Максим Городничев.

Помутнение



скачать книгу бесплатно

Предисловие


В Европе XII века становится обычным для церкви делом расправляться с идеологическими противниками насильственными средствами. Казни совершаются над наиболее опасными оппозиционерами и еще не носят всеобщего характера. Однако бессилие клира справиться с растущим антицерковным и антифеодальным движением породило идею физического истребления еретиков.

В 1216 г. Папа Гонорий III учредил нищенствующий орден проповедников во главе с испанским монахом Домиником де Гусманом, отличавшимся слепой преданностью папскому престолу. Члены ордена посвятили себя выявлению и разоблачению еретиков, и защите канонической церкви от их критики.

Аскетизм и железная дисциплина быстро превратили доминиканцев в ударную силу католической веры. Они могли жить среди отступников, притворяться единомышленниками, если это было в интересах духовенства. Подобные меры способствовали спасению церкви от развала, угрожающего ей из-за политики многих королевских дворов, стремившихся освободиться от давления клира, и ересей, развивающих идею плебейской революции.

Постепенно орден перестраивался в карающую машину, в итоге получив название «инквизиционный» (расследующий).

В середине XIV века католическая Европа была покрыта сетью инквизиционных трибуналов. Еретики жили словно на вулкане, который в любое время мог начать извержение и поглотить их. Ибо в глазах людей инквизиция, созданная для искоренения крамолы не средствами убеждения, а средствами

уничтожения, была всемогущей и вездесущей.

«Задача инквизиции, – писал французский инквизитор XIV века Бернар Ги, – истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики, еретики не могут быть уничтожены, если не будут уничтожены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники».

Инквизиторов облекли неограниченной властью. Согласно каноническому праву, всякому препятствующему деятельности сотрудников трибунала и подстрекающему к этому других, грозило отлучение от церкви, с последующим сожжением.

В Евангелии от Иоанна Христос говорит сомневающимся: «Кто не пребудет во мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; и такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают». Этот пассаж был в особенности дорог инквизиторам, ибо оправдывал использование костров.

Во времена, когда инквизиция расползалась по Европе, поиск еретиков не представлял большого труда – те открыто выступали против официальной догмы. Однако после массовых казней и кровавых расправ над последователями еретических учений на севере Франции, в Италии и священных землях Римской империи еретики вынуждены были скрывать подлинные убеждения и даже соблюдать католические обряды. Это усложнило работу инквизиторов в обнаружении врагов клира под личиной правоверных католиков. Но с течением времени сотрудники трибуналов приобрели сыскные навыки и опыт по выявлению отступников, изучили способы укрывания последними своей деятельности от бдительного ока церковных преследователей.

Инквизицию, помимо еретиков, волновала проблема ведовства и магии.

Ведьмы и колдуны, – утверждали воины Христа, – принадлежат к «синагоге» сатаны. Средневековая охота на ведьм вошла в историю, в немалой степени благодаря тому, что в 1486 году два великих инквизитора, Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, написали знаменитое руководство по борьбе с колдовством – «Молот ведьм».

Это основной и самый зловещий из всех трудов по демонологии, вплоть до XVIII века объединявший древние легенды о черной магии с церковной догмой о ереси и открывавший двери потоку инквизиторских проповедей так широко, насколько это мог сделать печатный труд.

В столь мрачные времена разворачивается действие рассказа. Однако важно заметить, что перед читателем открывается не средневековье как таковое. Это альтернативная история XV века или, еще более точно, сон-бред о средневековье героя-наркомана, проживающего в параллельной реальности другую жизнь, сотканную из оживших цитат религиозных книг, которые он читал, постеров из эротических журналов, кадров из кинофильмов. Лексика, поведение, сознание главного персонажа изобличают современного человека, попавшего в иную социально-культурную среду. Причем наркотическое опьянение понимается не только в буквальном смысле, но возводится в тексте на уровень метафоры бытия: «на игле – на игре». И сами границы между прошлым, настоящим и будущим, между реальностью и сном условны. Именно поэтому в произведении используется множество реминисценций из шедевров мировой литературы, анахронизмов, стриптиз-баров, LSD-пилюль и шприцев. Это нуар, погруженный в средневековую атмосферу, где каждая строчка, каждое имя хранит тайные смыслы и подтексты, это постмодернистский наркотический транс, необычный симбиоз исторического и готического романа, триллера, философского трактата.


Часть 1: Праздник жизни


Пролог


На столе лежала недописанная книга, но диацетилморфин не обратил на нее внимания. Он по запаху нашел вену – кровь расцвела в шприце, как суданская роза, игла затолкнула наркотик под кожу. Инъекция мгновенно покрыла место укола зеленоватой плесенью, тонкими прожилками расползшейся вдоль предплечья. В таком состоянии я жил в различных степенях прозрачности. Мое тело, по мере того как загорались наркотические каналы, начинало отрывисто и возбужденно пульсировать – чудовище дотянулось до нейронов по засоренным холестерином проводам.

Монстр был фантомом, швырнувшим мою нагую душу в глубокий зев химии. Существо нельзя назвать демоном, к религии оно не имело отношения. Скорее, тварь обитала в паре лишних капель диэтиламид-лизергиновой кислоты. Паразит оказался разумным и обожал насилие. Две пляшущие красные точки, словно искорки над костром, впивающиеся в сетчатку глаз и проникающие внутрь.

Существо напоминало создателя сети ловца снов. Оно словно инкарнация паука-ткача, опутавшего паутиной маршруты моих мыслей. Паук сначала был слаб, но быстро подпитывался сопротивлением воли. Тем не менее, мне удалось прорыть длинную штольню, уходящую глубоко в черноту подсознания. Я создал там потайную комнату, в которой запер остатки личности.

Сознание, словно отчаянный беглец, лавируя среди синапсов, закрылось в комнате, а паук вычислил его и пытался повернуть ключ, чтобы, открыв дверь, схватить жертву и препарировать ее.

Поначалу у монстра не получалось, но потом ключ понемногу подался. Меня охватила паника, пришлось удвоить усилия, чтобы удержать его в прежнем положении. Еще горела красная лампочка, но ключ упорно поворачивался по часовой стрелке, движимый гипнотическим усилием. На мгновение красный огонек погас, а зеленый загорелся. В голове возникло гудение, затем снова вспыхнул красный свет. Ощущение чужеродности отступило, защита выдержала, и паук ушел пустой. Но позже он пришел снова, голодный и лютый, не оставляющий от эктоплазмы камня на камне, проводя лоботомию, стирая личность, съедая те принципы, что десятилетиями копились в моем эго… А потом я увидел книгу и начал мучительный путь по строчкам.

Писатель может рассказать лишь о том, что непосредственно воздействует на его чувства, когда он пишет. В данном случае, главный раздражитель – книга. Я всего лишь копировальная установка, наркотик делает основную работу. Поскольку моим пальцам, подобно кардиологическим щупам, удается напрямую регистрировать особо разрушительные всплески нейромедиаторного процесса, то не исключено, что я преследую единственную цель – творить, чтобы не впасть в лабиринт ступора, в котором разуму суждено потерпеть крушение и затеряться навсегда.

К чему бумагомарание, переносящее людей из одной реальности в другую? Я решил не сдаваться и не проводить следующие два-три часа в приемной у смерти. И вот повествование покидает страницы, рассыпаясь на множество воспоминаний, оживших цитат из готических книг и параноидальных измышлений бывшего монаха…


***


Сложная сеть подземных переходов заброшенной шахты в окрестностях Парижа походила на бесконечный лабиринт. Стены его подавляли волю своей громадой, а поросшие мхом и плесенью своды на века пропитались смрадом разложений, гнили и сырости. Темнота штольни, открывая беззубую пасть, вбирала в себя и звуки, и запахи, и, казалось, никакой свет не сможет пробить вязкую мглу подземелья.

Столь мрачный застенок, чуждый всему живому и ютивший в чреве лишь аспидов и прочую хладнокровную мерзость, поглотил новую душу. Душа эта изнемогала от вечной травли безжалостных преследователей и с благодарностью приняла суровую обитель. Беглянка спала на камнях, но хрупкое тело уже не чувствовало боли, а разум, разочарованный и вместе с тем обладающий страшным знанием целой династии ведьм, преисполнялся желчью. Ночь за ночью она проводила в своем храме, выплевывая мистические формулы, плетя пальцами замысловатые невидимые паутины, с каждым движением оттачивая мастерство. И даже змеи, чувствуя неладное, ядовито шипели и уползали, лавируя среди камней, в непроглядную даль.

Паутина отчаяния, окутавшая это место и сгустившая вокруг себя мрак, не могла остаться незамеченной. По городу разнеслись слухи, будто там, куда давно не забредала гильдия проповедников, происходит чертовщина. Суеверный ужас объял сердца и умы крестьян. Матери вскакивали по ночам с постели, боясь за своих детей, им чудились грозные звуки набата, преследовал запах скверны, и все окончательно перемешалось в голове от проповедей священников.


***


Меня зовут Альтаир, и я единственный в городе профессиональный охотник на всякого рода нечисть, не состоящий официально ни в одном из инквизиторских культов. Хотя за моей спиной и сосредоточена вся мощь племени христовых проповедников.

Обитатель катакомб, по россказням суеверных монахов и местных жителей, являлся порождением дьявольских сил. Если это – правда, необходимо вырезать очередную опухоль на гигантском теле Парижа.

Дождавшись ночи, когда луна полностью раскрывает мертвенно бледное око, и темные силы выходят на поверхность, я отправился к шахтам, надеясь встретить хозяина «паутины».

В тот вечер в моем сердце зарождалась дрожь, непонятный холод проникал в тело, несмотря на летнее пекло. Душа наполнялась предчувствием чего-то неминуемого, рокового. В пути руки судорожно ощупывали заплечный мешок, проверяя, все ли на месте, не упустил ли чего важного? Две сухие палочки, мои постоянные спутницы, идеально притерты друг к другу. Готов был хворост, готов мох, высохший, ломкий, жаждущий с благодарностью принять любую, самую малую искру. Черный плащ трепыхался на ветру, легкий, как тополиный пух, позволяющий укрыться в ночи от наблюдателей. Сапоги из телячьей кожи делали поступь бесшумной.

За спиной молчали исполинские сосны, в тяжелой броне до самой земли. Нижние их ветви подрагивали, как черные руки; гнилой зеленый мох свисал со стволов неопрятными лохмотьями. Молчал туман, стекающий по склону в долину, молчали горы. Та, что поближе – зеленая, дальняя – серая, словно небо. Я передвигался бесшумно, стремительно приближаясь к цели.

Порыв ветра ударил в лицо. Когда напор стих, я на бегу увидел выплывающие из темноты копи. От приземистого спуска в лабиринт, наполовину скрытого туманом, тянуло запахом серы. Я был на месте. Несколько раз с шумом вдохнул воздух, очищая разум, огляделся вокруг и взялся за работу.

Ритуальный огонь рождается только так – трением дерева о дерево. Сизый дым поднимется до неба, обволакивая саму жизнь, вбирая в себя и мою душу, и тогда даже демон не сможет разглядеть меня в его густых клубах. Потом огонь прогорит, и надо будет до утра сторожить остывающие угли, чтобы зло не явилось…

Впрочем, оно может прийти и теперь. Теперь, когда я за работой и беззащитен, оно уже почуяло угрозу, исходящую от моих рук, и, возможно, нервно принюхивается, водя носом из стороны в сторону, ловя ветерки, дуновения, запахи. А может, нечто уже спешит сюда…

Вдруг тяжелую мысль прервал отчетливый звук. Где-то вдалеке, на постоялом дворе, завыла собака. Долгий, жалобный и тягучий вой, словно в агонии ужаса. Ее поддержала другая собака, потом еще одна и еще. От этой ночной какофонии у меня перехватило дух, кровь отошла от лица, но тут же вновь в него ударила.

Я оглянулся – и удвоил усилия. Наконец-то, сладостный запах дыма. Быстро произнесенная ритуальная фраза, щепотка серы и пепла – вот оно, священное пламя! Я поднялся и подбросил хвороста. Огонь затрещал, разгораясь, выгоняя наружу синие узловатые клубы. Рано утром я зашью в мешочек черный уголек, символизирующий сожженное тело грешницы, повешу на шею, и, получив защиту, спущусь в штольню.

По телу прокатилась дрожь. Показалось, что искры, высыпающиеся в темно-серое небо, летят не так.

Здесь? Есть кто-то? Или померещилось?..

Я до боли в глазах оглядывал темнеющую гору, и дальние склоны, и ближние стволы; искры сыпались теперь как надо. Значит, померещилось.

Я уселся снова и сцепил пальцы на рукояти мясницкого ножа. Мох горел, рождая гибкие оранжевые языки, вылизывающие небо. Казалось, мир вокруг чернеет, не в силах соперничать в красках со священным огнем. В глазах моих плясали желтые круги, и не существовало ничего, кроме обволакивающего, дающего силу света. Я опустил веки, и огненно-желтое сияние сменилось ярко-красным.

Где-то ухал филин, возились под корнями мыши. Я смотрел на красный круг, горящий на внутренней поверхности век, и видел, как среди пламени гуляют ажурные тени.

Забывшись, я протянул к костру руки, все в трещинках и царапинах, и всмотрелся в силуэт входа в подземный чертог. Шахта, скрывавшая запутанные подземные лабиринты и брошенные забои, вздымавшая из недр трубу дымохода, казалась злобным ненасытным зверем.

Вдруг вдалеке, из-за холмов, по обе стороны от меня, раздался вой, громкий и пронзительный, на этот раз уже вой волков. В носу защекотало, точно перед бурей. Внутренний голос зазвучал в голове набатом Собора Парижской Богоматери, заставляя шептать заученные наизусть строки из Апокалипсиса:


«И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный

дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь

диадем. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их

на землю. Горе живущим на земле и на море! Потому что к вам

сошел дьявол в сильной ярости, зная, что немного ему остается

времени».


Вой смолк. Затем поднялся снова, уже ближе. Металлический отблеск скользнул по лезвию ножа. Я смотрел в огонь, и мне казалось, что горы и лес смотрят в пламя тоже. Что и горы, и лес вздрагивают, удивляясь моей смелости – давным-давно никто не зажигал здесь ритуального огня, одна искра которого может дотла испепелить нечисть…

Ветер переменил направление.

Я по-прежнему сидел неподвижно, но теперь глаза ни на секунду не прекращали обшаривать темноту за гранью огненного круга. Мне становилось все больше не по себе – вой неизменно приближался, звучал почти за спиной. Затем мир разом стих. Луна выплыла из темных туч, нависая над поросшей соснами горой, высветив вокруг костра… кольцо волков. Они были страшны в охватившем их молчании. Это длилось всего миг. Разорванные луной тучи сомкнулись, оставляя лишь свет пламени. Чуть заметное напряжение пробежало по подсвеченному лезвию ножа, ледяные дуновения закружились вокруг костра, шевеля язычки пламени.

– Уходи, ведьма! – проговорил я, медленно поднимая голову.

Женщина стояла на краю мерцающего круга. Ее глаза – собственно, я видел лишь дрожащие в них микроскопические отражения огня – необычайно медленно поползли по моей фигуре и остановились на лице. Губы ее раздвинулись, обнажая ровные зубы, пепельно-белые волосы развевались на ветру. Она стояла, безмолвно улыбаясь, словно смущаясь моего смятения. Ее образ, пусть и облаченный в лохмотья, показался чем-то родным, из давно потерянного и утопленного в крови прошлого… Я был заворожен мистическим откровением. Здесь могла появиться старуха, извергающая проклятья, пылающий пурпурным огнем демон… но только не божественное создание.

Она усмехнулась и шагнула во мглу. Костер уже не горел. Из темноты я услышал ее имя – Марена.


Глава 1


Шел 1500-й год – не самая удачная полоса моей жизни. Много лет назад я допустил роковую ошибку, последствия которой преследуют меня по сей день. Совершенный мной поступок оказался смертным грехом по всем канонам церкви. Но чутье подсказывало, что я прав, а значит, сделал бы это и в следующий раз. Я сблизился с ведьмой и окончательно разочаровался в церковной догме. Более того, потерял власть над собственным рассудком. Возможно, я старел, но воля отказывалась, как прежде, держать в напряжении клетки мозга. Волна проклятий со стороны бывших покровителей едва не обернулась для меня казнью. Они считали, что я предал их, подставил перед папой, плюнул в лицо, вонзил нож в спину.

Но наместник Бога на земле помнил о моих заслугах перед тиарой и сохранил жизнь, объявив психически несостоятельным. Я советую вам честно взглянуть на сложившуюся ситуацию, – говорил он, – мир, где вы будете жить, отличается от мира, где вы жили вчера. Вам остается лишь принять правила, на которые повлиять вы не в состоянии. «…Правила, на которые все яростно и обильно молятся». Что ж, теперь мой дух мертв. Но физически я существую. Мир, по которому я теперь иду, – зверинец. Поднимается заря над диким миром – джунглями, по которым рыщут голодные призраки с острыми зубами. Я дичь, худая и голодная. И я иду сквозь ночь, чтобы быть незаметным. Отныне воздух пропитан грязной бесплодностью, туманом и пеплом прошлого.


***


Отвратительное время суток! Той ночью было жарко, как в аду. Я находился в маленькой неуютной, снятой за гроши комнате, в самой паршивой части поганого города. Подлый город привел меня сюда, он знал, что делает. Он пачкает все, чего коснется. Марает одним дуновением. Ты всегда был в его власти, твой скелет – его каркас.

Чтобы скрасить тоску, я засучил рукав. Со знанием дела я наблюдал, как игла прокалывает вену и скользит внутри тела, погружаясь все глубже, затем яд брызгает в кровь и устремляется к мозгу. Эффект похож на фейерверк красок, прекрасный и страшный одновременно. Всегда тянет сделать укол еще раз. Подобная тяга – потребность без чувства и тела, сродни падению бескрылого призрака, беспечно счастливого в первое мгновение, но кашляющего и харкающего кровью в предрассветных ломках.

Укол позволял забыть, что меня подозревают в поклонении темному культу, обвиняют в связях с ведьмой, но сейчас это не важно. Передо мной плавал мираж – женщина. Тиферет. Она вынырнула из моря людской плоти и неожиданно оказалась рядом. Страх первых мгновений встречи уже растворился в уголках ее губ. Я видел в блестящих зрачках свое отражение, и это действовало словно опиум. На ней не было нижнего белья, только узкое платье из черного бархата, совсем новое, неприкасаемое. Она будто бы смотрела из черной дыры своей жизни в черную бездну моих глаз. В объятиях ночи она была точно в шелках, ликование рвалось из нее, как бесконечные клубы угольной пыли.

Вглядевшись в ее мягкую, просвечивающую плоть, я вижу пульсацию всех нервных окончаний. Я вижу сознание в мозге, вижу вечный двигатель, вращающийся без остановки: на вертеле крутится слово «Хочу», шипя, безостановочно пульсируя в половой впадине. Я слышу, как из влагалища вырывается ее призыв на неизвестных языках, отдающийся в мельчайших расселинах далеких скал. Я слышу, как она называет мое имя, которое я еще не произнес.

Мы будто склеились в жарких тлетворных испарениях ночи, поднимавшихся к нам и душивших нас. Наша кожа пропиталась испарениями мирской страсти до цвета черной сигареты. Мы маячили во мраке, как две головы на плахах палачей…

После сношения я блаженно лежу на ложе из железобетона, глухой ко всему миру. Подо мной шелковая перина. Мои яйца болят от непрерывных трудов – нимфа высосала меня без остатка. В итоге я кончил огромной страшной струей, начинающейся где-то в затылке. Я смотрю на черную воронку, что застыла на потолке грошового чулана, находящегося в абсолютной черноте на краю мира. В тот момент я понял, что сон точно черное солнце без выражения.

Спустя несколько часов, когда проснулся, луна застыла большим диском на небе, а голова раскалывалась от боли. Повернувшись, я посмотрел в белое как ткань лицо нимфы. Ни морщинки, ни пятнышка. Маска гладкая, как смерть, холодная, приятная на ощупь. Так соблазнительно спокойна…

Я вздрогнул, неожиданно поняв, что девушка мертва. Не было необходимости проверять пульс, по красивой груди видно – дыхания нет. Ее убили в то время, когда я валялся рядом, под наркотой, в полной отключке. Все звуки разом смолкли, и я сидел, озираясь так, будто оставил член где-то на полу.

На улице раздался топот – инквизиторы уже под окнами. Лучше бы им приехать до того, как убийца наломал дров, кто-то снова меня подставил.

– Подставил, – пробормотал я, пробуя, как слово лежит на языке. Натягивая брюки, подумал, что никогда не забуду Тиферет. Мимолетная ночь, ничего не значащая, отчего-то запала в сердце, будто зарубка на старой древесине. Теперь игры кончились, я найду выродка, и он будет лежать бездыханный передо мной, точно так же, как и она.

Инквизиторы барабанили ногами по лестнице, поднимаясь выше, кто-то схватился за ручку, дверь оказалась заперта. Я неторопливо вылез на карниз и начал спуск с четвертого этажа. Спускаясь, я вспоминал, какая у нее поступь. Это не походка, скольжение! Высокая, знающая себе цену, она прорезает свечение красных фонарей, словно мать вавилонских блудниц. Ты пришла ко мне, точно Венера, но ты опасна, ты сулишь боль.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное