Мария Фариса.

Лучше журавль



скачать книгу бесплатно

Джелем


Я не стерегусь обманщиков, ибо неосторожен должен быть я.

Так хочет судьба моя.


Фридрих Ницше


Группа туристов всю ночь взбиралась на гору. Мы хотели первыми улыбнуться большой золотистой корове – она не спеша брела к нам с востока. Вначале дорога была широкой. Путники трещали пустяками, шутками на всех языках мира, но с каждым метром гора всё яростнее отбирала у нас дыхание, силы. Люди карабкались молча, садились на валуны у дороги, обжигали рот кофе, платили арабам за осликов цену, которую те называли.

Ближе к вершине, как и должно быть, тропа стала каменистой и узкой. Я умирал от желания присесть отдохнуть, но видел впереди парня: крепкую спину, кудри, что танцевали под каждым порывом ветра; и думал: «Он остановится перевести дыхание – и я тоже». Не догадывался, что дом этого человека – дорога, и не стоило мне с ним тягаться.

На вершине горы, кто в спальном мешке, кто под одеялом из верблюжьей шерсти, странники дожидались рассвета. Один я пришёл без доспехов. Был молод, никогда не мёрз, потому и в то путешествие отправился в лёгкой куртке. Застегнул все пуговицы, вжался в скалы, чтобы защититься от ветра. Вдруг заметил: тот самый юноша, кучерявый и коренастый, сидит под пледом, толстым, колючим, и глядит на меня сверкающими глазами.

– Эй, – позвал он и приподнял край своего покрывала.

Я нырнул под его накидку. Кивнул:

– Спасибо.

Юноша приткнулся ко мне горячим плечом, похлопал тёмной рукой по колену.

– Эх ты, нельзя ходить невооружённым в горы, – сказал он с сильным мычащим акцентом.

Я поглядел на его горбатый нос, на индийские брови; а в глазах, обманчивых, мутных, росли сосны, петляли реки, овечки грустно трясли головами. Только тогда понял, что оказался рядом с цыганом.

Нашарил под курткой бумажник.

– Ты боишься меня? – цыган посмотрел с усмешкой. – Сердца у вас меньше абрикосовых косточек, честное слово. Это я должен тебя бояться.

– Чего тебе меня бояться?

– Ты что? Не помнишь? Ну да, вам нравится забывать то плохое, что вы сделали другим людям.

– Да о чём ты?

Слова с его губ посыпались, как лепестки роз от сильного ветра:

– Когда Византию пристрелили, как старую лошадь, мы снова перетекли в дороги. Но шерстобитов, оружейников и ювелиров опередили паршивые скороходы: воришки, колдуны, шарлатаны. Оттого, когда мы пришли на ваши земли, нас встречали факелами, как волков. В Швеции жестокие дети в морщинах вешали нас на деревьях. В Майнце наших женщин пороли и клеймили раскалённым железом. Немцы отрезали нам уши, а в Англии убивали даже тех, кто с нами просто водил знакомство. И гнали, отовсюду нас гнали…

– Так это было давно, – сказал я, но цыган сделал вид, что меня не услышал.

– Но мы смогли выжить, скрылись лесами. Вот скажи, как нам было не красть, если вы не брали нас на работу? Печатали в своих журналах картинки, как мы воруем ваших детей и едим их.

Цыган жёг меня янтарём взгляда.

– Видишь, я тебя не боюсь после всего, что было.

Да не оглядывайся ты, я здесь один, просто пришёл посмотреть на солнце. Ты тоже один, но ты один постоянно. Знаешь почему? Дай я тебе погадаю.

Я помнил, что так начинаются все их обманы.

– Гадают только женщины, – произнес я, чтобы от него отвязаться.

– Женщины гадают чаще, но все мы, цыгане, это умеем. Если есть талант, почему бы им не заработать?

Пока я в растерянности кусал губы, перед цыганом сел мужчина, который всё это время стоял рядом с нами и слушал.

– Парень, тут такое дело…

Я отошёл к краю площадки, наблюдал за рождением солнца. Время от времени косился на цыгана, который раскладывал карты для человека в синей спортивной куртке.

Когда цыган остался один, я снова примостился с ним рядом. От света первых лучей его смуглое лицо стало красным, и счастливым – от заработанных денег.

– Послушай… – начал я.

– Джелем, – сказал он с укором.

– Послушай, Джелем, я тут подумал: почему вы, цыгане, никогда не гадаете себе сами? Ведь могли заранее знать обо всех ваших бедах.

Он поманил меня к себе и прошептал:

– Кто знает будущее, тот слабый. Кто знает будущее, тот живёт в страхе. Погляди на того, в синей куртке. Сам не свой. Пришёл за рассветом, но сейчас даже солнца не видит. Нам, цыганам, ни к чему такие пытки. Мы весёлый народ. Ты видел, как мы танцуем? Слышал, какие мы поём песни?

Джелем прикрыл веки и, тасуя старые карты, поглядел на восходящее солнце.

Ночи без Амаранты


Липкие тропические ночи. Ящерица забилась в угол. Угрозой нависает паутина с мёртвыми жуками. Гамак качается тихонько. Впору склеить веки, но Тони гонит сон едва видит, как жена крадётся в его дрёму, чтобы мучить.

– Проклятая, как наводит золотые кудри! Как стоит в реке по бёдра, полоскает юбки! Изгиб её спины для глаз, как битое стекло для пятки. Сдалась же им эта дорога!

Ни агуардиенте, ни табак не старили его как ночи без любимой Амаранты. Ногти больше не тянутся к струнам гитары, ладони не скучают по тамбуринам, сердце не просит петушиной крови. По мраку течёт шёпот:

– Амаранта… уж лучше б объявили голодовку, чем разом все скрестили ноги. Подумать только: отдают колечки и носят свои тряпки шлюхам, чтобы и те нас не принимали.

Тони прокачался в гамаке до утра. Убогий холостяцкий ужин из сосиски и варёной маниоки нетронутым стоял на табуретке.

Артуро тоже не спалось. Он глядел на вмятину от головы невесты на подушке.

Хавьер не выносил пустой кровати. Ночи напролёт сидел у дома, где закрылись женщины, как матери невинно осуждённых сидят перед тюрьмой и молят Бога.

Чего только не наблюдал я за пять столетий: отравленные ртутью реки; тощих партизан, выменивающих у мальчишек пули на сырые яйца; крестьян, выдёргивающих из земли фасоль, чтобы посеять коку; иностранцев, которые будили кирками и динамитом моих речных и горных духов. Сами не марали рук, свозили негров – теперь их кости устилают русла и овраги. Но даже в годы рабства и вторжений не видел я столько страданий.

Алваро, мой губернатор, отмучив одинокий завтрак и страшась обеда, топтался у закрытых ставен родительского дома Сильвии, своей супруги.

– Лапулик, может, хватит?

– В чём мы виноваты? – тут же подхватывали его вопль другие. – Из Пасто нет ни кирпичей, ни денег. Чего уж там – даже ответа. В каменоломне давно пусто. Мы бы построили дорогу сами, но где же нам взять камни?

Одна из верхних ставен приоткрылась ровно настолько, чтобы просунуть палец. Ответ изо дня в день был одним и тем же:

– Будет любовь, когда будет дорога.

Приоткрылась другая ставня:

– Больше мы не отдадим ни одной жизни: ни роженицы, ни младенца, ни старика с погасшим сердцем канавам на пути до Пасто.

Оба окошка захлопнулись прежде, чем мужчины успели что-либо ответить. Умолять об окончании протеста было тщетно. Проще уговорить дожди не плавить глину, джунгли – не расти, утят – не крякать.

– Хотим асфальта! – раздался женский крик из-за ограды.

Тони задрожал всем телом.

– Амаранта, девочка, дай мне тебя увидеть.

Он взялся целовать доски забора и прекратил, только когда заскабил губы.

Если дни ещё можно чем-то заполнить: поиграть в шашки крышками от пивных бутылок, заставить петухов попетушиться, почитать газеты; то ночи превращались в пытку. Кости стонали. Воспоминания как лабиринты. Тучи напитывались грозой, словно губки, и нависали каждая над своей крышей. Град сыпался на новенькую черепицу дома, где лежал мой губернатор. Мелкий дождь шумел по крову из пальмовой соломы над головой Хавьера. Тот качался в кресле и вспоминал, как туго натягивалась юбка на бёдрах Кларибели, когда та наклонялась, чтобы насыпать корм цыплятам. Тони слушал, как ливень скребёт его прогнивший шифер, и тосковал по Амаранте – даже их постоянных ссор ему недоставало.

За пять веков не помню я времён печальней.


Три месяца и девятнадцать дней мои мужчины не беспокоили бунтовщиц уговорами окончить забастовку. Наконец однажды утром, когда затухли фонари и звёзды, а по небу разлился апельсиновый нектар рассвета, мои дамы, ещё в ночных рубашках, услышали призывы выйти.

Окно открыла Маргарет, которая с утра пораньше садилась делать розы из бумаги.

– Что надо?

– Всё готово.

– Что готово?

– Сделали мы вам дорогу.

Сонный дом мгновенно превратился задымлённый улей.

Спустя час мои женщины, словно цыплята за наседкой, пошли за Сильвией опробовать дорогу. Сильвию под руку вёл сам дон Алваро, с лицом сухим и почерневшим. Он гордо показал супруге твёрдость, что начиналась от перекрёстка за фруктовой лавкой. Женщины, кто в туфлях, кто в сандалиях, а кто – босыми, ахая и улыбаясь, ступали по булыжникам. Не верили своим глазам: там, где были ямы, теперь лежала ровная дорога. Прошагав тридцать четыре километра до места, где настил из камня припадал к шоссе до Пасто, Сильвия собрала женщин и объявила, что протест окончен.

Когда жители вернулись в город, с неба стекло закатное вино – его сменил крепчайший кофе. Но, несмотря на ночь, то тут, то там кричали, и громче всех кричала Амаранта:

– Подлец! Паскуда!

Тони уворачивался от ударов.

– А где нам было взять камни? Если из Пасто – ни кирпичей, ни денег, ни ответа. В каменоломне давно пусто. Уж лучше с тобой и без стен, чем без тебя в хоромах.

Но крики и хлопки вскоре сменили другие звуки. К утру все были довольны. В конце концов, в моих широтах стены можно смастерить и из бамбука.

Охота на единорога


Кто умирает счастливым – не умирает.


Мигель Анхель Астуриас


В тот вечер Тео опаздывал на работу. Он бежал со всех ног. Поворот. Три квартала. Два – слава богу, на месте.

Пока юноша натягивал форму пожарного, к нему подошёл Мелвол.

– Ну и ботинки, сынок. Снял с бездомного, пока тот спал на лавке?

Тео покраснел и спрятал в шкаф свою обувь.

– Мне сейчас не до лишних расходов. Летом хочу сыграть свадьбу.

Мелвол улыбнулся лукаво.

– Подожди, подожди, дай угадаю: потом будешь копить на дом, затем – на машину…

Тео пожал плечами.

– Ну да. А что в этом такого?

– А когда собираешь жить?

Тео раскрыл рот.

Мелвол махнул пожарным, которые играли в домино неподалёку.

– Робби, Стив, Максвелл, помните нашего Эвана?

– Кто же его не помнит?

Мужчина повернулся к Тео:

– Ты его не застал. Хороший был парень. Не пропускал ни дня, всё работал: Рождество, Новый год, субботы и воскресенья. Мечтал в сорок пять лет оставить службу и пенсионером уехать в Мэн, купить там ферму, чтобы пихты росли в саду, а в забор било ледяное море. Хотел рисовать маяки, катать на лодке своих ребятишек, по ночам обнимать Алиру, которая к тридцати годам поседела от беспокойства за мужа. Помните её, ребята? Приносила сюда своему Эвану бутерброды – тот дома не завтракал, не обедал.

Пожарные закивали.

– Когда до выхода на пенсию Эвану оставалась ровно неделя, фанатики направили самолёты к башням торгового центра. Пока Эван с ребятами тушили обломки первой башни, рухнула вторая, прямо на их каски.

Один из мужчин перекрестился.

– Я с тех пор после каждого пожара балую себя ужином в «Харрис».

– А я тогда взял отпуск на полгода и поехал по миру…

Пожарные загудели. Мелвол склонился к Тео:

– Чтобы скормил свои чёртовы ботинки первому же огню, понял?

Тео смотрел в пол и крутил блестящую пуговицу комбинезона.

Ретроградный Меркурий


Машина заглохла посреди моста. Что может быть хуже? Только когда ночь, и едешь без карты в направлении, заданном незнакомцем.

– Это ретроградный Меркурий, – сказала жена.

– Нет, это мы без бензина.

Я ударил по рулю. Посреди поля звук клаксона показался мне писком мыши.

– В ретроградный Меркурий нельзя никуда ездить.

Жена вышла на мост и зажгла сигарету: я просил её не курить в машине. Широкие брюки Альмы трепал ветер, натягивал на теле блузку из белого шёлка. Я глядел на оранжевый огонёк и силуэт жены на фоне ночного неба.

– Чёртов Меркурий!

Альма выбросила окурок и наклонилась к окну:

– До утра не будет ни одной машины. Раскладывай сиденье.

Полчаса спустя жена прижалась ко мне под пледом.

– Забыла спросить: как дела в театре?

– Ещё на сезон продлили «Влюбиться в гром» и «Сокровища со дна моря».

– Ничего нового нет?

– Ни одной хорошей истории. Всё мусор.

– Может, не стоит так придираться? Люди просто хотят посмеяться, отвлечься. Не надо искать «Одиссею».

В окно проник ветер с запахом апельсинов.

– Рядом деревня, – сказал я Альме.

Она не ответила. Сон, который не навещал меня без приглашения бокалом вина или таблеткой, каждую ночь, как пунктуальный любовник, овладевал моей благоверной.

Новый цитрусовый порыв застал меня босиком на горячем асфальте. Внезапно зазвонил телефон. Ладонь отчего-то вспотела ещё до того, как успел ответить.

– Фелипе, не разбудил? – загудел в трубке голос писаря с площади Санто-Доминго. – У меня кое-что есть для вас. Сегодня прибыло с маляром из Тампико. У бедняги желудок в дырах, вот-вот отдаст Богу душу. Пришёл надиктовать своим прощальное письмо на север, а там такое…

– Точно хорошая вещь?

– Обижаете, Фелипе. Писатель тоже просил позвонить, если что попадётся. Сказал, что сразу заплатит шесть тысяч; но я набрал вас первым.

– Я дам тебе восемь, если оно того стоит.

– Уверяю, не хуже доноса на рыбака из Веракруса. Помните, который достал вместе с сетью сокровища с затонувшей испанской шхуны и спрятал у себя в лачуге – это ведь вам пригодилось? Жена ходила в ваш театр и рассказала мне, что зал был полон. А полный зал – это ведь большие деньги, Фелипе…

Писарь был прав: «Сокровища со дна моря» стали моей золотой лампой с джинном. Впрочем, как и «Влюбиться в гром», про рыбака из Масатлана. Смельчак решил отправиться на Маракайбо, озеро, где много гроз и много рыбы. Там богатеют лишь те, кто не боится рискнуть шкурой. Он писал своим, как влюбился в торговку змеиным ядом, как она научила его уходить от молний. Мать рыбака с этим письмом пришла к Андресу, чтобы надиктовать ответ сыну – сама боялась наделать ошибок. Андрес незаметно снял копию с письма, показал мне и в тот же вечер получил за неё пять тысяч.

– Придержи мне пару дней эту твою находку.

– Пару дней? Нет, Фелипе, очень нужны деньги. Жду до утра. Если не появитесь… писатель платит сразу.

Андрес повесил трубку.

– До утра? Он, верно, шутит.

Я набрал номер писаря, но абонент был уже недоступен.

– Чёрт!

Луна поднялась чуть выше. Ветер теребил сухую траву на поле. Мне стало дурно от мысли, что и эту историю может заполучить писатель, как послание пекаря из Салины-Круса. Пекарь пришёл к Андресу, чтобы надиктовать письмо родственникам из Синалоа. Он купил дом в Мехико и просил, чтобы в Салину-Крус больше ему не писали. Рассказал, что утонул австралиец-серфер, который снимал комнату в его прежнем жилище. Только когда пекарь и его жена перевернули вещи несчастного, чтобы найти для полиции его паспорт, оказалось, что серфер не утонул, а утопился. Его рюкзак стоял в шкафу доверху забитый деньгами, на пачках с купюрами лежала записка. В ней иностранец признавался, что неизлечимо болен, родни у него нет, потому все свои деньги он дарит пекарю и его семейству. Просил, чтобы тело его не искали – потому и пошёл плавать в бурю, чтобы умереть на любимых волнах. Эту историю я прочитал в книге писателя. Мерзавец великолепно обыграл письмо, даже пристроил в эпиграф слова Эпикура: «Хорошо жить и хорошо умереть – это одна и та же наука». За неделю из магазинов исчезли все экземпляры. У книги шесть переизданий. А у меня до сих пор зубы сводит от злости, когда думаю, какой хороший мог бы получиться спектакль. Он же, мой заклятый соперник, выкупил у Андреса и все письма Ракели. Она диктовала их для родни на Кубе, но подписывалась почему-то Раулем. Начинка истории мне пока неизвестна – книгу только готовят к продаже. Буду идиотом, если позволю писателю увести у меня новую находку Андреса. Хорошая история мне сейчас нужнее, чем старикам ласка.

Приподнял манжет.

– Шесть часов и чуть более двухсот километров.

Альма сопела в машине. Из-под одеяла табачного цвета виднелись лишь нос и щёки. Я направился в сторону, откуда прилетел апельсиновый ветер. Бежал, пока не оказался в деревне без единого огня и звука.

Ночь там была ещё гуще. Тощий пёс стоял на задних лапах и заглядывал в низкий колодец. Церковь оказалась настежь открытой. Решил, что это посёлок-призрак, но вдруг увидел на одном из окон букет свежих пионов. Подбежал к дому и разглядел в щели забора автомобиль под навесом.

– Спасибо, – прошептал, ещё не зная к кому обращаюсь.

Программки, афиши «Премьера!», хохот в фойе, звонки в кабинете директора, длинная очередь в кассу… Вот он, шанс вдохнуть жизнь в моё детище, которое медленно погибало.

Застучал в ворота. Собака оторвала взгляд от глубин колодца и окатила меня лаем.

– Хозяин! – крикнул.

Наконец скрип двери.

– Что надо?

Мужчина лет сорока, в пижамных штанах, без рубашки, глядел на меня, сонный.

– У вас есть бензин? Срочно нужно.

– Срочно? Кто-то умирает, что ли?

– Да.

Он выпрямился, растёр лицо. Остановил взгляд на моих взъерошенных волосах и потных подмышках.

– Сейчас схожу за шлангом.

– У меня нет канистры.

Незнакомец зашёл в дом и вернулся с ключами.

– Далеко?

– Там, на мосту… – указал я в сторону, откуда бежал вечность.

Альма, к счастью, не проснулась от звука чужого мотора. Незнакомец поглядел на неё, укрытую пледом до носа, перевёл на меня взгляд, полный грусти.

– Хватит до ближайшей заправки.

Денег не взял, лишь похлопал меня по плечу со словами:

– Держитесь.

Я завёл мотор. Обрадовался его рычанию, словно первому крику новорождённого. Мой благодетель стоял на мосту, пока мы не скрылись. Держу пари, вернётся к своей жене и не выпустит её из объятий до утра.

Альма долго растирала глаза кулаками, наконец приподнялась на локте.

– Мы едем? Где взял бензин?

– Рядом оказалась деревня.

– И тебе открыли? – она поднесла запястье к лицу. – В два часа ночи?

– Я сказал, дело жизни и смерти.

– Ты же знаешь: врать – плохо для кармы.

– Я не врал. Просто умолчал, что речь идёт о театре.

Альма заметила на руле следы от мокрых ладоней.

– Что-то есть от Андреса?

– Да.

Пожала плечами.

– Чудеса случаются, когда Луна в Водолее.

Она зевнула и снова легла на сиденье.

Я посмотрел в лобовое стекло на звёздное небо и прошептал:

– Ну же, ребята, не подведите.

Путь за горы


В дожди тропинка вокруг озера делается потоком глины. Сегодня ночью опять прорвались тучи, потому с раннего утра я жду пассажиров у пристани Панахачеля.

Десять женщин с пустыми корзинами забираются в лодку, чтобы я отвёз их в Хайбалито. Старуха Дора привела с собой внучку.

– Погляди, Галилео, на Арасели. Этот пояс она вышила своими руками.

Девица прячет глаза, а те искрятся. Взгляды сыпятся на меня, как звёзды с осеннего неба. Арасели, сделанная из земли жаркой и плодородной, садится напротив и гладит косу. Я смотрю на небо: ветер собрал облака над старым вулканом. Веду к пристани лодку.

Женщины выбираются на причал Хайбалито. Арасели, протягивая монету, ищет мои глаза своими. Места на скамейках вдоль бортов занимают новые пассажирки – этим нужно на рынок в Сан-Маркос. Вижу всё те же пустые корзины, кошёлки, стоптанные сандалии…

– Здравствуй!

Передо мной розовые ногти, перетянутые кожаными ремешками, юбка ниже колен, грудь защищена шалью, коса расцвечена лентой – всё точно как у остальных женщин. У них у всех одинаковые жесты, одинаковые слова, одинаковые узоры на платьях: цветы и птицы. Только под искусно расшитой одеждой давно ничего не порхает.

Завожу мотор.

– Здравствуй, Анита!

Она садится рядом с матерью. Та что-то спрашивает у неё глазами. Анита отворачивается и смотрит в воду. «Неужели? – думаю я. – Неужели?»

– Анита! – кричу.

Вскидывает голову.

– Не Самабах ищешь?

Смеётся. Нет, она ничего не знает про подводный город. Все женщины, когда чего-то не знают, смеются.

Ветер растрепал облака над старым вулканом. Клином расходятся волны. Луна, не желая уступить место солнцу, бесцветная, замерла над холмами. За ними исчез мой прадед, единственный из нашей семьи, кто «оставил место». Ушёл в сорок шесть, с горстью монет и сменой белья в сумке. Мне шестнадцать. Мама говорит, что ко Дню Мёртвых непременно нужно жениться. Я гляжу на Аниту: приплюснутый нос, тонкие губы, пальцы в серебряных кольцах. Отворачиваюсь, смотрю на горы.

Селянки медленно выбираются на пристань Сан-Маркоса. Будут так же неспешно ходить по рынку, совками насыпать рис и фасоль в мешочки, выбирать цыплят, картофель, помидоры. Потом с полными корзинами обратно ко мне в лодку. Куда спешить? Мужья с рассвета до темноты рыбачат, потом садятся на берегу в полукруг, держатся за пивные бутылки, с тоской поглядывают на тропинки, что ведут за вулканы.

На причале Сан-Маркоса меня ждут старики в чёрном. Они собрались в Сан-Антонио на поминки. Молчаливые и встревоженные – смерть подошла слишком близко. Слоняется вокруг нашего озера, полощет в нём ноги.

– Галилео! – прозвенел голос сзади.

Оглянулся: Анхелика стоит по колено в воде, узлом завязан подол юбки, на берегу тазик с мокрой одеждой. Поднял руку и помахал ей.

– Галилео, у нас в воскресенье праздник. Мне будет пятнадцать. Отец заколет барана. Приходи танцевать со мной в масках.

Я улыбнулся, дождался, пока рассядутся пассажиры, развернул лодку. Бартоломе, старый плотник, спрятал во взгляде зависть.

– Всё выбираешь? – спросил он. – Хорошая девушка, чего тебе ещё надо?

– Что-то надо, дон Бартоломе, но что – не знаю.

– Я тоже молодым всё думал, думал…

Старик махнул рукой.

– Потом стал жить как все.

– Оставь парня в покое, искать счастье – тоже счастье. Может, хоть его судьба уведёт подальше от Атитлана.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное