Маргарита Сосницкая.

Сны спящей красавицы. Принцип матрёшки



скачать книгу бесплатно

Душа устала болеть стихами, —

Лет сто тому я написала,

Не ведала, что не пиит я,

не поэт,

а пифия,

Пощады для которой нет

Ни от людей, и ни от звезд,

Мне шлющих неустанно своей со-ведъ.


Корректор Михаил Воронков


© Маргарита Сосницкая, 2018


ISBN 978-5-4490-1974-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Маргарита Станиславовна Сосницкая —

родилась в селе Рудовка Сватовского р-на Луганской области. В 1985 г. закончила Литинститут им. А. М. Горького. Издала четыре поэтических сборника «Опиум отечества», просто «Поэзия», «Молоко Жаръ-птицы», «Молчание Кассандры». В Москве в «АСТ. Астрель» изданы роман «София и жизнь» в 2003 и сборник прозы «Четки фортуны» в 2008, а также в изд. «Современный писатель» сборник рассказов «Записки на обочине», публицистики «Трава под снегом» и «Книга Притч» в 2002, 2004 и 2008 гг., участвовала в сборнике «Русские в Италии», изд. «Русский путь», Москва. В журнале «Наше поколение» (Кишинев) 2011—2012 гг. вышел роман «Битва розы». Многочисленные статьи, эссе, рассказы, поэтические подборки появлялись на страницах различных газет, журналов («Слово» – и журнал, и газета, «Постскриптум» СПб, «Наш современник», «Москва», «Дон» Ростов-на-Д., «Дикое поле» Донецк, «Мрiя» Северодонецк, «Тамыр» Алматы, «Философия хозяйства», «Юность», «Бийский вестник», «Южная звезда» (1/2011, Ставрополь), альманах «Крылья» (8/201, Луганск) и др.), «Литературные знакомства», «Север», №7+8/ 2017, Петрозаводск. Хобби – ФотоМаргана и танец. Член Союза Писателей России.

Цвет папоротника

– Это ты, Серый? Заходи. Давно тебя не было. Как нога? Хромаешь?

А-а, то-то, мог бы даже и не хромать. Помнишь, я тебя такого махонького волчонка – в двух горстях помещался – с лапой перебитой домой принес?

А-а, то-то, все помнишь… Охотники – звери, мать кормящую, волчицу застрелили. А что у тебя шерсть по верхам рыжей стала? Зверь ты, зверь, тварь безответная. Что так смотришь? Ответа ждешь? Только что я тебе отвечу? Ты сам знаешь…

Иди, иди ближе…


Я ведь не любил Наталку вовсе. Просто приманивало меня ее сходство с коровой. Вроде бы ничего похожего, однако в общем, в выражении рук, в стойке, что-то такое же теплое, беззащитное…

Я очень любил коров. Вообще скотину: лошадей, свинок… Но коров особенно. Из-за этого пошел в сельхозинститут. Никак не мог дождаться конца науки, когда с живыми коровами обретаться буду. «Теория суха, но зеленеет жизни древо…«Да-а, приехал я зоотехником в село Куракино. На меня ходили смотреть, как в кино. Видали, мол, дурня, все в город бегут, а этот к нам. А у них лес, Боже ты мой, сказочный! Дом кирпичный мне сразу дали в три комнаты (а сколько в городе в общежитии маяться б…). И до фермы три минуты пешком. Даже запах свежего коровьего навоза там хорош, что-то здоровое в нем, исконное, теплое.

А глаза у коров или даже свиней! Вот как у тебя, Серый.

Целая душа в них, переливчатая, с характером. Только ты, волчина, дикий и хищник, их же мясом живешь, а они травкой и желудями. Не дураки в Индии, корова у них – священное животное. По мне есть ее мясо все одно, что человечину, а зарезать теленка все равно что пятилетнего мальчишку. Я мяса не ем по убеждению. Наталка не ела его вообще – бабка не приучила.

Жили они, бабка с Наталкой, в крайней скромности. Хатёнка в землю по пояс ушла, трава заслоняла крохотные оконца.

В бабке все давно отыграло. Вид она имела ходячей покойницы. Высушенная, коричневая, молчащая, временами зловещая-вещая. Пенсионный возраст ей вышел еще до Советов, и потому в колхозе она никогда не работала. Наталкина мать, говорят, пропадала в городе и про дочку вспоминала под Новый год, присылая посылки с мохеровыми кофтами и гостинцами.

По хозяйству почти все делала бабка. Ее огромный огород до мелкого клочка был засеян и возделан, даже лен она растила, трепала, мыла, ткала, отбеливала, шила из него себе и Наталке одежды. Оттого и ходила Наталка в платьях, как ни у кого, – длинных, простых по-рубашечному, подвязанных пояском. Она частенько бралась помогать бабке.

– Не надо тебе, – останавливала та. – Сама справлюсь. Красуйся, пока молодая…

И Наталка плела венки, нанизывала бусы из рябины, которые так шли к ее черным, блестящим глазам.

В школу она уже отходила. Кончала восьмой класс. Из села уезжать не хотела, а что делать – еще не поняла.

Говорили (и то слухи, как духи; очевидцы все перевымерли), что бабка («И не бабка она мне вовсе, – как-то призналась Наталка, – прабабка, а то и еще давнее…») в молодости ворожила, врачевала и во всяком зелье толк знала. Сама помещица, графиня Бело-Куракина, к ней захаживала… Да случилось, опоила ворожка парня молодого на его свадьбе… Сердце он ей вызнобил, а венчался с другой… Он был сыном богатых отца с матерью. Те шуму не поднимали, пришли с дядьями под вечер к ворожке и поволокли в проруби топить. Босую, одной сорочке… Проломили полынью и туда старуху – молодую в то пору. И что же? Лед тает, точно воск, а старуха на воде качается, как пустая бутылка. Лед из-под ног уходит, едва на берег успели отбежать, кольями ее оттуда пыряют, а она всплывает.

Зимой темнеет, как звезда падает, – быстро. На реке ничего видать не стало, пришлось им с кольями да с проклятьями уйти. А ворожка прибилась к берегу и домой.

Два раза за одну вину не казнят. Смерть не взяла – вины нет. Оставили ее в покое. Но с тех пор ворожить и знахарничать она перестала: огонь-сила из нее вышла, когда лед таял. Вскоре родила она младенца и жила тихо…

Что завыл, зверь Серый?

Не веришь, что тихо?

Вот и я не верю…

Наталка раз выболтала, что купала бабку в соках их трав, и что бабка ее совсем молодая… Я один раз – не думаю, чтоб померещилось – я видел их на соломенной стрехе, они звезды с неба снимали и прятали бабке за пазуху. Не думаю, чтоб померещилось.

А Наталку я не любил.

Она была для меня само собой разумеется, как я сам. Нельзя же любить свои ноги или руки…

Наталка была маленькая, крепко сбитая, нос сапожком, ротик – бутончиком, румянец, словно вишни кто на щеке давил, и кося в жизни не стриженная, часто расплетенная, как чёсаный лён, только черный. Одно меня удивляло: бывает же столько родинок на человеке, словно кто корзину лесных орехов рассыпал…

Разумеется, я имел на Наталку виды. Не от любви, нет: просто не годится, чтоб твоя половина на стороне обреталась.

Поэтому я к ним заходил, носил то сыр, то сметану, то молоко, ставил на лавку под хатой, чтоб ни старуха, не девчонка не замечали. А к следующему разу на лавке ничего не было.

И в тот вечер я исправно тащил свежего творога. Смотрю, на лавке под хатой они вдвоем – бабка с Наталкой – сидят, говорят что-то.

– Иди, – позвала меня старуха.

Я подошел и сел рядом с Наталкой. Мне оказалась видна ее шея и полоска груди в выемке платья. Это все было живое и сочное, как коровье вымя, только в родинках. Еле сдержался, чтоб не погладить. Руки сжал, да бабка однако взглядом перехватила:

– Крапива ожжет. Крапива трава-огонь, кто ее соки пил, огниво проглотил. Огни палите на холмах, на полянах, на берегах, на кручах, по воде – по реке пускайте. Эх, эх, Наталка, забыли люди-человеки, что нынче день и ночь – близнецы, одного сроку-возрасту. Сила сама в живот идёт, знай принимай. А кто травы чует, тот и мертвых врачует. Чуешь, чуешь, – бабка с лавки прямо на землю на коленки бухнулась, ухом к земле припала, – чуешь, булькает, колобродит сок земли, в корни травы входит. А кто росой умоется – от хвори-напасти, сглазу-проказу навек укроется.

– Да согни спину, не каменная, приложись ухом, – велела она.

И Наталка по-бабкиному встала на четвереньки, ухом к земле. Старуха метнула на меня взгляд, и я тоже сполз по-наталкиному.

– Чуете?

И вправду в земле что-то охало, вздыхало, клокотало, чавкало.

– То-то, – выкрикнула старуха, легко вскочила на ноги, повела нас за собой по дорожке через огород, вывела к овражку.

– Глядите, показала рукой.

Горизонт открывался без края. На небе алой громадной розой цвело солнце и до пурпурно-черного густело к сердцевине. Лепесток сполз на землю. Темнело.

Я посмотрел на старуху, Она была молодою. В глазах ее носились красные искры.

– Ну, пора в лес. Луна уже косу расплетает, в ручьях идет полоскать, купальничать… Наталка, откупаешься – сорочку чистую надень, – она расстегнула две пуговки на кофте и вытащила белую материю, сложенную как носовой платочек. Она еще нагнулась, что-то шепнула Наталке на ухо.


И уже с гиком вприпрыжку мы неслись по холмам к лесу.

– Не забудь, – летит за нами сильный голос старухи, – папоротник цветет нам, где закрыт кла-ад!

– А-ад! – отвечает в холмах.

Иногда я не чувствую, чтобы нога моя касалась земли.

Но пути нам попадаются девчата и парни из села, что гуляли с транзистором и возвращались домой.

– Зоотехник, – кричали они, – зоотехничек со своей телухой пасётся! Га-га-га!

– Ага-а! – неслось по холмам.

Они окружили нас кольцом.

– Ну, поцелуйтеся, а мы поглядим, – и теснят, сужают кольцо.

– А-а-а! – как заорёт Наталка, как толконет здоровую деваху и бежать, я – за ней.

Наталка кричит им на бегу:

– Глаза ваши бесстыжие. Хоть бы своих посрамились!

– Осрамились! – откликается в холмах.

А вот и лес. Тяжела сегодня в лесу свежесть, как слива, лопнувшая от спелости и еле висящая на ветке. Пряность лесная, сладко-ядовитая, грудь перехватывает.

Отвернулся я, слышу, Наталка в ручье плескается. Орёт низким голосом: «Вода холоднющая до чего ж… А-а!.. Смерть, и та наверно теплее!»

Смотрю – она уже в новой сорочке, и расшитой как-то весьма хитро.

– Теперь ты обмойся, – посылает меня Наталка.

А я, помню, подумал: «Зачем это? Пережитки сплошные». Но Наталки не ослушался.

И что же? Так легко мне стало после купания, так хорошо, я почувствовал, что мышцы мои как из бронзы вылиты… Э-эх!

– Это ж Иван Купала. Кто найдет его цвет, тот счастье своё найдёт. Поищем… – зовет Наталка и бежит по лесу. Я тоже бегу и дивлюсь: почему ж не лечу? Сила во мне какая играет – одним прижком до неба бы допрыгнул.

А на небе луна расхозяйничалась. Залила его светом, а свет двойной, один виден, бледно-золотой, другой насквозь чем-то светится. Только чем, не пойму. И щекотно от этого света так, что визжать хочется по-поросячьему.

Догнал я Наталку. Она вся огнём играет. Обнял я ее крепко, прижал, что сил было, и пошел целовать, целовать. Такая она была, что очень хотелось ее целовать – зацеловать, а сколько ни целуй – все мало! И под руками играет, как гладкий бок породистой коровы.

Вдруг горячая-прегорячая, почти кипящая, она стынет, холод от неё, чую, идет такой, будто прикладывают меня к железу в мороз.

Она отошла от меня, замерла, и лунный желтый луч дотронулся до её темени.

Она наливалась лунным светом, как прозрачный сосуд водой, только не солнца, а сверху. Стало светиться чело, лик, шея, грудь, живот, бедра, устье, колени, ступни и даже немного земли под ними. Она стояла матовая и прозрачная, освещенная изнутри, и я видел, как по ее венам и сотням веточек сосудов медленно движется побледневшая кровь. Наталка задрожала, стала задыхаться, хватать ртом воздух, стонать, метаться, но с места не сходила. Грудь её, без того спелая, высокая, стала набухать, подыматься. Я побежал к ней, схватил за талию, до чего ж тонкую, но она закричала, вроде я чайник с кипятком на ее уронил, и сильно толкнула меня.

Внезапно поднялся сильный ветер. Лес завыл, застонал, засвистел, накренился. Сорочка столетняя, бабкина, расшитая, что писанка размалёванная, – стала рваться на груди и сама левая грудь разрываться. Наталка упала без чувств. Я склонился над ней, и волосы дрогнули на голове моей. Из груди рос цветок, красный, аж глаза печет, красный, как раскалённое железо, бросившее красный отсвет на неподвижное лицо Наталки. Я потянул к цветку руку и чуть не обжёг. «А не вырву ли я с цветком Наталкино сердце? – подумалось мне. – Тогда она полюбит меня или умрёт». «Папоротник цветёт там, где зарыт кла-ад!» – послышался мне крик старухи. – Клад? Наталкино сердце – клад? Её любовь? Жизнь? Душа?

Я снова потянулся за цветком. Но тут Наталка открыла глаза, засмеялась без звука, одним ртом, вскинулась – сидит. Цветок подошел ей под самое лицо и алые искры носились в ее огромных, широко раскрытых, даже чуть выпученных чёрных глазах.

Она подхватилась и прыгнула в сторону. Я – за ней. Меня ветром перехватывает. «Наталка», – шепчу, хватаю за талию, узкую её, и руки мои сходятся, а щека опалилась цветком…

Наталка уже из-за дуба мне машет, я – к ней, она уже на ветке качается, я – карабкаться; сучья обламываются, царапают, ветер по лицу хлещет, а ей что? – светится меж кустов…

Бежал я за ней по лесу дремучему, сквозь чащобу продирался непролазную, по болотным кочкам скакал, и все она, как старичок-лесовичок; то исчезнет она, то появится, разве что не в воздухе, поманит и снова нет.

– Наталка-а! – кричу я. Она хохочет одним ртом и рукой машет – приглашает. Наконец ухватил было её сзади за талию (где ж она, талия?), Наталка как повернёт резко, и цветок огненный мне по глазам. Вспыхнул лес, Наталка, ветер заглох… и потемнело.


Очнулся – солнце сияет, птицы кричат – день белый. Ничего не понимаю… Только когда увидел ожоги на руках, вспомнил.

– Наталка… – закричал я.

– … а-а-а-а… – отозвалась эхо.

И я заплакал.

Долго ли плакал, не знаю. А как пришёл в село меня спрашивают:

– Где бабка?

– Не знаю, – говорю.

Исчезла без следа в этот вечер старая.

– Где Наталка?

– Я и расскажи всю правду. Никто не поверил.

Один ты, Серый, веришь мне. Потому как видал её. Зря ли у тебя шерсть по верхам опалена?

Отдали меня под суд. А за что судить – непонятно. Ни улик, ни доказательств. Разве только, что девчата и парни нас в тот вечер вместе видели. И словам моим не верят. Видано ли, чтоб цветок из сердца рос? Отправили меня в сумасшедший дом. Сколько пробыл там – не подсчитывал. Да ведь и за что держать? Зла я не делаю, не буяню, разве что на Ивана Купала «Наталка!» кричу, и всё она мне с цветком в груди мерещится.

В общем, отпустили меня. Вернулся я в Куракино, устроился лесником и живу… Сколько, не знаю. Время учёту не подлежит.

Не каждого Купалу показывается мне Наталка и ношусь я за ней по лесу, по чащам, по болотам, пока не упаду без сил, как тогда…

А борода и голова белые оттого, что выгорели от жара красного цветка из сердца Наталки.

Слышь, Серый?

Или ты уже спишь?

***

Танго командора

Наконец, аист жизни посетил род Турковых-Истоминых и принёс им солнышко ясное – внучку.

Три месяца отроду её решили крестить, и на крестины сошлась вся ближайшая родня – человек двенадцать. Во главе родни стояла бабушка новорожденной – бывшая балерина театра оперы и балета, Елизавета Сергеевна, и дед – почётный и почтенный директор того же театра, на протяжение трех десятилетий его безсменый Зевс-громовержец Варфоломей Елизарович Турков-Изломин, обспечивший всех членов семейства хлебными местами в подвластной ему структуре. Из посторонних на праздник были приглашены два человека: кум, сослуживец Туркова-Истомина-младшего, и кума – коллега его жены-модельерши, то есть крёстные отец и мать, без которых никакие крестины не остоятся.

Варфоломей Елизарович в церковь не поехал по состоянию здоровья. Легко ли, часа два на ногах без отдыха? И он полусидел, вытянув ноги на диване, что-то перелистывал и потягивал безалкогольный напиток. На кухне и вокруг стола суетились родственницы, стол блистал льняной скатертью, хрусталем и фарфором. Центральная полоса на нем заполнялась салатницами и блюдами разных вкусностей. Варфоломей Елизарович привык, что вокруг него всегда вьются, что жизнь его ежедневный праздник, и немного скучал, не предвкушая ничего, выходящего из ряда.

Но вот послышался стук железной двери лифта, оживлённые голоса, и в квартиру ввалила толпа народу, а для городской квартиры, пусть просторной и улучшенной планировки, десяток человек – это уже толпа. Все подходили к Варфоломею Елизаровичу, раскланивались, справлялись о здоровьице, внучку поднесли на благословение. Но когда в гостиную вошла крестная – статная, совсем молодая женщина, сияющая дикой, необузданной молодостью и здоровьем, Варфоломей Елизарович как-то по-особому изогнулся и встал с дивана.

– Наташа! – кликнул он дочку. – Представь.

– Кхы-кхы, – расставила значительное многоточие Наташа, – а это моя кума Элена.

– Эле-е-е-на, – протянул Турков-Изломин, задержав её ручку в своей руке. – Всего одна буковка иная, а какой шарм-с-с-самородок!

Елизавета Сергеевна, видевшая сцену, занервничала, но виду не подала. Впрочем, кто её знал, тот знал и то, что если она не подает виду, то значит, занервничала не на шутку. О, она хорошо знала, что такое прощать дежурныевлюбленности неутомимого дамского угодника Варфоломея Елизаровича. Она сама, вернее, судьба её, была плодом этого дамского угодничества. Страшное оружие – дамское угодничество: поливальный шланг, если оно направлено на тебя, как на цветник, ты распускаешься всеми цветами, и вянешь, если струя его переметнулась на соседнюю клумбу. Конечно, и другим цвесть надо. Но и её цветник нельзя забывать полить! А он забывал. Эта забывчивость превращалась в тиранство. А Елизавета Сергеевна, Лиза Колокольцева, прима балерина столичного театра, пожертвовала для Туркова-Изломина всем: аплодисментами, обожанием поклонников, корзинами цветов в гримёрной, сценой, наконец, молодостью, красотой, балетом!!! Нарожала ему, потёртому ловеласу, детей, он не мог на ней не жениться; впрочем, он сам того искал, какие безумства только ни творил ради того, чтоб она не отталкивала его балетной ножкой, а приковал к пелёнкам, загонял от тазика до кастрюльки и стал засматриваться на дебютанток. О-о-о! Но в последние годы Турков-Изломин сдал, обрюзг, остепенился, к женщинам будто остыл, и Елизавета Сергеевна стала забывать свои терзания. Но сколько волка ни корми, он в лёс, матёрый зверь, смотрит. А вышла из лесу вот такая Элена, и бес в ребро!

Началось застолье.

Все члены семейства выказывали всевозможные знаки почтения Варфоломею Елизаровичу, он принимал их с ворчливым благодушием на грани между небрежностью и безразличием. Но пусть посмел бы кто не выказать этого почтения, ужо узнал бы удар молнии громовержца. Особенно усердствовал в выказывании чувств сын Туркова-Истомина, тоже Турков-Истомин, но уже Сергей Вафоломеевич, крупный розовощекий мужчина с короткой окладистой светло-русой бородой. Он-то и поднял первый тост, конечно, не за виновницу торжества, милого ангела-малютку, а за праотца семейства Варфоломея Елизаровича, ну, и соответственно Елизавету Сергеевну. Второй тост был за малютку, но сколько говорилось о том, что трудами деда ей проложена дорога в будущее, устланная пурпурной дорожкой. А Варфоломей Елизарович всё слушал, да ел, да ещё на Элену поглядывал, впрочем, и пил, не пропуская ни одного тоста, до дна. Век живи, век себя не познаешь. Знал ли он, что и в свои восемь десятков он будет таким же мальчишкой, как когда ещё молоко на губах не обсохло?! Да, твердили о том все классики, о, как на склоне наших лет мы любим,… и любви все возрасты покорны,… но то у них, а вот, оказывается и у него, у Варфоломея Елизаровича! И как бы он узнал о том, не доживи до этих благословенных восьми десятков!

Но тут произошло непоправимое. Сергей Варфоломеевич, украдкой бросавший туманные взгляды на Элену с другого конца стола, поставил пластинку, и под первые аккорды забытого танго пригласил Элену танцевать.

Варфоломей Елизарович чуть не поперхнулся. Как?! Покусился на его добычу? Да как смел?? Да кто таков??! Эдип!!!

Он встал, громыхнув стулом, но грохота за звуками танго никто не услышал. Он пошёл было на перехват дамы, да замер, любуясь ею.

Надо быть всегда одетой так, чтоб удобно и красиво было танцевать. И

Элена была так одета. В лёгкое воздушное платье с широким ремнем на узкой талии. Она была молода, миловидна, прямые разбросанные по спине волосы превращали её раскованность в волю ветра, вздымающего на верёвках простыни, в стрелу птичьего каравана, уплывающего вдаль. Партнёршей в танце она была идеальной – она была водой в реке: куда поворачивало русло, туда плыла и она, а возникали камни и пороги – она бурно неслась по ним, пенилась и клокотала.

Варфоломей Елизарович опрокинул в горло стопку водки, поставил пластинку сначала и подошёл к танцующим. Больно сжал сына за плечо, тот возмущённо обернулся, но увидев Туркова-Изломина-старшего, тесто, из которого сам вылеплен, потупился и отступил. Удивлённо взметнулись брови Элены. В следующее мгновенье её уже увлекла за собой лавина по имени Варфоломей Елизарович Турков-Изломин.

Гостиная дочери для городской квартиры была большая, да для танго маленькая. Танго любит бальные залы и танцплощадки. Турков-Изломин, однако, был партнёром опытным и ловким, он вёл Элену в обход стульев, старинных этажерок и торшера, не задевая их; наоборот, стулья и тумбочки будто участвовали в рисунке танца. У дивана Турков-Изломин сделал даме поворот с выпадом и поймал её налету, у самых подушек дивана, опустил свою голову в прорез ее платья, а она запрокинула свою через его локоть, доставая волосами подушки. Затем молниеносный взлёт точно в такт музыке – и опять ломаный узор шагов в реликтовом лесу мебели.

Но как же была коротка пластинка! Танго заканчивалось, а Турков-Изломин уже стоял на посту перед проигрывателем – о, это ретро 60-ых, да разве молодость бывает ретро! – и заводил музыку сначала, снова и снова похищая Элену в заколдованное русло своего танца-обряда. Сергей Варфоломеевич стоял у окна и злорадно посасывал синий напиток.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное