Майкл Говард.

Актер от чистого сердца. Как раскрыть в себе сценический талант



скачать книгу бесплатно

Michael Howard

THE ACTOR UNCOVERED

A Life in Acting


© 2016 by Michael Howard

© Фотография на обложке, Whitney Bauck

© Матросова Я., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

КоЛибри®

* * *

Книга Майкла – для тех, кто чувствует в себе потенциал актера и стремится к свободе самовыражения.

Пэтси Роденбург, офицер ордена Британской империи, преподаватель вокала в Guildhall School of Music and Drama

Эта книга необходима всем, кто интересуется жизнью театра. Я даю почитать ее начинающим актерам и сама обращаюсь к ней всякий раз, когда мне не хватает творческой энергии.

Мэри Бет Пейл, актриса, лауреат трех наград Obie, номинантка на премию «Тони»

Эта книга излучает мудрость… Каждый человек, делающий карьеру на сцене или в кино, должен ее прочитать.

Джудит Левитт, руководитель отделения театрального искусства в Ithaca College

Майкл написал поистине драгоценную книгу, идеальную для молодых актеров, для тех, кто мечтает об актерской профессии, и тех, кто в ней уже давно. Она поможет найти верное направление, пополнить запасы вдохновения и внутренних сил.

Том Оппенхейм, художественный руководитель Stella Adler Studio of Acting

Посвящаю эту книгу как лучшее из того, что я создал в жизни, моей любимой жене и другу – бесподобной Бетти – и нашим сыновьям Мэтью и Кристоферу



Мы серьезно относимся к нашей работе, но не к себе.

Майкл Говард

Предисловие Майкла Кана

На протяжении моей театральной карьеры никто не оказал на меня более значительного влияния, чем мудрый и щедрый Майкл Говард, автор этой мудрой и щедрой книги.

С Майклом – тогда для меня он еще был мистером Говардом – мы познакомились, когда я перешел на третий курс High School of Performing Arts, и он стал нашим художественным руководителем.

С самого раннего возраста я знал, что хочу стать частью театрального мира – только не как актер, а почему-то именно как режиссер. Мама и все наши тетушки часто водили меня на спектакли, и я стал играть, писать сценарии и со своей маленькой труппой «ставить» пьески в школе и на заднем дворе дома моего друга. Родители согласились записать меня в театральный кружок, занятия которого проходили по субботам рядом с Рокфеллеровским центром.

Руководитель, милая рыжеволосая девушка, раздавала нам монологи, мы заучивали их и декламировали со сцены, пока она сидела и размечала в тексте стрелочками – вверх и вниз, – как должна меняться интонация.

Узнав о High School of Performing Arts, я упросил родителей, чтобы они разрешили мне поступать туда, хотя мне каждый день пришлось бы ездить из Бруклин-Хайтс, где находилась наша квартира, в центр Нью-Йорка. И вот настал день прослушивания. В арсенале у меня было два монолога, с ними-то я и переступил порог зала, в котором сидели экзаменаторы. Изящно держа в пальцах карандаш вместо сигареты, я стал читать (или, точнее, изображать) монолог Джорджа Сандерса из фильма «Всё о Еве»: «Марго Ченнинг прославилась в восемь лет, сыграв фею в «Сне в летнюю ночь». И сразу же стала актрисой»[1]1
  В действительности персонаж Сандерса говорит иначе: «Марго Ченнинг, звезда театра. Ей было четыре года, когда она впервые поднялась на сцену в «Сне в летнюю ночь». Она играла фею. <…> Она стала звездой моментально». (Прим. пер.)


[Закрыть]
(мне было двенадцать).


Когда прослушивания (в том числе и импровизация) закончились, один из экзаменаторов сказал мне, что говорить о результатах еще рано, но на субботние курсы мне нельзя возвращаться ни в коем случае.

В Школу меня приняли, и следующие два года приносили попеременно то упоение от учебы, то растерянность, то печали. Вскоре после смерти мамы от рака отец вновь женился, и я стал чувствовать себя в доме лишним, а преподаватели давали понять, что актером мне не стать никогда. Каждые полгода я со страхом ждал письма, в котором ученикам сообщали, могут ли они продолжить обучение или должны искать себе другую школу.

Учился-то я усердно: упражнялся в импровизации, развитии эмоциональной памяти, расписывал «куски и задачи» по Станиславскому (хотя ни разу еще не играл с настоящим партнером!), но все было зря. И все же руководитель драматического отделения что-то разглядела во мне и считала, что где-то в этой профессии есть место и для меня. Так что меня не отчисляли.


На третьем курсе мы попали к Майклу Говарду. Но вместо того, чтобы репетировать текст (как я делал это раньше), мы стали больше времени уделять импровизации: всячески обыгрывали заданную ситуацию, а не умствовали над ней (ох, как же это слово мне подходило!) и делали разные упражнения, в которых закрывали сценарий, подавали реплику и слушали, что ответит партнер, не всегда представляя, что за этим последует. Мы отвечали прежде, чем взглянуть на следующую строку. Думаю, только тогда я и начал понимать, что такое подтекст и что значит «сосредоточиться». Майкл настаивал на выполнении упражнений на расслабление перед выходом на сцену, на проработке обстоятельств перед началом действия. Как-то раз мы с партнером должны были разыграть этюд «Опаздывающие на паром». И перед самым началом мы выбежали из Школы (она тогда находилась на 46-й улице), пробежались по Бродвею, вернулись (сокурсник держал дверь открытой) и ворвались на сцену, запыхавшись по-настоящему. К счастью, мы были молоды и нам хватило дыхания, чтобы произнести текст.

Важнее всего для меня была возможность чувствовать себя на сцене свободным и воплощать то, что происходило во мне, – мое внутреннее состояние. Для этого пришлось отучиться играть «от головы», поскольку это сковывало, заставляло постоянно анализировать свои действия и слишком критично относиться к себе. Под руководством Майкла дело пошло на лад, и вот однажды, когда мы с партнером отыграли очередную сцену (и не откуда-нибудь, а из «Пигмалиона»!), мне вдруг показалось, что все происходит на самом деле, само собой, несмотря на то что мы много репетировали. Я всем своим существом понял, что значит жить на сцене. После этого Майкл отобрал меня для отчетного спектакля, и по завершении обучения мне даже вручили награду как лучшему актеру – мои первые наручные часы.

Поступив в Колумбийский университет, я продолжал вечерами заниматься с Майклом в его частной студии. Как-то он отвел меня в сторону сказал, что пропустит несколько уроков, поскольку будет ставить пьесу на Бродвее, и предложил заменить его. Предложение, конечно, было лестным, но решился я не сразу: все-таки многие ученики были старше меня. Но вера Майкла в меня позволила мне согласиться. Так я начал преподавать, параллельно занимаясь режиссурой. Майкл научил меня играть, и это помогало лучше понимать актеров, а теперь давал возможность учить других. Вместе эти навыки были большим подспорьем в течение всей моей карьеры.

Позднее, после того как я уже поработал с Маклом на летних гастролях сначала стажером, а потом ассистентом режиссера, для меня было огромной честью пригласить его на главные роли в двух внебродвейских постановках Эжена Ионеско – «Жертвы долга» и «Новый жилец», которые я ставил весной 1964 г. На протяжении всего постановочного процесса он был актером, а я – режиссером, и, кажется, именно тогда я стал по-настоящему взрослым.

Я должен сказать и еще кое-что, личное. Майкл был моим наставником не только в профессии: он и его жена Бетти несколько раз помогали мне, когда не все в моей жизни складывалась гладко. Я «сбежал» из дома (а Говарды жили всего в пяти кварталах от нас) в восемнадцать, в абсурдно взрослом для такого поступка возрасте. Майкл и Бетти меня приютили. И хотя я вернулся домой спустя несколько часов, я знал, что теперь у меня есть и другая семья, которая поддержит меня в трудную минуту.

В моей жизни есть немало людей, которым я благодарен за то, как удивительно сложилась моя театральная судьба. Это Эдвард Олби, ставший продюсером моей первой внебродвейской постановки; Джозеф («Джо») Пэпп, благодаря которому состоялась моя первая шекспировская постановка, который показал мне возможности некоммерческого театра и поддержал мое желание стать художественным руководителем; Джон Хаусман, пригласивший меня на новый факультет Джульярдской школы в качестве руководителя отделения интерпретации, что в конце концов привело к тому, что я более десяти лет возглавлял факультет актерского мастерства. Но больше всего я обязан Майклу, его терпению и пониманию.

В самом начале я сказал, что это мудрая и щедрая книга. Мудрая – потому что показывает методы работы, которые сотни актеров, многие из которых прославились в кино, театре и на телевидении, осваивали под его руководством. Щедрая – потому что книга делится со всеми начинающими и действующими театральными актерами не только секретами техники и мастерства, но и человечностью, увлеченностью и любовью к делу этого замечательного человека.

От автора

Написать эту книгу меня сподвиг тот удивительный опыт поиска себя – и в начале жизненного пути, и на всем его протяжении, – который помогает прочувствовать актерскую профессию, жить сценой. Многие из нас на всю жизнь запоминают тот необъяснимый первый порыв, который привел их в профессию. Страстная, почти наркотическая зависимость от нее значительно сильнее псевдопсихологического удовлетворения. Она может начаться с присущего каждому из нас честолюбия, но одной потребности в одобрении мало. Да и какое там одобрение. Критикуют все, кому не лень. Так что должно быть что-то еще – то, что не дает нам, актерам, сбиться с пути.

Конечно, нет универсального ответа на вопрос о том, что заставляет нас идти вперед, хотя есть тысячи веских причин все бросить. Но за семьдесят с чем-то лет в мире драматического театра мне не надоело искать, задавать вопросы и, возможно, – находить ответы, которыми не грех и поделиться.

Эта книга – не о том, как разобраться в системе актерской игры (под этим в последние девяносто лет обычно понимают систему Станиславского), не пособие, в котором излагается некая учебная методика (вроде действенного анализа). Подобных работ было множество: какие-то из них – прекрасные и полезные, какие-то – довольно бестолковые, а некоторые и вовсе бессмысленные. Эта книга скорее о том, как строить свою жизнь, как развивать в себе творческое начало и научиться получать удовлетворение от работы в хаотичном мире театра, как раскрыть и обогатить свое внутреннее «я» и научиться гордиться собой в моменты творческих удач.

Я собрал в этой книге интересные случаи из собственной жизни и истории других актеров, чтобы разобраться, кто мы, актеры, такие и почему мы такие. Надеюсь, что мой труд найдет отклик у моих читателей и останется в их памяти.

Мне бы хотелось, чтобы актеры и актрисы с гораздо большим, чем у меня, сценическим опытом прочли эту книгу и сказали: «Да, это именно то, чего я хотел(а) от своей творческой жизни и чего хочу до сих пор». Мне бы хотелось, чтобы молодые актеры, мечтающие посвятить свою жизнь театру, дали прочесть эту книгу своим родителям, чтобы те лучше понимали, почему им так хочется играть.

Нет лучшего сообщества, чем театральное. Нет лучшего места, чтобы увидеть и принять те изменения, которые происходят в нас по мере взросления. Нет лучшего места, чтобы на протяжении всей жизни завязывать и поддерживать глубокие и плодотворные отношения. Почему же эта профессия не такая, как другие? Читайте, и узнаете…

Пролог

Он убедился, что остался один. Дождался, пока вокруг не будет никого, кто мог бы его увидеть, и только тогда вышел на улицу, торопливо зашагав на восток по 89-й улице. От конюшни через дорогу шел резкий запах навоза, в тишине цокот копыт долетал до самого Центрального парка. Каждые несколько минут над Коламбус-авеню с грохотом проносился электропоезд. Дойдя до Коламбус-авеню, он слегка запыхался и, решив немного передохнуть, спрятался от солнца в одной из похожих на черные клавиши пианино теней, падавших на тротуар от опор надземной железной дороги. Потом без приключений прошел последние девять кварталов до отеля «Андерсон» на 80-й улице. В холле посапывал старый лифтер. Проскользнуть мимо него было проще простого. В дальнем конце коридора, сидя за коммутатором, читала книжку телефонистка. Штекеры и гнезда связывали ее с любым номером отеля и внешним миром. Он поднялся на два пролета по лестнице, окружавшей шахту лифта, и бросил взгляд вниз, чтобы проверить, нет ли слежки. Не теряя времени, прошел по выложенному плиткой коридору третьего этажа до комнаты со старательно выведенным номером «36». Вставил ключ, который уже держал наготове, в скважину. Замок щелкнул, и он, распахнув дверь, на мгновение замер в проеме, прислушиваясь и вглядываясь в полутьму. Вытащив пистолет из кобуры, он крадучись пересек холл. Когда он повернулся к спальне, из-за стула позади него поднялся Другой и выстрелил. Смертельно раненный, едва стоя на ногах, он все еще сжимал пистолет, и сил на выстрел хватило. Всего на один, но этого было достаточно. Зажимая рану на груди, он упал на кровать. Перевел взгляд вниз, на текущую кровь, и умер…


…Тут я встал из-за стола и пошел на кухню, чтобы подкрепиться печеньем с молоком, оставленными для меня мамой. Да, это был я, десятилетний, не по годам самостоятельный парнишка-прогульщик, который удирал из школы на 89-й улице и проходил девять кварталов до отеля «Андерсон», воображая сцены из гангстерских фильмов, «Пиноккио» и «Оливера Твиста».

Начало

Как понять, что вы актер? С чего начинается желание посвятить себя этому таинственному ремеслу? Описанная выше фантазия была лишь одной из многих, которые помогли мне пережить хаос моего детства. Являются ли детские фантазии исходной точкой актерства? Конечно, это справедливо не для каждого ребенка, но в моем случае было именно так. Ведь фантазирование – это и есть то, что делают актеры: они притворяются, они верят, они правдой лгут – Гарольд Клерман даже назвал так одну из своих книг. Актер должен сделать фантазии драматурга столь же цельными, важными и необходимыми для себя, как это происходило со мной в десятилетнем возрасте.

Я вырос в Верхнем Вест-Сайде, в 20–30-е гг., в период Великой депрессии. Мы сменили не одну меблированную комнату, в которой обычно были только кровать, стол, стул, постельное белье и полотенце. Общая ванная комната находилась в конце коридора. Отец с нами не жил, но иногда появлялся, и тогда они с матерью непременно ссорились. Помню, как они миловались, а потом устраивали друг другу сцены, доходило даже до драки. Приезжала полиция, и в итоге нас выставляли за дверь. Об отце я помню немногое: он носил широкие штаны и двуцветные ботинки и водил красный Nash с откидным верхом. Помимо всех прочих занятий какое-то время работал агентом по недвижимости, а во время нечастых визитов водил меня смотреть кинохронику и покупать одежду в S. Klein’s On the Square, давно уже закрывшемся универмаге на восточной стороне Юнион-сквер, где отоваривались те, кто победнее.

Мы скитались по всему Вест-Сайду, пока мама с тетей не нашли нам постоянное пристанище: две комнаты с кухонькой, на которой я впервые в жизни увидел холодильник. У нас даже были собственная ванная комната и телефон (!), подсоединенный к тому самому коммутатору в коридоре отеля «Андерсон». Моя мама Гертруда и тетя Салли – обе крохотного роста – смогли немного поправить наше материальное положение, получив места секретарей-машинисток. Помню, как мама раскладывала недельное жалованье по конвертам: на одном было написано «на аренду», на другом – «на еду», на третьем – «на трамвай». А на четвертом значилось мое имя, и в него всегда клали 25 центов.

Характер у мамы был боевитый, чувство юмора – завидное, а глаза – лучистые и проницательные. Она была на десять лет моложе сестры. Обладая пытливым умом и несгибаемой верой в лучшее, она никогда не сомневалась, что ее – и меня – ждет светлое будущее. Я бесконечно благодарен маме за то, что мне даже в голову никогда не приходило сомневаться в том, что я – любимый ребенок. Салли была светловолосым голубоглазым воином, и воевала она с моим отцом. Когда мы втроем перебрались на западную половину 80-й улицы, ему там появляться запретили. За услуги больницы Армии спасения, в которой я родился, тоже заплатила Салли – семь долларов, у меня сохранился чек. Она платила большую часть ренты и поэтому занимала спальню, а мы с матерью спали в гостиной. Переодевались по очереди в ванной, которая также служила мне местом чтения и уединения.

У каждой из сестер было по книжной полке. Помню, что на полке Салли стоял том «Саламбо» – роман Гюстава Флобера о древнем Карфагене, который я втайне почитывал, завороженный притягательными иллюстрациями с обнаженными девушками в соблазнительных позах. На маминой полке стояло восемь томов Диккенса, и я взахлеб прочел «Дэвида Копперфильда» и дважды – «Оливера Твиста». Там была и книга Артура Шопенгауэра («Прочти, интересно», – ответила мама, когда в одиннадцать лет я спросил ее о ней). Еще помню книжицу популярного французского психолога Эмиля Куэ, который проповедовал самовнушение: «Страстно мечтаете о чем-то? Громко произнесите это вслух, повторите много раз, и тогда мечта сбудется!» Мама любила цитировать Куэ.

Эти две еврейки умели приспособиться ко всему. Мир бизнеса 20–30-х гг. не был милостив к евреям, приходилось либо скрывать происхождение, либо в любую минуту быть готовым к увольнению, так что мама и Салли выкручивались как могли. Дедушка дома говорил только на идиш, но его дочери были женщинами современными. Я помню, что единственным праздником, который мы отмечали, было Рождество. Помню и рождественские подарки. В детстве я слышал про Йом-Киппур, но почти ничего о нем не знал. И все же по настоянию матери прошел обряд бар-мицвы (проводился он в основном на английском) в синагоге Вест-Энда на 82-й улице. Пожалуй, самым значительным результатом «американизации» матери и тети стало пристрастие к гольфу (Салли даже была членом клубов).

Мама работала, а я прогуливал школу. Терпеть ее не мог, но и сейчас толком не понимаю за что. Мне казалось, что делать там нечего. Благодаря воображению я мог побороть страх и заходил в отель «Андерсон», пустой и тихий в середине дня, поскольку взрослые были на работе (точнее, искали ее). Я в одиночестве проигрывал каждый сценарий, на который только было способно мое воображение. Еще помню, как лазал дома по мебели, подобно цирковому гимнасту: со стула на стол, оттуда на кровать. Главное, не наступить на пол. И, если трюк удавался, отвешивал поклон!

Очень часто ребенка настойчиво пытаются лишить таких детских забав («Иди лучше с друзьями на улице поиграй!») и тем самым разрушают удовольствие от игры фантазии и воображения, а затем уходит и потребность в них. Впрочем, бывают и непослушные дети. Их фантазия слишком богата, а воображение приносит столько удовольствия! Эта первая радость от игры не делает человека актером, но может стать первым кирпичиком в его становлении. Для меня стала.

Через пару лет после памятной «перестрелки» в отеле «Андерсон» меня отправили в лагерь для подростков в Рифтоне, на реке Гудзон. Шло лето 1935 г., мне было двенадцать. Лагерь изменил мою жизнь. Все, что было до него, вспоминается мне в черно-белых и серых тонах. А с этого момента воспоминания начинают обретать краски. Там я впервые влюбился (ей тоже было двенадцать, и она была похожа на актрису Джуди Гарленд). Тогда многое для меня было в новинку, в том числе пение хором, танцы и классическая музыка. К нам даже приезжал с выступлением знаменитый блюзмен Хадди Ледбеттер (Лед Белли)[2]2
  Хадди Ледбеттер (1889–1949) получил созвучное с фамилией прозвище «Лед Белли» («Свинцовое брюхо») за силу и выносливость.


[Закрыть]
!

Я завел друзей, и мне уже не было так одиноко. Все радости теперь стали общими: если я радовался, то вместе со всеми; если я дурачился, валяли дурака и все остальные; если злился, меня понимали и разделяли мои чувства. А повод позлиться всегда находился! Большинство детей были выходцами из семей рабочих, сочувствующих идеям соцализма, и, думаю, им очень нравилось агитировать меня и переманивать на свою сторону. Я выучил гимны социалистов, такие как «Прошлой ночью мне снился Джо Хилл» (I Dreamed I Saw Joe Hill Last Night). Любовь моя, похожая на Джуди Гарленд, познакомила меня с Моцартом. Это был лагерь левого, либерального направления со скромным бюджетом. Нашим знаменем был социализм.

Еще там был Дэвид Данциг, отвечавший за самодеятельность, но никаких бродвейских мюзиклов в лагере, конечно, не ставили. На территории имелся небольшой сарай с земляным полом. И однажды Дэйв, носивший большие очки с толстыми стеклами и старомодный джинсовый комбинезон-клеш, предложил мне и еще одной девочке поимпровизировать. Я, конечно, такого раньше еще никогда не делал. И даже не знал, что это такое – «импровизация». Помню сценарий, который он предложил: мне нравится девочка, но моя семья собирается переезжать, так что мы больше никогда не увидимся. И вот я назначаю ей встречу в парке, чтобы сообщить плохую новость.

Мы начали импровизировать. Я сидел на скамье, глядя на девочку. И заговорил так, как еще никогда ни с кем не говорил. Показал себя настоящего, искреннего. Я ничуть не смущался. Сам того не ожидая, стал сочинять истории о том, как, может быть, когда-нибудь мы еще встретимся, приедем друг к другу в гости, даже если будем жить за сотни миль друг от друга. И вот мы попрощались. Кажется, обнялись. Она ушла. А я сидел как громом пораженный. Меня переполняли противоречивые чувства. Я был зол, сердце колотилось, я с трудом дышал. Откуда что взялось? Я еще никогда не испытывал таких серьезных чувств и не понимал, что со мной. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я отчетливо помню то состояние. То, что произошло во время той импровизации, затронуло что-то в глубине моей души – что-то такое, о чем я еще не знал в свои двенадцать лет. Наконец я повернулся к Дэйву Данцигу. Что-то в нем изменилось, он был другим: глаза округлились, рот приоткрылся. На его лице отражались все те же чувства, что испытывал я. Казалось, что Дэйв удивлен, взволнован не меньше моего, хотя он не говорил ни слова. В этой тишине я понял, что он пережил то же, что и я, прожил это вместе со мной. И самым важным было то, что я почувствовал: он понял меня и я сумел изменить его.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное