Мария Фариса.

Авантюрин. Сборник рассказов



скачать книгу бесплатно

Если хочешь жить на земле долго и счастливо, ни в чём себя не щади.


Милорад Павич

По капле возвращать дождь


День выдался жарким. Семья Шонг спасалась в тени соломенного навеса у крыльца своего дома. Старик откинулся на спинку плетёного кресла, в гамаке лежал молодой мужчина, женщина шелушила фасоль, сидя на табуретке.

– Пятна на ткани памяти могут поблекнуть, но не исчезнуть, – вдруг сказал старик Нуо.

Чай с утра не остывал в его чашке, лёд в посёлок привозили раз в неделю; все в семье знали, что когда жарко и невозможно работать, старик заводит длинные разговоры.

– Ты даже не помнишь год, в который родился, – усмехнулась невестка, наблюдая за толчеёй мошек над лужей.

– Зачем мне помнить ненужные вещи? – ответил ей старый Нуо. – Память – это лаковая шкатулка, в ней нельзя хранить гвозди. Такой её никому не подаришь.

– Ты никогда не дарил мне лаковой шкатулки, – сказала женщина мужу.

Тот, в гамаке, притворился спящим.

Две девочки трёх и пяти лет катали шарик по полу. Худая собака сидела у ног Нуо и выгрызала блох с брюха. Стрелки часов не двигались, солнце тоже застыло над плантацией питахайи, дымка на горизонте размазала горы. Невестка зевнула, за ней зевнули старшая девочка и собака.

Вдруг что-то прорезало цельное полотно тишины. Это был звук мотора.

– Кто-то едет, – сказала женщина.

Всё семейство посмотрело на дорогу. Двое молодых людей со светлыми волосами и обгоревшей до красного кожей въехали в деревню на мотоцикле.

– Туристы, – произнесла невестка. – Наверно, французы.

Глаза её загорелись. Она подошла к краю дороги и замахала тряпкой.

– Food, nourriture, comida11
  Еда (англ.), еда (фр.), еда (исп.)


[Закрыть]
.

Молодые люди остановились возле неё.

– Food, food22
  Еда, еда (англ.)


[Закрыть]
, – трещала женщина.

Иностранцы переглянулись. Тот, кто был сзади, пожал плечами. Тот, кто рулил, заглушил мотор, откатил мотоцикл под пальму. Подошли к столику, где над горячим чаем согнулся дедушка Нуо, и неловко сели.

– Hot33
  Жарко (англ.)


[Закрыть]
, – улыбнулся им старик.

– Жарко, – улыбнулся в ответ один из белых.

Нуо заволновался, заморгал часто.

– Рус… русски?

– Русские, русские, – заулыбались уже оба.

Глаза старика вспыхнули, кости затрещали, когда он потянулся, чтобы пожать им руки.

– Кам он, кам он, – заговорил Нуо по-вьетнамски, укоряя себя, что забыл это слово по-русски.

Иностранцы переглянулись, засмеялись, по очереди пожали ладонь старика.

Невестка вышла из хижины с тарелкой рисовой лапши, за ней старшая девочка вынесла ещё одну миску.

Младшая принесла палочки, но Нуо тут же сказал ей, чтобы достала ложки.

– Ты чего такой беспокойный? – спросила старика невестка.

– Они из России. Советский Союз. Понимаешь?

Женщина пожала плечами, Нуо отвернулся: ей было двадцать три, и она, конечно, не понимала.

Нуо не видел таких широколицых, лазурноглазых, казалось, целую вечность. Когда-то давно они приехали со стороны Китая на больших машинах, словно появились добрыми драконами из рассвета. Того, кто объяснял молодому солдату Нуо как обращаться с танком, звали Дмитрий. Нуо научился правильно выговаривать его имя, только когда этот русский уехал, но вьетнамец надеялся, что однажды снова его увидит. Теперь два таких Дмитрия сидели перед ним и ели рисовую лапшу в его доме.

Старик поднялся, оторвал с куста ветку, вернулся в кресло и принялся отгонять от путников мошек. Те удивлённо посмотрели на Нуо и благодарно кивнули, а он всё ждал услышать от них то самое слово. Нуо заёрзал. Вспомнились сначала страх, потом отчаяние и ужас, которые принесли с собой на его землю похожие на этих, но совсем другие люди. Десять миллионов бомб, напалм, агент орандж, тысячи вертолётов, из которых высыпались солдаты с винтовками и ножами, жадные до вьетконговской крови.

Старик покачал головой, чтобы вытрясти ржавые гвозди из своей лаковой шкатулки сокровищ. Сейчас тихо, рыбаки расставляют сети, повсюду залиты рисовые поля, растут внучки, по двору ходят курочки и толстеют. Зачем выискивать на золотом руне жизни старые кровавые пятна?

Два путника положили ложки в пустые тарелки. Один достал из кошелька разноцветные донги, отсчитал несколько купюр. Нуо вскочил и замахал руками.

– Нет, нет, – вспомнил Нуо ещё одно услышанное от Дмитрия слово.

Иностранцы опешили и разом сказали:

– Спасибо.

Старик просиял:

– Сфасиба, сфасиба!

Он принялся целовать им руки. Странники смутились и попятились к мотоциклу, помахали на прощание и скрылись.

Нуо ещё долго стоял на дороге, отирал пот и кричал им:

– Сфасиба!

Потом вернулся к своему креслу, сел перед горячим чаем и всё повторял, чтобы не забыть:

– Сфасиба.

Сын наблюдал за ним из гамака, невестка стояла в дверном проёме, девочки держали её за юбку.

– Ты зачем так? – спросила женщина Нуо. – На что мы купим костей для бульона?

– Десять миллионов бомб. Ты представляешь, сколько это? Столько же, сколько рисовых зёрнышек на всём поле. Половину людей этой страны убили. Половину. Если бы не они, не осталось ни одного вьетнамца. Мы перед ними в долгу. Даже дождь можно вернуть по капле. Это была наша капля.

Невестка махнула рукой и пошла в хижину мыть тарелки. Сын засопел. Девочки снова взялись катать шарик, собака задремала, мошки толклись над лужей, солнце стояло где стояло. Нуо смотрел на всё это и шептал:

– Сфасиба.

Рубин в вине


Вечер затухал, как угли покинутого костра. Усталые быки в хлевах выдыхали из ноздрей горячую тишину. В порту поднимались якоря, а моряки, уставшие от предсказуемости твёрдой земли, с вожделением смотрели на горизонт.

В городке на отвесной скале девушки заплели косы на ночь, щеками прижались к подушкам и погрузились в мечты. Закачались люльки, послышались колыбельные, шёпот, храп. Одно за другим погасли окна. К полуночи все уснули, никто не слышал, как рядом вздохнул вулкан. Трещина от этого вздоха поползла по скале, рассекла дом Джакомо, прошлась по плитке пола и штукатурке стен. Дом весь подался к пропасти, просела спальня и накренилась кровать, упала корзина с лимонами, скатились яблоки со стола.

Джакомо вернулся к себе под утро, проворчал: «Проклятые коты» и со следами помады в щетине улёгся спать.

Тем временем трещина пересекла стену и добралась до потолка, посыпала хлопьями краски одеяло Джакомо и продолжила путь до противоположной стены. Старик не ведал о ней, он улыбался, потому что видел во сне кружева ночной рубашки на плечах той, которая была ему дороже всего.

Он проспал весь день и поднялся с кровати под вечер, когда зазвонили к службе колокола. Под раскалённой сковородой летнего неба потушили огонь, цветочные лепестки прижались друг к другу, змеи свернулись клубком, лошади тёрлись мордами над кучей овса. Джакомо потянулся, встал с постели, собрал лимоны в корзину, два из них протёр и положил на стол. Принёс ледяной воды, налил таз. Помылся, накапал одеколона в ладонь, похлопал себя по щекам. Достал из комода свежее бельё и, глядя в зеркало, подмигнул себе.

Меж тем под зеркалом, под штукатуркой, стена раскалывалась пополам. Джакомо, не ведая этого, продолжил свой ритуал: снял с вешалки рубашку, подогрел утюг, прошёлся им по манжетам и воротнику. Прополоскал рот содой, оделся, наблюдая в окно, как рубином в вине растворяется в чернеющем небе чёрный вулкан. Тогда он ещё не знал, что огненная гора станет причиной всех его бед.

Джакомо закрыл ставни, не заметив, как покосился проём окна. Напевая, подошёл к шкафу, достал пыльную бутылку вина, отёр её тряпкой, засунул лимоны в карман пиджака и отправился в путь.

Франческа жила в нижней части города, под скалой. Возле её дома был луг, куда Джакомо наведывался как в цветочный магазин. Каждый раз по-новому составлял букет – он любил её удивлять. Она никогда не знала, что именно он принесёт: сыр, цветы, вино, живую курочку или гуся; потому в течение тридцати семи лет каждый раз ждала встречи с ним как в первый раз.

– Мне сказали, вчера вздохнул вулкан, – произнесла Франческа, принимая лимоны и кьянти из рук жениха.

– Я не чувствовал никакого толчка.

– Ни я…

Он прижал её к стене и поцеловал.

– Ризотто готово, – сказала она и опустила глаза.

Джакомо сел в кресло, закурил. Пока Франческа сервировала стол, не сводил с неё глаз, не замечая разницы между женщиной с седым пучком и девочкой, с которой познакомился в поезде по дороге в Милан. Тогда ему было тридцать, он был женат. Ей едва исполнился двадцать один. Она мыла посуду в рыбацком баре на берегу. Поехала на север впервые в жизни – навестить сестру, что вышла замуж за миланского скрипача. Джакомо сразу понял: надежды, что они случайно встретятся во второй раз, нет. Он перевёз её в свой городок, устроил продавцом в обувной магазин и снял для неё этот дом под скалой. Пока был женат, три раза в неделю наведывался к ней в обеденный перерыв. Когда шесть лет спустя вдруг овдовел, стал приходить к Франческе по вечерам и был у неё до утра.

С тех пор день у каждого свой, но ночь – одна на двоих. Джакомо не видел её развешанного на верёвке белья, опухшего утреннего лица, растрёпанных волос. Уходил до того, как с рубашки и шеи выдыхался одеколон. Он не помнил её злой. Франческа пинала стулья и швыряла в стену тарелки, только когда была одна. Для жениха она отбирала слова, как отбирают фрукты на праздничный стол. Когда он задумывался и отстранялся, она клала в рот грецкий орех, чтобы пустой болтовнёй не разрушить его тишину. Знала: внутри мужчины должен парить орёл.

Тем вечером, после ризотто и вишнёвого пирога, они вместе почитали газету, выпили вина. Пересели на диван, выкурили одну сигарету на двоих, разглядывая друг друга в тусклом свете небесного фонаря.

Под утро, когда Джакомо наслаждался последними минутами тепла на её простынях, раздался грохот. Франческа сказала:

– Вулкан.

Джакомо подошёл к окну и несколько мгновений разглядывал темноту.

– Не искрит.

Когда обернулся, она уже спала. Взял со стула рубашку, просунул руку в рукав и с тревогой, которую не понимал сам, снова взглянул в окно.

Вышел от Франчески и направился к своему дому на скале. Занимался новый день, ещё один круг Земли, а он радовался, что уже снова скучал по ней. От нежности его сердце разбухло, как хлеб в воде, и чуть не остановилось, когда он в сумраке утра увидел, что обвалился кусок скалы и унёс с собой в пропасть весь его дом.

Джакомо обхватил голову руками, опустился на колени, посмотрел на небо и прошептал:

– Господи, я сделал всё, чтобы сохранить любовь, но ты не оставил мне выбора: теперь придётся переселиться к ней. Если у нас всё развалится, это будет твоя вина.

Встал, отряхнул штаны и пошёл туда, где она впервые ещё не ждала его.

Последние дни октября


В то субботнее утро в Керкире я сидел на горячей от солнца скамье, ел солоноватый виноград и разглядывал часы – подарок отца на день рождения. Трогал выпуклый циферблат, гладил ремешок из оленьей кожи; не верил, что дядя окажется прав, и однажды буду рад расстаться с ними.

– Как я найду Ифиджению? – спросил я дядю Адрастуса, который подарил мне свой секрет на совершеннолетие.

– Узнаешь её, едва увидишь, – ответил он с такой улыбкой, словно катал во рту засахаренный абрикос. – Только поезжай непременно в конце октября. В ноябре уже поздно.

Я поцеловал его в щёку и попросил одолжить саквояж.

Неделю спустя, в пятницу, двадцать первого октября, дядя довёз меня до причала Игуменицы. Пересчитал деньги в моём кошельке, доложил несколько купюр и, кивнув на часы, сказал:

– Если не хватит, продай их. Не пожалеешь.

Я накрыл папин подарок ладонью и испуганно взглянул на Адрастуса. Тот засмеялся.

Около полуночи капитан покинул стеклянную будку, чтобы посмотреть, как паром верёвками притягивают к берегу. Слева виднелся старый форт Керкиры. Луна ныряла в облака. Ветер пах солью и хвоей. Я не знал куда идти, потому пошёл за остальными пассажирами до ближайшей гостиницы.

Весь следующий день я шатался по городу и разглядывал женщин, но ни одна из них не привлекала меня. Блуждал по кривым улочкам, покупал орехи и сухие фрукты, ел их на ступенях чужих домов. Заходил в бары, пил мускат и ледяной мандариновый сок. Наблюдал за прохожими и ждал сам не зная чего. Когда успел порядком захмелеть, показалось, кто-то шепнул мне: «Иди на площадь с кипарисами. Они там».

Я расплатился, вышел из бара и огляделся. Эхо пустой улицы донесло до меня скрип замка, звук падающих в сумочку ключей, стук каблуков. От двери неподалёку отделился женский силуэт в шали с бахромой. Она устремилась к перекрёстку.

– Ифиджения? – крикнул я наугад и побежал за женщиной.

Она обернулась и прошлась по мне взглядом.

– Сторожил? Как ты узнал, где я живу?

Я что-то пробормотал. Сердце стучало, как её каблуки мгновение назад. Она взяла меня за рукав, потянула к свету. Я застыл от вида персидского лица, зловещего изгиба бровей и красных губ.

– Ты ни разу здесь не был. Кто тебе рассказал про меня?

– Адрастус.

Она несколько раз моргнула.

– Сколько у тебя денег?

Я открыл перед ней кошелёк. Ифиджения прошлась по купюрам ногтями, вытащила их и засунула в свою сумочку.

– Два дня, – сказала она и зачем-то стукнула каблуком. – В каком отеле твои вещи?

Воскресение и понедельник мы не раздвигали штор и не пускали горничную. Иногда, наспех одевшись, я выбегал на улицу за хересом, хлебом и апельсинами. Из страха не смотрел на циферблаты ни на руке, ни на площади, ни на стене.

– Мне не нужны твои часы. Только деньги, – проговорила она два дня спустя, собирая чёрные волосы в пучок.

– Сколько тебе нужно денег?

Она потянулась за сумочкой, достала из неё сложенный тетрадный лист, прошлась по нему зрачками.

– Ещё примерно столько же.

Впервые за те два дня я взглянул на отцовский подарок и прикинул, сколько за него могут дать в лавке, которую зачем-то заранее присмотрел на углу. Обхватил Ифиджению сзади, прижался виском к её горячей спине и прошептал:

– Подожди. Не раздвигай шторы. Сейчас приду.

По возвращении я протянул ей деньги. Она пересчитала купюры и произнесла:

– Ну вот. В этом октябре больше никто меня не дождётся.

В четверг, двадцать седьмого октября, я проснулся уже без Ифиджении. Вдохнул запах её подушки, снял наволочку и положил в саквояж. Соскрёб с тумбочки мелочь на билет до Игуменицы и поплёлся к причалу.

– Вижу, что нашёл её.

Дядя встречал меня на пристани. Он сжал моё плечо. Я не смотрел на него.

– Знаю, дружок. Потерпи неделю. Потом за работой время быстро пролетит до следующего октября. Денег поднакопишь. Я первые два года так же, как ты, еле живой с парома сходил. Думал, ничего лучше уже не случится. Потом возвращался к твоей тёте, и забывалось.

– Ничего лучше уже не случится, – пробормотал я.

– Пройдёт. Всё пройдёт.

– Может, жениться на ней? – встрепенулся я. – Знаю, где она живёт. Сейчас же вернусь в Керкиру…

Адрастус расхохотался.

– Она уже была замужем. Четыре раза. Последний муж её чуть не убил. Говорят, нашёл у себя под кроватью самого мэра. Той же ночью увёз сыновей-близнецов на материк. Ифиджении разрешает навещать их только раз в год, в день их рождения, двадцать девятого октября. Всё остальное время она тихо работает в овощной лавке и знать никого не хочет.

Дядя свернул на просёлочную дорогу. Мы молчали.

– Думаешь, я не пытался? – пробормотал он, опустил стекло и сплюнул в пыль.

Я смотрел на выжженный солнцем колючий холм, за которым начиналась наша деревня.

Комната


Он всё отдавал науке, всё. Получал стипендию и немедленно покупал книги, а потом у всех одалживал на еду. Питался водой и хлебом. Занимался расшифровкой письменности майя. Это ему удалось, и он стал всемирно известным учёным.


Севьян Вайнштейн


Невозможно расшифровать? Это же просто слова. Если не встретился Розеттский камень, значит искали не там. Рукописи, архивы, библиотеки, могилы нераскопанных городов – где-то он должен стоять, покрываться пылью и ждать.

В помощь ночь, комната, тишина. За окном Нева ползёт огромной змеёй, чешуя переливается в свете луны. Ветер хрустит ржавыми листьями на ветвях. Карандаш становится карликом в бледной руке.

В помощь настольная лампа, сигареты, робкий свет фонарей. Фонари тоже не желают по-настоящему вмешиваться в темноту, как те, кто пишет статьи под заголовками: «Невозможно расшифровать» и «Кода майя нет». Диего де Ланда был обманут, но в любом обмане есть ключ. Так зачем мне ладонями разгребать песок азиатских степей, когда можно стать маяком в другой темноте? Пусть в сердце шумит тропический лес, волнами бьёт пощёчины озеро Петен-Ица и еле слышны жалобы тлеющих королей. Там древнейший народ ящериц и черепах пережил древних людей. Там под небом цвета скорлупы пасхального, луком крашеного яйца из тёмных рек выползают ядовитые пауки. Там ветер гоняет человеческий пепел по полю для игры в мяч, а в туннелях нет эха, как не кричи.

В помощь крокетный шар, ошибочное движение игрока. После такого удара голова как калейдоскоп. Когда едва всё не потерял, понимаешь, как просто терять. Работаешь, складываешь цветные стекляшки ума в собственный неповторимый узор. В помощь мечты о Начале начал. Совсем скоро все узнают про Семь пещер. Место, где первые люди далёкой земли начали оставлять следы, но королей и жрецов победил соблазн уйти от несчастий на юг. Всё оттого, что реки сделались мельче, и не в кого стало пустить стрелу… По ночам в комнате у большой реки я мог слышать их голоса – в помощь крокетный шар, ошибочное движение игрока.

В помощь чёрный чай и ликёр. Дверь с замком опасна для слабых душ. Сильных дверь с замком делает только сильней. В помощь неправильный алфавит, кодексы, кровавая библия Пополь-Вух. Эти округлые знаки – буквы, слоги или слова? Продолжать сравнивать и искать, сравнивать и искать. Локти превратились в одно целое со столом. Старый скрипучий стул как корабль, на котором я плыву не в пространстве, а по векам. Тох, камех, ахпу… Птица с жёлтой грудкой, куда ты летишь? Слева направо, снизу вверх, сверху вниз. Вода, дождь, ракушки, человеческие головы, орудия труда. Под раскрошившейся горой похоронен великан Кабракан, грудь мёртвой красной принцессы прогнулась под тяжестью жадеитовых бус… В помощь сиамская кошка. Ася, если бы у меня были твои глаза. Если бы я мог перестать думать, только видеть и чувствовать чисто, как ты…

– Пей.

Ты что-то сказала? Ну и ветер! Со стороны Балтики, кажется, ползёт гроза. Комната, вино, сигареты. Небо, пожалуйста, не светлей. Здесь же север, здесь должно быть темно. Лишь при свечах, керосинке и под настольной лампой случаются чудеса. Всё заканчивается, когда открывает двери метрополитен. Это что же, в центре иероглифа всегда главный знак? А по бокам? У неба три зуба, день – это цветок… Ася, что ты там говорила?

– Пей.

Записывали на камнях дары королей богам, чтобы никто не прослыл скупцом. Всем должно быть известно сколько у правителя сыновей, сколько он выиграл войн, сколько было земель. Что может быть интересней тысячелетий в руках? Судьбы тщеславных царей разложены стопками на моём столе. В помощь письма тех, кто отправился искать города под узлами ветвей и корней. Там на камнях вырезаны слова, а земля ещё солёная от крови игроков в мяч. Пусть копают. На природе тело набирается сил, но цветок разума распускается лишь в четырёх стенах.

Ночь покидает город, влажный от дождя и дрожащий в реке. Гаснут звезды, лампы, люстры и фонари. В помощь шторы и сон, которым можно заполнить день, и проснуться, когда снова темно.

Жизнь сгорает как сигарета, куришь её или нет. Смерть толкает людей в пропасть забвения, и годы спустя никто не может вспомнить их лиц. Только те, кто, согнув голову, сидел в комнате за столом и старел, после смерти обретают каменных двойников на площадях. Такой двойник когда-нибудь будет и у меня. Ася, что ты сказала?

– Спи.


Посвящается Юрию Кнорозову, учёному, который сумел расшифровать письменность майя, не покидая Советского Союза.

Всё время через океан


Часто перемены в жизни начинаются с похмелья, когда голова не может думать, и решение принимает сердце. Моника подсказала мне: «Если тяжело на душе, просто напейся и брось себя в незнакомое место. Из такого не возвращаются прежними». Эта женщина с лицом Хуаны Инес де ла Крус и характером Рейгана, утверждала, что у жизни появится вкус, когда я встречу свою вторую половину.

– Тогда мне придётся расстаться с женой.

– А в чём проблема?

Проблема? Ну да, жизнь с Росио стала скучной, как фотографии из чужого отпуска. Но жена принесла с собой порядок, расписание, ритуалы. Я перестал спонтанно путешествовать и рисовать на чём попало, только отсчитывал года – сухие бусины чёток в руках неподвижного йога.

Росио встаёт в пять утра, я в семь. Бужу Лолу, готовлю ей завтрак и отвожу в садик. Жена освобождается в три и забирает дочку. С пяти до шести вечера я в спортзале. Заезжаю в супермаркет, а потом всегда что-то намечается. Мы приглашаем, приглашают нас; фильмы, электронные письма, видеоигры. В такой распорядок не втиснуться ни любовнице, ни похмелью.

Но стоит оказаться далеко от жены, возвращаются алкоголь, рисунки, сомнения: а нужна мне вся эта правильная жизнь? Я звоню Монике и умоляю: «Раскинь».

Так случилось и тем серым утром.

– Где ты? – спросила она.

– В Порту, возле океана. Я заблудился.

– Нужна помощь? Где именно ты находишься?

– На камнях. Мони, послушай, раскинь, а?

Она усмехнулась:

– Хорошо.

Молчание и пыхтение в трубке. Пока она перемешивает карты, я смотрю, как морская пена исчезает на гальке.

– Всё то же самое. Четвёрка посохов, туз посохов…

– Не может быть! – я разозлился. – Не может быть, чтобы из твоей чёртовой колоды вылезали одни и те же карты.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4