Скоро мы начали выступать в другом варьете – крупней и солидней. Это позволило сменить квартиру и обстановку в ней. Я уже не висело на дверце, а очень удобно расположилось в новом просторном шкафу с довольно милыми соседями. На лице Хозяйки появился здоровый румянец, и она мазала руки кремом. А чемодан, где отдыхали её старые вещи, оказался прямо подо мной, в том же самом шкафу. Это не могло не растрогать, и я всем соседям рассказало, что наша Хозяйка бережлива, заботлива, и нам с ней нечего опасаться.

Увы! Опасаться, как выяснилось, было чего!

Однажды я заметило, что с трудом налезаю на её талию, да и другие костюмы жаловались – всё сложнее стало достойно облегать фигуру Хозяйки. Говорили, что она много плачет и плохо себя чувствует. А в один прекрасный день шкаф раскрылся… Хозяйка, со слезами на глазах, сняла меня с плечиков, бережно уложила в коробку и куда-то понесла. Оказалось – в магазин. Только очень и очень странный. Там был и прилавок, и вешалки с вещами, и даже примерочная, но настораживала какая-то странная убогость. И вещи были поношенные, разношерстные… Хозяйка гладила ладонью мою ткань, словно извиняясь, и без конца повторяла: «Пожалуйста, не продавайте его сразу. Я обязательно выкуплю!».

Потом она ушла, а отвратительный потный человек схватил меня руками, перепачканными в какой-то жирной еде и бросил на обувную полку под вешалкой.

Что вы говорите? Ах, пятно! Не там ли получило? Нет, это пятно появилось позже. А тогда у меня ещё было достаточно сил, чтобы уберечься от одного мерзкого прикосновения. Я просто никак не могло понять, где очутилось и поверить, что это навсегда…

На вешалке, куда меня втиснули, растолкав старое пальто и фривольного вида мужскую рубашку, царила атмосфера всеобщей ненависти. Черный трикотажный костюм брезгливо морщился и настырно жаловался всем на лисью шубу, которая воняет псиной. А шуба, в свою очередь, исподтишка, коварно, осыпало костюм колкими шерстинками из своей рассыхающейся основы. Тяжёлые вельветовые штаны нагло подминали лёгкие летние брючки с вышивкой, а старое пальто норовило зацепить своими пуговицами мой бисер и ворчливо повторяло: «Втиснулось тут со своими висюльками. Ну и зачем это? Зачем? Кому оно нужно? И так дышать нечем, а оно всё духами опрыскалось!». Я пробовало отодвинуться, но от мужской рубашки с другой стороны ужасно пахло. К тому же, заметив мои поползновения, она разразилась такой бранью, что лучше не вспоминать. А злобное пальто ухватилось за бисер слишком цепко – отодвинешься чуть дальше, и тонкие нити порвутся.

Казалось, все мы в аду!

В противный магазин почти не заходили покупатели. А, если и заходили, то искали себе вещи дешёвые, простые. Но и я не ждало их внимания. Я надеялось на возвращение Хозяйки, и всякий раз прикрывалось кем-то из соседей по вешалке.

Дни шли за днями, вещи вокруг меня постепенно исчезали. Их сменяли новые, которые, или ввязывались в склоки со свежими силами, или понуро уходили в себя, совершенно теряя вид. А обо мне никто не вспоминал.

И знаете, глядя на своё окружение, я вдруг задумалось – а каково это, быть вот такой дешёвой вещью? Наверное, ужасно, если, конечно, осознавать это. А, если не осознавать? Может быть, ещё ужаснее?

Вы, пожалуйста, простите – я не имею в виду вас, и меньше всего хочу обидеть. Ваш теперешний вид вовсе не означает, что вы… Что, что? Вы говорите, что всегда были дешёвкой? Неправда! Я в это не могу поверить. Вы прекрасно скроены, аккуратно сшиты, на вашей ткани нет изъянов. Разве этого мало? Поверьте мне, дешёвкой становится только та вещь, которая позволила себе распуститься. Растянуться, расползтись по всем швам! О вас такого не скажешь. Вы прекрасно держите форму… Ну да, грязь и выдранный кусок на колене. Но это ничего ещё не значит! Мы же прекрасно понимаем, в чьих руках находились последнее время, не так ли? И там, в том магазине, (или, что это было – не знаю), глядя на некоторые костюмы, я тоже не могло поверить, что они достойны своей жалкой участи. Но они её почему-то принимали и покорялись ей. Ещё не такие уж и старые, безвольно обвисали на вешалках, напоминая скорее чехлы от самих себя, но никак не платья или костюмы, которые могут жить и наполнять жизнью своих владельцев.

Сколько раз я слышало горькие исповеди, неизменно сводившиеся к тому, что «мода прошла, и они устарели». Но разве может быть дело только в моде? Особенно для тех вещей, которые носились. Возможно, они просто не захотели и не смогли сделать Личность из своих Владельцев, и тем ничего другого не оставалось, как бездумно следовать за модой? Или, отставленные на время, они позволили себе усохнуть настолько, что с ними без сожаления расстались?

Что? Вы со мной не согласны? Считаете, что некоторые владельцы сами убивают свои вещи? Да, верно. И то, что нет ничего вечного, тоже верно. Но окончательной смертью может стать для нас только помойка. А временная отставка в чемодан или куда-нибудь на антресоли, ещё не смерть! Всегда должна быть надежда на то, что владелец поменяется и новый залатает даже самые смертельные раны. Нужно только, чтобы он захотел их залатать. Захотел, понимаете? А захочет он только в том случае, если вы держите форму…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное