Мари-Бернадетт Дюпюи.

Лики ревности



скачать книгу бесплатно

– Мне плохо, Тома, не могу больше! – задыхаясь, проговорил Пьер. – Я скоро умру, никогда больше не увижу солнца, никогда!

– Не говори так. Слышишь, как стучат кирками наши товарищи? Они работают, разбирают камни и ни за что они не оставят нас умирать в подземной темнице. Мой отец сказал бы тебе то же самое. «Чернолицые»[10]10
  Этому прозвищу (gueules noires, буквально «черные рожи») углекопы обязаны своим вечно черным от угольной пыли лицам.


[Закрыть]
– они все как одна большая семья.

Тома схватил обушок и в очередной раз ударил по ближнему валуну. С тех пор, как они оказались пленниками каверны, образовавшейся в результате обвала, Тома давал знать, что они живы, ритмичными сильными ударами. Им с Пьером тоже было слышно, как неподалеку рубят и отворачивают камни, но работы по расчистке забоя затянулись. Надежда не покидала Тома, однако участь несчастного мальчика беспокоила его до такой степени, что он забыл о собственных страданиях – о мучительном голоде и об усталости.

– Тома, прошу, поговори со мной, – взмолился Пьер. – Меня в сон клонит. Если я засну, то открою глаза уже на небе, в объятиях моей бедной матушки! Она ждет меня. Я точно знаю.

– Чушь! Пока я еще могу шевелиться, я не дам тебе умереть. Нас скоро освободят. Отвалят проклятые камни и вытащат.

– Тогда посвети зажигалкой, чуть-чуть! – взмолился мальчик, стуча зубами. – В этой черноте свихнуться можно!

– Посвечу, малыш, только позже. Сейчас я дам тебе попить. Слава богу, хоть воды у нас вдоволь. Жажда – самое худшее, что может быть, верно?

Тома нашел на ощупь оловянную кружку, которую вместе с обедом носил в кожаном мешочке и которая, к счастью, не помялась, когда его отбросило взрывной волной. Так что у них с Пьером было даже немного еды. Они перекусывали понемногу хлебом – по крошечному кусочку за раз. А вот воды оказалось предостаточно: она стекала по стенам, образуя лужи. Ничего, что жирновата и с землистым привкусом, – жажду она утоляла.

– Терпение, Пьер! Сколько времени прошло, а мы держимся! Ты просто не можешь сейчас взять и оставить меня в одиночестве! – подбадривал товарища Тома. – Подумай об отце, о сестре, о своем Датчанине!

– Совсем за дурака меня держишь? – У Пьера вырвался стон. – Жар, который меня мучит, – из-за ноги, потому что она гниет! И ты тоже это прекрасно знаешь. Если до нас доберутся, придется еще меня откапывать. Один ты ничего не сумел сделать, даже когда попытался приспособить кусок балки как рычаг. Значит, никто не сможет меня вытащить – несколько человек сюда не пролезут. А нога уже воняет! Она смердит, и попробуй только сказать, что нет!

Тома перекрестился. Действительно, глупо закрывать глаза на правду.

Вот Пьер – он не пытается себя обмануть. Они оба чувствуют неприятный запах. «Гангрена! Чему удивляться, когда вокруг столько воды и грязи, – размышлял Тома. – Помоги нам, Господи!»

Он снова изо всех сил ударил обушком по камню. С другой стороны каменного завала ответили, причем несколько раз подряд. Но голоса по-прежнему не долетали.

– Слушай меня, Пьер! Мы оба понимаем, что тебе грозит, – сказал молодой угольщик. – Есть риск, что ногу могут отрезать. Радоваться тут нечему, видит бог! Я знал ребят, которым на фронте ампутировали конечности, разговаривал с ними. Мое мнение – это не помешало им вернуться домой, жениться и жить дальше. Так что и ты держись, не теряй надежды!

Послышался тяжелый вздох неверия, потом рыдания. Набрав в кружку воды, Тома вернулся к товарищу. Проведя много часов в кромешной тьме, он уже мог свободно передвигаться и без помощи зажигалки. Хотя в конце концов он внял настоятельным мольбам Пьера и, замирая от ужаса, решился-таки ее зажечь. Крошечный язычок пламени буквально ослепил обоих, но взрыва не последовало. Потом, время от времени, они позволяли себе порадоваться частичке света, и это казалось им наивысшим удовольствием.

Преисполненный сочувствия, Тома присел на корточки возле страдающего от боли мальчика и дал ему напиться.

– Пообещай, что будешь моим шафером! – потребовал он. – Наша с Йолантой свадьба совсем скоро. Мать уже перешивает для нее свое свадебное платье – очень красивое, можешь мне поверить! Ты только подумай, Пьеро, о нашем намерении пожениться уже объявлено[11]11
  Во Франции закон до сих пор требует публичного оглашения намерений пары стать супругами. Объявление соответствующего содержания вывешивается возле мэрии. Ранее это входило в обязанности приходского священника. (Примеч. пер.)


[Закрыть]
! Я люблю твою сестру всей душой, со мной она будет счастлива!

– Как бы я хотел, чтобы матушка была с нами и увидела вашу свадьбу! – всхлипнул парнишка.

Ханна Амброжи так и не увидела Францию. Она угасла от пневмонии за год до того, как ее муж и дети перебрались в Феморо – шахтерский поселок в департаменте Вандея. Тома знал, как Пьер и Йоланта чтут память об этой женщине, которая, по их рассказам, была очень доброй и красивой.

– Она будет с неба смотреть на нас, – заверил Тома. Его голова отяжелела, снова хотелось спать. – Черт, сколько мы тут уже сидим? Взрыв случился в четверг, незадолго до того, как мы собирались подниматься на-гора. С тех пор я не сомкнул глаз, и понятия не имею, какой сегодня день. Наверное, суббота… Пьер?

Тома тронул его за плечо, и мальчик застонал.

– Малыш, ответь мне, не засыпай! Тебе нельзя сейчас спать! – вскричал он.

В отчаянии молодой человек снова взялся за камень, которым Пьеру придавило ногу. Ранее Тома нашел прочный кусок дерева и, подсунув под валун, пытался сдвинуть его с места, но тот сидел слишком крепко.

Тяжело дыша, он снова ощупал ногу Пьера от паха до колена. Она распухла и была очень горячей. Тошнотворный запах, кажется, только усилился.

– Господи! – вырвалось у него. – Господи всемогущий, спаси его, спаси нас!

И, поддавшись страху, он беззвучно заплакал. Пьеру всего четырнадцать, и стольким мечтам еще только предстоит сбыться…

* * *

Пройдя через двустворчатую дверь, ведущую внутрь церкви – в импозантное здание с низкой колокольней и треугольным фронтоном, – Изора как будто вернулась в детство. Она снова увидела себя в белом платье первопричастницы с освященной свечой, украшенной восковыми красными лентами, которые ради такого случая купили ей родители… «На голове у меня был веночек из шелковых цветов и маленькая вуаль, и я представляла себя невестой. Я молилась Иисусу и Пресвятой Деве, но глазами все время искала Тома, – перебирала она в памяти приятные моменты. – А когда наткнулась на него взглядом, он улыбнулся. Такой красивый – светлые волнистые волосы, зеленые золотистые глаза, пухлые губы! Я была уверена, что он любуется мной – мной одной!»

Преклонив колени на молитвенную скамеечку, Изора стояла с закрытыми глазами между Онориной Маро и Йолантой. Столько картинок из прошлого промелькнуло у нее перед глазами, столько упоительных воспоминаний всколыхнулось! В день ее первого причастия Тома отпраздновал свое семнадцатилетие.

Все девушки поселка заглядывались на него – высокого, загорелого, с веселым и общительным нравом. Тома имел доброе сердце, что, впрочем, не мешало ему подтрунивать над близкими. Но то было до войны… Он по сей день остался приветливым и открытым, но заразительной веселости поубавилось. Он реже смеялся, как будто его до сих пор преследовали воспоминания об ужасах, пережитых на фронте. «Господи, сохрани его! – взмолилась Изора. – Ты, который есть воплощение любви и милосердия, сделай так, чтобы он снова мог вдохнуть аромат лугов, порадоваться солнечному свету!»

Йоланта Амброжи рядом с ней тоже молила небесные силы о помощи. Понурившись и сгорбив спину, она едва заметно шевелила губами, вкладывая в молитву всю силу обуревавших ее чувств. Она обожала Тома, но у ее печали имелась и другая причина. «Господи, не допусти моего бесчестья! Не дай мне опозорить имя моего отца! Тот, кого я люблю, обещал жениться, ведь мы согрешили, и я ношу под сердцем плод этого греха. Плод сладкий, и прегрешение было сладким…Господи Иисусе, ты учил нас прощать обиды, так прости же и ты наш грех!»

Красавица полька перекрестилась. Тяжесть на душе не давала дышать. Йоланта ненавидела шахту с ее мрачными коридорами и болезнетворным дыханием. Сортируя уголь вместе с другими женщинами, она часто замирала, услышав, как ей казалось, отдаленное размеренное рычание – словно в глубинах земли проснулось ужасное чудовище, которое вот-вот выскочит и сожрет их всех, мужчин и женщин, «чернолицых», «галибо» и «кюль-а-гайет».

Выйти замуж за Тома, родить ему ребенка означало попрощаться с этим темным, кишащим угрозами миром. Она могла бы дни напролет проводить в доме свекров Маро – заниматься вязанием, готовить, работать в огороде, который примыкает к дому с тыльной стороны.

Что касается Онорины Маро, она молилась то Пресвятой Деве, то Богу-отцу, то Богу-сыну. Молитвы ее, пусть и сбивчивые, имели силу, какую способна вложить только мать, чей сын оказался в смертельной опасности и чья одиннадцатилетняя дочка боролась с туберкулезом. «Пречистая Мария, благословенная матерь Господа нашего Иисуса, сохрани моего сына, моего Тома! Верни мне его живым и здоровым, чтобы я могла его обнять, чтобы он взял в жены девушку, которая сейчас, должно быть, казнится за то, что согрешила с моим мальчиком! Она его любит, видит бог, очень сильно любит!»

Ее безмолвные мольбы оборвал глухой стон Йоланты. Согнувшись пополам и прижав руку к животу, девушка плакала навзрыд.

– Тебе нехорошо? – В голосе будущей свекрови слышалась неприкрытая тревога.

– Мне страшно, мадам Маро, мне так страшно, что живот сводит от боли. С вашего позволения я пойду обратно, к шахте, и побуду лучше там.

Изора наблюдала за происходящим с равнодушным, чуть презрительным выражением. Онорина это заметила.

– У Йоланты и Тома скоро свадьба, – сообщила она. – Все уже знают.

Ее слова произвели ошеломляющий эффект. Изора, насколько хватило сил, постаралась унять дрожь во всем теле – результат крайнего возмущения, безграничной ярости. Это был удар в самое сердце, но сохранить видимость безразличия просто необходимо. Пылкое чувство, которое она испытывала к Тома, – ее секрет, и она надеялась, что о нем не знает никто, и прежде всего – объект ее обожания.

– Неужели? – спросила она едва слышно. – Какая неожиданность…

– Откуда бы ты узнала, ты ведь получила место воспитательницы и уехала в Ла-Рош-сюр-Йон! – всхлипнула Йоланта. – Тома сам хотел тебе сказать.

– Конечно, хотел! – подхватила Онорина. – Он собирался написать тебе и поздравить с днем рождения, а тут такое несчастье…

Изора, которая еще не до конца оправилась от потрясения, улыбнулась. У нее были все основания гордиться своей должностью в частной школе, полученной благодаря доброте Клотильды де Ренье. Дочь простолюдинов, эта дама вышла замуж за графа, удовлетворив тем самым свое стремление к роскоши и высокому положению в обществе. Родители Изоры, Люсьена и Бастьен Мийе, со времен женитьбы арендовали ферму в усадьбе графа де Ренье. Земля в тех краях давала хороший урожай, и положение фермеров считалось весьма завидным.

Появление в церкви четвертого персонажа оборвало разговор в самом начале. Это был отец Жан, поселковый кюре – благообразный мужчина лет шестидесяти, высокий и седовласый, в чьих ясных голубых глазах отражались глубочайшая доброта и живой ум. Он поприветствовал женщин кивком. Вид у него был мрачный.

– Моя дорогая Онорина, вас-то я и ищу! – воскликнул он. – Вместе с моими прихожанами я стоял возле входа в Пюи-дю-Сантр, когда снизу пришла плохая новость. Спасательные работы пришлось приостановить. Галерея, в которой находились спасатели, частично обвалилась из-за дождей, ливших несколько дней не переставая. Одну лошадь из тех, что вывозят из шахты обломки, убило большим камнем. Сперва нужно вытащить наверх тело несчастного животного, оно затрудняет движение.

– Убило лошадь? Которую? – дрожащим голосом поинтересовалась Изора.

– Затрудняюсь сказать, дитя мое! – удивился вопросу священник.

На лице отца Жана промелькнула едва заметная улыбка. Он знал, что отец Изоры на протяжении многих лет продает горнорудной компании лошадей. Животные, которых он выращивает на ферме – крепкие, среднего роста, – прекрасно подходили для работы под землей. Все, что требовалось от тягловой лошади в шахте, – так это выносливость и податливый нрав.

– Мне очень жаль, – добавил он мягко и вздохнул.

Ему только что пришла в голову мысль, что девушка, должно быть, видела, как лошадки растут на родительской ферме, и их участь не может оставить ее равнодушной.

– Нет, это я, глупая, задаю такие вопросы, когда опасность угрожает людям! – пробормотала Изора, поворачиваясь, чтобы уйти. – Сейчас не время думать о лошадях…

Онорина с Йолантой проводили ее взглядом до порога церкви. Поведение девушки показалось им нелогичным, но обе были слишком заняты своим горем, чтобы задумываться о подобных вещах. Судьба Тома и Пьера – вот что их волновало. Будущие свекровь с невесткой попрощались с кюре, и тот легким касанием перекрестил обеих.

– Будем уповать на Господа нашего! – просто сказал он.

По дороге к шахте Пюи-дю-Сантр Йоланта, несмотря на природную застенчивость, осмелилась высказать свое мнение:

– Странная девушка. Не знаю, подходит ли такое слово… Но Тома часто так говорит: странная. А я не смогла придумать, как это будет по-польски…

– Правильнее будет сказать, у Изоры есть свои чудачества. Но упрекнуть ее не в чем, – возразила Онорина. – С ранних лет жизнь у нее не сладкая. Родителям нужны были только мальчики, помощники, вот ее и пинали без конца. Сначала отдали кормилице, а когда забрали, дома малышку ждали одни оплеухи и издевательства. По четвергам она часто околачивалась возле нашего поселка. Неудивительно, что Тома, при его доброте, стал ее опекать. Однажды он привел Изору к нам. Я как раз пекла бриоши. Девочка примостилась у меня на кухне, и вид у нее был такой, словно в раю оказалась. Пригрелась возле печки и молчит, как рыбка, а мордашка счастливая… А у самой кофточка серая и деревянные сабо – при том, что ее родители, Мийе, вполне могли купить ребенку ботиночки. Так нет же! Одно я знаю точно, Йоланта: с тех пор, как оба ее старших брата погибли на фронте, Изоре приходится туго. Что бы она ни делала, мать осыпает ее упреками, а отец подыскивает подходящего жениха – крепкого, чтобы мог работать на ферме. Бедная девочка вздохнула свободнее, когда получила работу в городе, уж можешь мне поверить!

– Я ей сочувствую, – отозвалась Йоланта, но как-то неубедительно.

Изора тем временем уже пробиралась сквозь толпу, собравшуюся возле конторы горнорудной компании. Здесь было много углекопов в робах и касках, с серыми от пыли лицами. Они готовились к спуску в забой – сменить товарищей, которые проработали там много часов подряд.

Их жены стояли тут же, причем большинство женщин молились, перебирая четки. Матери, сестры, дети, рабочие стекольного завода, старики – сплоченные единой надеждой, все ждали, когда же извлекут тех двоих, которых земля, уподобившись алчному и безжалостному монстру, затаившемуся в глубине шахты, удерживает в своих каменно-водяных ладонях. По меньшей мере, такую картину происходящего нарисовало Изоре ее воображение…

– Есть новости? – спросила девушка у стоящего рядом мужчины, даже не взглянув на него.

– Должны вот-вот поднять мертвую лошадь, – отозвался он. – Здравствуй, Изора!

Изумленная, она обернулась. Крайняя бледность и печальное выражение лица растрогали бы Жерома Маро, если бы он мог видеть. Юноша был слеп, что, впрочем, не помешало ему уловить в ее интонации отчаяние.

– Это ты, Жером! – тихо проговорила она. – Извини, я тебя не заметила. Здесь столько народу!

– Не извиняйся. Ты не можешь сделать ничего такого, что бы меня обидело. И я представляю, как ты волнуешься за моего брата.

Из всего семейства Маро только Жером догадался, что Изора души не чает в Тома. Внезапная слепота, казалось, обострила остальные чувства, в том числе и восприимчивость к эмоциям окружающих.

Это случилось под Верденом. Задело осколком снаряда… Домой, к семье, вернулся молодой инвалид с небольшой пенсией. С тех пор Жером носил на глазах черную повязку, чтобы не пугать окружающих пустыми бесполезными глазницами.

– Как бы мне хотелось им помочь, сделать хоть что-нибудь! – воскликнул он. – В шахту меня брать не хотят, хотя я научился передвигаться в полной темноте. Как невыносимо – ждать сложа руки, когда Тома с Пьером в беде!

– Мы молились в церкви с твоей матерью и Йолантой, – смущенно проговорила девушка.

– Ну да, Йоланта – моя будущая невестка, если даст Господь… Тебе, крошка Изора, новость разбила сердце, – добавил он шепотом.

– И вовсе нет, мне все равно! – соврала Изора таким же тихим доверительным тоном. – Мое сердце разбилось давно. Хочу тебе напомнить, что война, лишившая тебя зрения, забрала у меня двух братьев, которых я любила…

Жером Маро с горькой усмешкой кивнул. Он уже собирался ответить, когда в толпе послышались взволнованные возгласы. Изора тоже тихонько ойкнула.

– Там твой отец!

В тусклом свете ноябрьского дня все смотрели на Гюстава Маро. Его лицо и ладони были в земле, рабочая одежда – в пятнах грязи. Он вскинул руки, призывая собравшихся к спокойствию.

– Они живы! – крикнул он. – Мой сын Тома и Пьер Амброжи. Мы пробили, наконец, брешь и передали им лампу. Пока всё. Ни сегодня вечером, ни ночью мы до них не доберемся. Зато теперь можем передавать воду и еду.

Пятидесятидвухлетний углекоп устремил на толпу печальный, но исполненный непоколебимой уверенности взгляд. К нему уже спешили Онорина с Йолантой. Люди с уважением и сочувствием расступались перед ними. Все в поселке знали мельчайшие детали недавней трагедии. Юную польку жалели вдвойне, ведь пленниками завала оказались ее жених и родной брат. От всей души сопереживали и матери Тома: Онорина Маро слыла женщиной доброй, набожной и деятельной – в поселке ее любили.

– Бедная мадам Маро! – вздохнула пожилая крестьянка, которую на площадь привело любопытство.

– Еще бы! – подхватила супруга одного из угольщиков. – Ее Жером – слепой, а младшая девочка – в санатории. Не хватало только, чтобы Тома, такой славный парень, не вышел из шахты!

Эти слова долетели до Изоры, стоявшей в паре метров от кумушек. «Кликуши! Слетелись, как вороны на падаль!» – подумала она, дрожа от возмущения.

Ей на плечо опустилась сочувствующая рука. То был Жером Маро, и Изора в ожесточении оттолкнула его.

– Я не нуждаюсь в твоей жалости! – процедила она сквозь зубы.

– А я уверен, что нуждаешься! – спокойно возразил он. – Когда-нибудь сама поймешь. Я собираюсь написать сестрам Адели и Зильде, чтобы они в своем монастыре помолились за тебя. Я думаю, Изора, что ты, как никто другой, нуждаешься в божественном милосердии.

– Замолчи! – велела ему девушка и пошла прочь.

Ей снова пришлось потолкаться, чтобы подойти к входу в шахту. Йоланта, рыдая, умоляла Гюстава Маро передать Тома ее крестильный медальон.

– Он принесет ему удачу! – всхлипывала она. – Я так молила Господа, и он меня услышал! Тома остался жив!

– Не плачь, моя девочка, – отвечал ей пожилой углекоп. – Тома в порядке, я даже смог пожать ему руку, а вот твоему брату камнем ногу привалило. У него сильный жар, и за то время, пока мы пробьем лаз… Продолжай молиться, Йоланта!

– Пйотр? Пресвятая Дева, мой бедный брат! А папа? Где папа?

– В забое, копает вместе с остальными. Мы взяли еще пару лошадей, чтобы вытащить труп несчастного коняги, старенького Паш?. Ну все, мне пора спускаться!

Гюстав Маро поцеловал Йоланту в лоб, легонько провел рукой по щеке жены. Растроганная Онорина закрыла глаза, давая понять без слов, как сильна ее вера в супруга и в добрую волю других углекопов, готовых отдать жизнь за товарища.

– Иди, муж мой, и да хранит тебя Господь! – прошептала она.

Изора поежилась от горечи и отвращения. Ей было невыносимо видеть семейную идиллию – и то, как Гюстав Маро поцеловал Йоланту в лоб, и его нежность по отношению к жене. В голову пришла жуткая мысль, что, пока она отсутствовала в поселке, все подстроили специально, чтобы побольнее ее ранить, заставить ощутить себя отверженной. «Я уехала в Ла-Рош-сюр-Йон второго октября… – Мысли беспорядочно мелькали в ее воспаленном мозгу. – Как я радовалась, что получила место в частной школе! Тома проводил меня на вокзал, к поезду, и даже занес в вагон мой чемодан. Улыбался мне… Пожелал благополучно добраться. Я уже тогда знала, что он встречается с этой девушкой, полькой, но кто бы мог подумать, что они так скоро соберутся жениться?»

Уйти совсем Изора была не в состоянии – она просто отошла от толпы и остановилась перед фасадом стекольного завода. Девушка слишком поздно заметила стоящую неподалеку двуколку. Лицо сидящего в ней отца, казалось, окаменело от гнева. Он жестом приказал ей подойти. Ни убежать, ни спрятаться… Изора, понурившись, приблизилась к повозке.

– Почему ты здесь? Тебя ждет мадам графиня. – Глаза отца налились кровью. – Как будто без тебя неприятностей мало… Та дама, хозяйка школы, прислала телеграмму. Говорит, ты сорвалась и уехала без всякой уважительной причины.

– У меня уважительная причина, отец! – спокойно ответила Изора. – В шахте Пюи-дю-Сантр случилось несчастье. Я узнала об этом утром из газеты и…

– И приехала, чтобы потолкаться среди чернолицых? – сухо оборвал ее отец. – Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты с ними не якшалась!

Бастьен Мийе сплюнул на землю, поправил свой бархатный каскет[12]12
  Каскет (франц. casquet, уменьш. от casque) – шлемообразный головной убор. (Примеч. ред.)


[Закрыть]
. Блеклые карие глаза под густыми, кустистыми седеющими бровями смотрели на мир угрюмо, а на окружающих – еще и с неизменным презрением. Нос у него был крупный, над тонкими губами – черные с сединой усы, тяжелый подбородок скрывала окладистая борода, придающая лицу еще более устрашающее выражение.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11