Маргарита Минина.

Марго и демиург. Роман



скачать книгу бесплатно

При этих его словах я (и не одна я) покраснела, ибо как раз тогда с увлечением читала именно Одинцову.

– У нас, конечно, демократия, но помните, ребята, что несколько лет плохого чтения, и вы превратитесь навсегда в духовных калек. А это не-из-ле-чи-мо! Единственным противоядием этому являются школьные уроки литературы. Если, конечно, повезло с учителем. Вам – повезло! – тут АМ широко улыбнулся. – Поднимите руки, кто читал Лескова? (поднялось 2—3 руки) А Салтыкова-Щедрина? Только не сказки, хотя это тоже отличная штука, а скажем «Историю одного города?» (тут руку поднял только Лешка Круглов). А Бабеля? Платонова? (ни одной руки).

Мы были смущены нашей неразвитостью и духовной инвалидностью. Но тут АМ нас ободрил:

– Не читали? И прекрасно! Значит, вам можно только позавидовать. Я, например, завидую – вам еще только предстоит – впервые! – это прочесть. Вас ждет огромное счастье, ребята! Вообще, в мире написаны миллионы книг. Но тех, без которых человеку никак нельзя обойтись, не так уж много. Наверное, не больше пятисот. Всего пятьсот! И вот добрую часть из них вы с божьей (и моей) помощью прочтете года за два – за три.

Он говорил увлеченно, и глаза его при этом сверкали. Мы слушали, как зачарованные. С нами так никто и никогда не говорил о книгах. Только ехидная Элька, с которой мы, ясное дело, то и дело шушукались, обмениваясь впечатлениями, спросила: «Марго, а он часом не маньяк?» Я в ответ на нее шикнула.

Между тем, АМ продолжал упоенно токовать, как измученный страстью тетерев:

– Литература, вы потом поймете, хотя сейчас мне не поверите, – самый важный предмет в школе! Я это говорю вовсе не потому, что являюсь его фанатом. Просто это объективная истина. И хорошая новость состоит в том, что я обещаю сделать вам самый драгоценный подарок, на который только способен учитель – я научу вас читать НАСТОЯЩУЮ литературу. Не просто читать, но и разбираться в ней, понимать ее. В общем, любить это дело. Да-с, обещаю.

Мы условились, что на уроках литературы будем проходить школьную программу. Только не так, как водится, когда школа навеки отбивает у своих воспитанников всякую охоту к чтению таких книг, как «Мертвые души» или «Война и мир», а совсем даже наоборот. А по субботам после окончания уроков у нас будет факультатив по литературе, но уже не по программе. И на этих факультативах мы будем читать и обсуждать все самое интересное, что в школьную программу не вошло.

– Да, и вот еще что, – сказал АМ, подытоживая свою речь. – Есть еще одна новость. По-моему, тоже хорошая. Мы тут еще с одним «новеньким» вашим учителем подумываем, а не организовать ли нам школьный театр? Чтобы немного порастрясти ваши мозги и чувства.

– Театр?! – закричали мы радостно. – Вот здорово! А что за пьесы мы будем ставить? А как вы вдвоем будете работать? Ведь режиссер обычно «одинокий волк»?

– Как-как? Как Станиславский и Немирович-Данченко. Может, мы еще не вполне достигли их уровня. Но ведь и вы тоже не МХАТ, не так ли? Кстати, ребята, подумайте на досуге, как мы назовем наш театр?

– Может, «Шхат» – школьный художественный театр? – предложил кто-то.

Всем очень понравилось.

Только Лешка Круглов сказал: «А, может, назовем его «Нечайка»? Не все сразу поняли, откуда он взял это название, но АМ весело зыркнул на него глазами, улыбнулся и сказал:

– Да, пожалуй, так еще лучше. Пусть будет «Нечайка».

***

Как только раздался звонок на урок, в класс вошел еще один новенький учитель и второй режиссер (так мы его потом не вполне справедливо называли – второй режиссер), ибо по расписанию в этот день после литературы следовала история. Первой моей мыслью было: «Да это же вылитый Пьер Безухов!». Историк был довольно тучным и одышливым. При этом выше и как-то массивнее словесника, шире в плечах. И уже начинал лысеть. В качестве компенсации он носил рыжеватую и довольно чахлую бородку. Зато усы у него были на редкость пышные. Улыбался он немного растерянной улыбкой. И, конечно, как и положено Пьеру Безухову, носил очки. Причем очки с толстыми и выпуклыми стеклами. Сквозь них его глаза казались большими и выпученными. Так что наш Пьер больше походил на какую-то глубоководную рыбу, что выглядело, вообще-то, не слишком приятно.

Он казался гораздо старше АМ, который рядом с ним гляделся совсем юношей. Хотя разница в возрасте между ними составляла, как мы вскоре выяснили, не более пяти лет.

Историк назвал свое имя, и весь класс буквально покатился от хохота. Его звали Кандидом. «Кандид Анатольевич», – именно так он представился и, похоже, был несколько озадачен столь дружным весельем:

– И что же такого смешного вы нашли в моем имени? – спросил историк чуть писклявым тенорком, который не очень-то вязался с его внушительной фигурой.

– Ну, как же, – сквозь не стихающий хохот, пытались объяснить мы. – На предыдущем уроке появился один новенький по имени Амбруаз. А теперь еще один новенький: вы – Кандид… Анатольевич. Разве не смешно?

– Да, действительно забавно, – на лице историка после этих наших объяснений внезапно проступила совершенно обезоруживающая улыбка, тут же скрасившая в наших глазах некоторые дефекты его внешности.

– Кстати, вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что мы с Амбруазом Михайловичем – старые друзья. И, если вы хотите, я угадаю, с какими словами он к вам обратился?

– Конечно, хотим, – радостно загудели мы.

Кандид Анатольевич (а далее – КА) несколько мгновений стоял неподвижно, как бы задумавшись, а потом вдруг заговорил: «Вы, конечно, не поверите, но литература является самым важным предметом школьной программы. И если вы хотите вырасти интеллигентными людьми, то… и так далее…». Дело даже не в том, что он слово в слово воспроизвел фразы, обращенные к нам словесником. Куда больше нас поразило, что его голос и интонации вдруг стали в точности такими же, как у АМ. Но самое удивительное состояло в том, что и чисто внешне он преобразился настолько, что лицом и фигурой каким-то образом стал похож на своего приятеля. Это преображение было столь неожиданным, что почти граничило с чудом. Класс просто лег. А потом разразился аплодисментами.

КА развел руки, как бы раскланиваясь перед благодарными зрителями, а потом добавил уже своим обычным тенорком, диссонирующим с его обликом:

– Вот и я начну так же. Только заменю слово литература на историю. – Тут КА снова рассмеялся, да так заразительно, что еще больше нас к себе расположил.

– А про Кандида, кажется, Вольтер написал? – спросил кто-то.

– Да, Вольтер. Из него я, можно сказать, появился. Кстати, значение этого имени таково: чистый, искренний, простодушный. И оно мне идеально подходит. Я ведь тоже искренний и… простодушный. Иногда даже слишком, – добавил историк как бы про себя.

На большой перемене состоялся импровизированный слет девчонок. Мы единодушно постановили, что хотя словесник будет посимпатичнее, но историк тоже вполне ничего.

А когда начался школьный театр, выяснилось, что Пьер (так мы его называли промеж себя, а иногда, забывшись, и при нем) по завиральности режиссерских идей, если и не превосходил АМ, то ничуть ему не уступал. Тогда он понравился нам еще больше. Но про театр – отдельная история.

***

Так прошел первый день моего 10-го класса. А уже через месяц наш директор школы в шутку говорил: «Если вы видите толпу учеников из 10 „В“, и они о чем-то галдят, то можете быть уверены, что в самом центре обнаружите Амбруаза Михайлыча».

И это было именно так. Нам повезло больше других. АМ оказался еще и нашим классным руководителем. В общем, за несколько недель новый учитель превратился в безусловного кумира, несмотря на то, что мы по-прежнему получали минусовые отметки по русскому. Все девчонки были в него влюблены. Да и мальчишки в своей увлеченности от них не отставали, а, может быть, и превосходили. Когда он нам рекомендовал прочесть ту или иную книжку, уже на следующий день в руках у половины класса появлялась именно она. Мы все уши прожужжали нашим родителям. Ах, какой у нас учитель! Ах, какой у нас «классный» классный. Не учитель, а мечта! Можно сказать, старший брат. Так мы его и воспринимали.

Родители, конечно, подивились и посмеялись столь странным именам новых учителей, но, в общем, были в восторге – наконец-то, их чадам стало в школе интересно. И, главное, они начали читать. И помногу. Причем, что особенно важно, – читают не чепуху какую-нибудь, а действительно хорошие книги. Кстати, АМ, как классный руководитель, постепенно познакомился со всеми нашими родителями. И, конечно, всех их обаял.

Словом, все начиналось как нельзя лучше.

***

На первый субботний факультатив АМ заглянуло только человек десять. Но уже на третий или четвертый раз стала приходить, можно сказать, вся школа. Постоянно бывали ребята из параллельных классов, старшеклассники, а иногда даже появлялись двое или трое его бывших учеников, ныне уже студентов, которые казались нам совсем взрослыми, хотя им было лет по двадцать, не более.

АМ обычно читал вслух какой-нибудь рассказ, а потом мы его обсуждали. Если же текст был слишком длинным, АМ сообщал, что в следующую субботу мы будем говорить о нем, и предлагал прочесть самостоятельно. На самом первом факультативе он познакомил нас со своим любимым Бабелем. Как сейчас помню, это был рассказ «История одной лошади». Своей яркостью и живописностью он просто ослепил всех. Так что мы тут же бросились на поиски этого Бабеля. Кто раздобыл его в родительском шкафу, а кто и просто в интернете. Уже через несколько дней мы щеголяли по любому поводу самыми запомнившимися и, разумеется, самыми «затасканными» цитатами из него. Например, «Беня говорит мало, но он говорит смачно» или «Холоднокровней, Маня, вы не на работе».

Потом последовал удивительно смешной (и безумно грустный, как заметил АМ, хотя этой грусти мы тогда еще не почувствовали) рассказ Зощенко. На первых факультативах мы робели и отмалчивались, боясь при всех сморозить глупость, но АМ сумел создать на этих посиделках атмосферу настолько «поощрительную», что постепенно мы раскрепостились и стали тянуть руки, желая вставить свои две копейки. Поначалу солировали, в основном, мальчишки из числа записных краснобаев, тут же почувствовавшие возможность выпендриться. Особенно блистал Лешка Круглов, выступавший на каждом факультативе со своим «особым мнением» раз по пять. Девчонки по своему обыкновению предпочитали молчать в тряпочку. Все, кроме Ленки Павловой. Я даже ощутила укол зависти, слушая, как складно и умно она говорит. В конце концов, решилась и я что-то пискнуть. Разумеется, заикаясь и краснея при этом.

На третьем факультативе мы должны были обсуждать рассказ Владимира Набокова «Весна в Фиальте». Я этого писателя не читала, хотя имя слышала, конечно. Рассказ привел меня в восторг. Впрочем, сказать, что я была восхищена, значит – ничего не сказать. Этот коротенький текст вызвал в моей неразвитой, но тогда еще гибкой душе целое море совсем новых и необычных чувств. Я перечитала его несколько раз и запомнила чуть ли не наизусть. А когда в самом начале обсуждения Лешка Круглов презрительно заявил, что «рассказ ни о чем», я почувствовала, будто мне нанесли личную обиду. Потом выступило еще несколько дебилов, которые тоже сказали, что, в общем, рассказ пустой, хотя, конечно, написан неплохо.

Тут я не выдержала и выкрикнула: «Как вы не понимаете? Там же важно не что, а как!» И увидела, что АМ одобрительно на меня посмотрел. Не скрою, при этом его взгляде я ощутила прилив гордости. А АМ подхватил: «Вот именно. Абсолютно точное замечание. У Набокова „как?“ куда важнее, чем „что?“. В этом он, пожалуй, непревзойденный мастер. Там ведь ничего, собственно, не говорится прямо ни об отношениях, ни о самой героине – только словечки, произнесенные скороговоркой, только жесты, только мгновенно сменяющиеся гримаски, полуулыбки. И это все. Но она вдруг становится настолько живой и зримой, что никакими прямыми описаниями такого эффекта добиться невозможно. Вообще, ребятки, обращайте внимание на то, КАК сделано. Ибо в нем-то и заключается самая суть и тайна искусства. Больше полагайтесь не на мозги, а на непосредственные чувства. И тогда вам предстоит множество открытий чудных, как говаривал „наше все“. И это касается не только Набокова, но и, вообще, большой литературы».

Обсуждение шло бурно и вскоре соскользнуло на личность и биографию самого Набокова. И тут неизбежно всплыло название «Лолита».

– А что «Лолита»? – сказал кто-то. – Обыкновенная порнуха.

– Примерно то же самое писали о «Лолите» возмущенные критики и читатели-ханжи, когда роман только появился, – невозмутимо возразил АМ. – Кстати, его именно по этой причине отказались печатать в США и в Англии. Только задрипанное французское издательство решилось на публикацию. И разразился огромный скандал. На Набокова даже было подано несколько исков в суд. Можете не сомневаться, его бы непременно посадили, но, на его счастье, на следующий день после выхода «Лолиты» он проснулся знаменитым. А «Лолита» стала главным бестселлером года, если не десятилетия. Но за ним с тех пор тянулся скандальный шлейф. Поэтому-то он так и не получил Нобелевку. Да и до сих пор немало читателей все еще числят этот роман по разряду порнографических. А роман, безусловно, великий, хотя и… э-э, соблазнительный… для неокрепших душ. Так что я уподоблюсь тем самым ханжам и ответственно заявлю вам, судари мои и, особливо, сударыни, что вам его читать, пожалуй, преждевременно. Годика через два-три. Никак не раньше. И учтите, что это вовсе не моя рекомендация, а приказ. А то меня еще с работы выгонят за пропаганду порнографии. Так что намотайте это себе на ус, а дамы – на локоны.

***

Нетрудно догадаться, как я поступила (как позже выяснилось – не я одна) после этих слов АМ. Конечно же, вернувшись домой после факультатива, первым делом бросилась к книжному шкафу, где стоял Набоков, отыскала «Лолиту» и, даже не перекусив, стала с жадностью ее читать.

Я читала, не отрываясь, несколько часов. К счастью, родителей дома не было. Уже совсем стемнело, когда позвонила мама и сказала, что они вернутся из гостей через полчаса. Тогда я аккуратно поставила книжку на место, а про себя решила, что лучше найду ее потом в интернете, а из шкафа доставать не буду, подальше от греха. Потому что не могли же родители увидеть, что читает их дочь? Я бы, наверное, умерла со стыда.

Кстати, чем дольше я читала, тем больше внутренне соглашалась вовсе не с АМ, а с его оппонентами. Конечно же, это была порнуха. Да к тому же педофильская. И хотя она была волшебно написана, но от этого становилась как бы еще порнографичнее.

Впрочем, это никак не отвратило меня от дальнейшего чтения «Лолиты». В воскресенье родители снова куда-то ускакали, а я едва дождалась их ухода и прилипла к компьютеру, стараясь прочесть побольше за те несколько часов, пока они не вернутся домой. Я глотала за страницей страницу. Разумеется, я идентифицировала себя с Лолитой. Хотя она по книжке была на три года меня моложе, но зато несравнимо развитее в сексуальной сфере. Я, конечно, кое-что «про это» уже читала. Не без любопытства, но и не без отвращения… Помню, что довольно сильное впечатление на меня произвели «Опасные связи» Шадерло де Лакло. И некоторые страницы в «Отце Сергии».

Да, еще буквально за несколько месяцев до этого одна из одноклассниц показывала девчонкам грязный рассказ про баню, чьим автором якобы был Алексей Толстой. И зачитывала его вслух в свободном от занятий классе, подперев дверь шваброй, чтобы мальчишки ненароком не вошли и не увидели, чем мы там занимаемся. Девчонки, слушая чтицу, нервно хихикали и потели. И их лица при этом пылали. Я же через пару страниц демонстративно ушла, презрительно фыркнув, настолько мне претила эта порнография. И точно так же я отказывалась смотреть на фотографии, которые порой приносили мальчишки и показывали их краснеющим и прыскающим девчонкам из-под полы. Кстати, и в интернете я никогда до той поры не искала «специальных» сайтов. Хотите верьте – хотите нет!

***

Но и сейчас, спустя 11 лет, когда мой «культурный багаж» весьма расширился, благодаря куда более откровенным книжкам и фильмам, могу смело сказать, что ни один текст и ни один, так сказать, видеоряд «про это» не заводили меня так сильно, как «Лолита». Дочитала я ее в три приема. В тот день тоже пришлось спешно закрыть компьютер из-за появления родителей. Но я так была возбуждена, что долго не могла заснуть и все представляла себе первую ночь Гумберта Гумберта и Лолиты в гостиничном номере. И даже стала трогать себя в тех местах, где у нормальных женщин, говорят, расположены самые чувствительные точки. При этом воображала, что это не я себя трогаю, а, стыдно сказать, ни кто иной, как АМ. Да, я испытывала приятные ощущения – что-то вроде истомы, и одновременно презирала себя за свою неспособность совладать с «животными инстинктами». Разумеется, это не привело ни к чему, да я и не знала, каким это что-то должно быть.

Но в ту же ночь мне приснился первый в моей жизни эротический сон. И в этом сне было всё, включая до этого ни разу не испытанный мною оргазм. Я, понятно, проснулась потрясенная и еще с четверть часа не могла понять – было ли то во сне или наяву. Но самым большим потрясением оказались вовсе не испытанные мною и ранее неведомые ощущения, а тот, кто столь сокрушительно (и упоительно, чего уж там) овладел мною в этом сне. И, как ни странно, это был вовсе не АМ, как можно было бы ожидать. Нет, еще страшнее и желаннее. Это был мой отец, мой дорогой папа, которого во сне я вожделела, как женщина. Ну, не ужас ли?

***

После прочтения набоковской книги я непрестанно задавала себе вопрос: «Нимфетка ли я?» Честно говоря, мне очень хотелось ею быть. Но так ли это? У моих родителей в спальне в рамочке висел фотопортрет любимой дочери в полный рост, запечатленной, когда мне было чуть больше одиннадцати лет. Я долго и придирчиво всматривалась в него, надеясь обнаружить сходство с нимфетками, которых так проникновенно воспевал этот педофил Набоков. Да, ладненькая, довольно длинненькая и по-мальчишески еще угловатая фигурка. Узкие бедра тесно обтянуты закатанными до колен и потрепанными джинсами. Под просторной клетчатой рубашкой никаких вздутий в области груди еще не просматривалось (хотя они уже были, и я помню, как стеснялась того, что папа их увидит). Из-под тоже закатанных выше локтей рукавов торчали загорелые (мы как раз тогда отдыхали в Коктебеле) и тонкие руки («изящной лепки», как выражались в старомодных романах), нежно прижимающие к животу моего любимого мишку. Он тоже будто позировал, вглядываясь своими черными бусинками в объектив.

Сходство с мальчишкой еще более подчеркивалось короткой стрижкой. Шея (предмет моей особой гордости) тонкая и тоже длинная: «Смотри, мама, какая у меня лебединая шея!». На лице выражение наивно-восторженного любопытства, мол, что там будет дальше, через несколько лет? Какое невероятное счастье меня поджидает? Ничего, кроме пока еще туманного, но совершенно полного счастья я себе и не мыслила. Вот это предчувствие и озаряло мое тогдашнее лицо. И, конечно же, внимание на фото сразу притягивали глаза. Их уголки были чуть приподняты, что создавало впечатление едва уловимой раскосости, как у японок, но сами глаза, опушенные густыми и нарядными ресницами, были большими и широко распахнутыми. В точности, как у мамы. С той же как бы раскосинкой. Только у меня они были карего цвета. А у нее – ярко-зеленые, что всегда в детстве служило поводом для моей зависти. Волосы на фото выглядели темными, но на самом деле они чуть отливали в медь.

Родители очень любили эту фотографию, не случайно именно она была помещена в рамочку. «Смотри, отец, какая девка у нас растет! – говорила мама, когда думала, что я ее не слышу. – Красавица-а!». – «Да уж, – как бы ворчливо, но с явной гордостью в голосе, отвечал папа. И добавлял: – Просто вылитая ты! Но, тем более, за ней нужен глаз да глаз, хм-м…»

Словом, если верить Набокову, то на фото я выглядела, как мечта педофила. Что ж, очень даже похоже, что была, а, может быть, и остаюсь нимфеткой. Хотя, конечно, 16 годков – это для нимфетки уже преклонный возраст.

***

Я и вправду была очень похожа на мать – те же тонкие черты лица, те же темные изогнутые брови, тот же небольшой и слегка вздернутый носик, который придавал лицу впечатление какой-то веселой задорности. Только мне казалось, что я ей по всем параметрам уступаю. Да, все похоже, но все ж таки чуть поплоше. Чуть меньше изящества, грации, да и аристократизма тоже. Не говоря уж о цвете глаз – «любовь моя, цвет зеленый!». Когда я впервые прочла это волшебное стихотворение, то была уверена, что оно – о глазах моей мамы. Своими сомнениями и опасениями по поводу моей заурядной внешности я делилась с ней. Она нежно обнимала меня и говорила: «Ну что за глупышка! Ты уже сейчас в сто раз лучше и красивее меня. А когда подрастешь – будешь в тысячу раз лучше!» Но я ей не очень-то верила, хотя и страшно хотела. Потому что, честно сказать, я в жизни не встречала более красивой, правильнее сказать, прекрасной женщины, чем моя мама.

Даже сейчас, когда она уже казалась мне почти старухой (как-никак, когда я пошла в 10 класс ей было аж 38 лет) разве что «со следами былой красоты», как пишут в тех же вековой давности романах. Но теперь-то, в свои нынешние 27, я понимаю, что и в том возрасте она была ослепительна. И ни один мужчина, полагаю, пройти мимо нее равнодушно не мог. А уж о том, какой она была до моего рождения, – и говорить нечего.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное