Мадина Маликова.

Красный цветок (сборник)



скачать книгу бесплатно

Слова такие отравленной стрелой впивались в сердце Муртазы. Он боялся узнать не о вине, нет! Его мать была святая женщина, не могла она совершить дурного поступка! Боялся он узнать о невольной ошибке матери, о её пусть мгновенной, но слабости. А не заставили ли её, замучив до беспамятства, подписать какие-то бумаги? И они, сшитые в папке, хранятся где-то? Пишут же теперь бывшие узники о подобных случаях…

Такие сомнения и опасения до сих пор как-то удерживали Муртазу от поисков. Он боялся появления тёмного пятнышка на светлой памяти о матери.

А ведь то и дело слышны голоса потомков репрессированных: требуют, чтоб им дали возможность ознакомиться с «Делами» осуждённых, хлопочут о реабилитации. И многие добиваются своего – восстанавливают доброе имя отцов, матерей!

Не пора ли и ему, Муртазе, сделать первые шаги?

Благо и времени хоть отбавляй: на заводе снова остановили конвейер, опять всех рабочих отпустили по домам в неоплачиваемый отпуск. Завод этот выпускал сложнейшие и точнейшие приборы для подводных лодок. По всему видно, нынешнее правительство не интересуется подводными лодками, за готовые приборы платить не желает. И они, сложенные в железные коробки, копятся штабелями на заводском дворе. Если и дальше так пойдёт, руки тысяч работяг останутся совсем без дела, а их семьи – без хлеба.

Досуга много, а вот душа не желает веселья. К тому же близкий к сердцу человек по имени Илюса уехала по делам в сельский район. Встретиться бы с ней, рассказать о сегодняшних передрягах. Но приедет она только послезавтра.

Именно после её отъезда в одном из тоскливых вечеров Муртаза снял молитвенный коврик с крышки красного сундучка, сверкающего медными полосками. И, не торопясь, с трепетным усердием стал перебирать его содержимое. При внимательном рассмотрении это оказался ларец с секретами. И с приворотом. Иначе как объяснить сегодняшнюю из ряда вон выходящую выходку Муртазы? Ведь не драчун же он, не псих какой… А такое натворил!..

Мог ли он знать, что едва уловимый щелчок золотого ключика положит начало таким событиям…

Вначале вынул из сундучка всё содержимое и разложил на диване. С великим вниманием подолгу рассматривал каждую фотографию. Детские, школьные, студенческие… Затем взялся за тетрадки. Из них первая же открывалась стихами:

 
На вершине Карадага облако висит ажурно,
У подножья Карадага грудью бьётся о скалы море…
Коль стрелою Газраиля трудный путь мой прервётся,
О Аллах, в края родные пусть душа моя вернётся.
На вершине Карадага отдохну я в белой ложе,
У подножья Карадага над пучиною покружусь…
 

Знакомая песня. Муртаза всегда считал, что она сложена крымскими татарами, сосланными во время войны в Среднюю Азию.

Но в этой тетради под стихами бросились в глаза слова, начертанные другими, чёрными чернилами: «Как могло мне прийти в голову, что из этих строк выстрогают дубину и ударят меня по голове?»

Как?! Значит, эти стихи были сложены будущей матерью Муртазы?! А он об этом не знал до сих пор? А что означают слова «выстрогать из стихотворных строк дубину»?

Хотя над последним вопросом голову долго ломать не приходится: отец как-то говорил Муртазе, что его мать была обвинена в попытке создать организацию для защиты прав крымских татар.

Но в тетрадках об этом ничего больше не нашлось. Семья, состоявшая из сосланной девушки и переселённого с родной земли парня, была, конечно же, под постоянным наблюдением милиции. Тут уж и в дневниках не пооткровенничаешь…

Но разве дело только в словах? В шелесте пожелтевших страниц словно слышался тоненький, тихий, ласковый голосок матери:

 
Расчесала я волосы, начернила чёрны брови,
Погубил меня навеки, тот кто клялся в любви вечной.
 

Внизу начертано «Ф. С.»

Что означают эти буквы? На что намекают? Не на то ли обвинение? На то, как попала в тюремную камеру, из-за кого это случилось?..

Муртаза торопливо перебрал страницы тетрадей. Но таких букв больше не было. Просмотрел письма. Все они были из родной деревни, от родных. Между ними затесался тетрадный листочек в клеточку. Там слова из народной песни: «Живи счастливо, мой милый, и в разлуке со мной…» Над словом «милый» приписка «Вилен»… В последней тетради стихи, полные тоски и боли. Начертаны неровными буквами, разными чернилами. По всей видимости, в конце жизни, страдая от неизлечимой болезни, писала их мать Муртазы. Вот среди них бросились в глаза слова: «Все мои несчастья начались с Садирова Фирдуса…» И по краешку страницы: «Постигнет ли тебя наказание? Буду ли я отомщена когда-нибудь?»

Садиров Фирдус – С. Ф. Или «Ф. С.»…

«Вот с кого надо начинать», – подумал Муртаза. И наутро же взялся за дело.

* * *

Найти его оказалось делом не таким уж и сложным. В отделе кадров института сохранились сведения, кто когда учился и куда был направлен после получения диплома. Когда Муртаза сказал, что очень хотел бы найти сокурсников покойной матери, вошли в положение, разрешили переписать список группы, в которой училась Кадерметова Загида. Точнее, было два списка: поступивших и окончивших. Числился в них и Садиров Фирдус. Только вот сама Кадерметова во втором списке отсутствовала. Не доучилась…

По прошествии многих лет некоторые, оказывается, не порывали связи с альма-матер, участливые женщины из отдела кадров нашли даже телефон одной. Звали её Фарида. Муртаза тут же ей и позвонил. Узнав кто и зачем её разыскивает, она тут же пригласила его к себе домой. Ехать было недалеко – жила она в центре города.

…Как только открылась входная дверь, он протянул хозяйке букет красных тюльпанов. Увядающее тонкое лицо Фариды слегка порозовело. Ей шли тюльпаны, она сама была сродни цветку, точнее одуванчику: когда-то, видимо, русые, теперь уже серебристые, коротко стриженные, завитые мягкие волосы, нежные черты лица, несколько суховатая фигура в платье с неброскими узорами. И голос тонкий, ласковый.

– Вот за это спасибо от всей души! – сказала она, подняв цветы к лицу и откинув голову, поверх них пристально вгляделась в лицо гостя. – Да ты весь в мать пошёл! Говорят, сыновья, похожие на матерей, бывают счастливы. Слыхал, наверное? Милости прошу, проходи. Снимай кроссовки. Сядем рядком, побалуемся чайком. Как бывало когда-то с твоей мамой. Дома я одна. Муж и дети на работе. А у меня сегодня свободный день, уроков в школе нет. Проходи в зал.

Муртаза окинул комнату взглядом. Правую стену занимают в ряд поставленные высокие шкафы, так называемая «стенка», на одной из полок которой телевизор «Фунай». Один шкаф занимают книги с позолоченными и посеребренными корешками, на полках другого за стеклом блестят хрустальные бокалы, чашки, фарфоровые статуэтки. У стены напротив – диван, кресла, покрытые золотистой тканью, такой же, как занавеска на окне. Обычное убранство жилища интеллигентной семьи.

В центре комнаты на круглом столе, покрытом белой скатертью, приготовлено аристократическое угощение: тонко нарезанные и красиво уложенные колбаса и сыр украшены веточками петрушки и укропа, коробка дорогих конфет открыта, чайники и чашки блестят позолотой. И, конечно же, тюльпаны в хрустальной вазе нашли своё место в середине. У Муртазы, давно не видевшего таких изысков, зарябило в глазах.

Да, стол был праздничным. А вот разговор получился тернистым, царапал душу.

До Фариды, оказалось, дошёл слух о смерти Загиды. Она выразила соболезнование и стала расспрашивать о нём самом: где учился, кем работает, с кем живёт… Прихлёбывая ароматный чай и покусывая шоколадную конфету, Муртаза коротко ответил на вопросы и поспешил перевести разговор на мать.

– Учились мы вместе всего два курса, но всегда считали её своей и часто вспоминали, – сказала Фарида, опустив взгляд в чашку. – Она всегда в моём сердце. И кровати наши в общежитии были рядом. И питались вместе. Всё, что присылали из деревни, считали общим. После лекций возвращались такие голодные, что не хватало терпения дождаться, когда сварится картошка. Нарежем лук, заправим растительным маслом, уксусом, солью посыпем и наворачиваем с ломтём ржаного хлеба. И, казалось, нет на свете ничего вкуснее.

Она улыбнулась.

– Вам, нынешней молодёжи, наверное, трудно представить. И хлеба ведь ели вдоволь не всегда. Но всё же мы не унывали. Вот перед твоим приездом достала фотографии. И снова поразилась: какие счастливые мы были!

Она лёгким движением поднялась, достала с полки шкафа толстый альбом и, отодвинув тарелки, положила нас стол. На обложке красовался большой, видимо, нарисованный кем-то акварельной краской красный тюльпан. Внутри к розоватым картонным страницам приклеены фотографии. Фарида придвинула свой стул поближе к гостю.

– На еду не хватало, а вот фотографироваться деньги всегда находились. Видишь свою маму? Как она красуется перед зеркалом! Тут вот сидит на своей кровати. А это мы снимались в парке после летних каникул.

Муртаза молча смотрел на родное, всегда улыбчивое лицо. На одном даже хохочущее: полузакрытые глаза, ровные крепкие зубы… Многие из фотографий были ему знакомы, такие же хранились в красном сундучке.

– А вот мы в деревне. Тогда ведь каждый год в сентябре студентов всех вузов посылали на уборку картошки. Вашему поколению исполнять такую трудовую повинность не пришлось… Там нас снимал сокурсник. У Фирдуса был фотоаппарат «Зенит».

Муртаза вздрогнул.

– Фирдус?.. Садиров?

– Да, Фирдус Садиров. Вот видишь, как хорошо снимал. У Загиды тоже были такие… Не сохранились?

– Не все… – прошептал Муртаза через запёкшиеся губы. И правда, в сундуке были снимки, сделанные в комнате общежития, в парке, на улице, но не было деревенских.

– Вот наша группа на первом курсе. Это я, а это Загида. Посмотри, как изящно обернула она белый шарф вокруг шеи. Обладала врождённым вкусом. Ей были к лицу яркие цвета: снежно-белый, красный, ярко-бирюзовый. Мне же приятны спокойные тона: серый, сиреневый, бежевый. Разные мы были по натуре, можно сказать, противоположные. Твоя мама была как ртуть, не знала покоя ни минуты. На вечерах была запевалой и в танцах начинала первая. Всех растормошит, развеселит. Открытая, отзывчивая, справедливая. Секретарь комсомольской организации в группе.

Фарида погладила тонкими пальцами страницу альбома.

– Вам, молодым, наверное, трудно представить студентов тех лет – конца шестидесятых. Культ личности давно уже разоблачён, репрессии осуждены, но полной свободы так и не наступило. Нет и нет! Если скажешь хоть слово против комммунистической партии и советского правительства, не видать тебе счастья. А то и воли.

– Неужели арестовывали? Как у нас в Средней Азии?

– Об арестах не было слышно, нет… Но власть нашла другие приёмы держать языки на замке. Появилась угроза ядерной войны, началась холодная война. Повседневно пугали тем, что в любую минуту на наши головы может обрушиться атомная бомба.

Фарида печально вздохнула. Потом выпрямила плечи и сказала окрепшим голосом:

– Но были среди нас люди, которые дышали свободней. Редко встречались, но были!

На лице женщины засветилась улыбка, словно она любовалась на храбрецов.

– Твоя будущая мать, Загида, была одной из них. Её дед, твой прадед, оказывается, был репрессирован в годы так называемого большого террора. Всё нажитое у него отобрали, самого отправили в лагерь, строить Беломорканал. Загида этого не скрывала. Лишь годы спустя мы узнали, что потомков репрессированных в нашей группе было, оказывается, ещё несколько. Но они крепко держали языки за зубами. Ни слова об этом. Потому что было ясно как день: если слух об этом дойдёт до ушей руководства, дороги перед тобой закрыты.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Потом Муртаза почти шёпотом, как бы про себя сказал:

– И здесь у вас было так же…

– Загида же не знала страха. О многом крепко думала и делилась своими мыслями с другими. Например, о своих односельчанах. «Люди в деревне были как крепостные, на всю жизнь прикреплённые к колхозам. Не то что уехать, но даже и отлучиться надолго не могли. Им не выдавали паспорта. И это называется справедливость? Получается, родное государство не признавало наших дедов и отцов своими гражданами. И мне стало так жалко их, когда я поняла это!»

– Неужели она одна была такая – размышляющая, рассуждающая? – с удивлением спросил Муртаза.

– Почему же, были. Выражали недовольство установленными в стране порядками. Правда, больше шепотком, только среди самых близких. Не у всех голова набита паклей и сердце каменное… Ходили и политические анекдоты… Однако грозиться кулаком из кармана – одно, броситься с поднятыми кулаками вперёд против несправедливости – совсем другое. Здесь в провинции даже воздух казался затхлым. Если вся страна была за железным занавесом, то провинции были как бы в закрытом котле… Правда, парень один как-то осмелел было. Тауфиком зовут. Со школьной скамьи пристрастился ходить в турпоходы, общался с молодёжью из разных концов страны. А у них мысль кипела. Например, у прибалтийцев или украинцев глаза были не так зашорены, как у нас. Они имели возможность слушать радио «Голос Америки» или «Свободу». Помню, после летних каникул Тауфик приехал совсем повзрослевшим, можно сказать возмужавшим. Говорил, что СССР держит в оккупации Чехословакию, Венгрию, другие страны Восточной Европы, читал стихи Евгения Евтушенко. Но ведь что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. Москвичи и жители приграничных городов могли позволить себе многое. Но не мы, провинциалы. Там были одни карающие органы, а тут ещё и местные. Им надо было постоянно разоблачать заговоры, доказывать свою нужность. В общем, не удержалась бы голова Тауфика на плечах – Загида спасла.

– Как же это она сделала?

– Я же говорила, что мы избрали её комсоргом группы. К своему несчастью, Тауфик потерял комсомольский билет. Это было ужасно. «Как можно потерять такой важный документ? Значит, не берёг, относился наплевательски. А с чего это такое пренебрежительное отношение? Не дорожишь комсомолом? А как ты относишься к коммунистической партии?» В таком вот духе оценивался этот проступок. И на комсомольском собрании ставился вопрос ребром: всесторонне обсудить поведение виновника и строго наказать. Чаще давали строгий выговор, исключали из комсомола очень редко. На этот раз наверху решили не давать никакой поблажки. На собрание прислали представителя районного комитета. Вид у него был суровый, осанка прямая, словно скалку проглотил. По всему видно, пришёл он с категорическим указанием: исключить. Благо бы только из комсомола, а ведь после такого исключат и из института. А там заинтересуются антисоветским элементом и соответствующие органы. В действительности решение принималось наверху, но оформлялось это так, как будто всё делается по настоянию сокурсников, друзей-приятелей. Вот куда дело шло! Ну собрались мы, стали обсуждать. Против райкома не попрёшь, не то самому несдобровать. Нахмурив брови, варили во рту кашу, так, мол, нельзя, подобные разговоры ставят, дескать, подножку строителям коммунизма. Слушала-слушала Загида, опустив голову, и вдруг вскочила: «А я вот считаю, что студент должен думать головой. Размышлять. Сопоставлять разные точки зрения. И спорить должен, и сомневаться. Если кто не согласен с его мнением, пусть докажет обратное. Разве не этому нас учат в институте?» До сих пор, как вспомню, оживает перед глазами: тёмные кудри упали на лоб, щёки порозовели, глаза искрятся. Да, она была настоящим оратором. На роду написано было ей стать большим руководителем.

Муртаза слушал, широко раскрыв глаза. Ему не довелось видеть мать, выступающей на собраниях перед народом. А ведь вон какой смелой, горячей она, оказывается, была! Все струхнули, одна она сказала правду.

Об этом событии он до сих пор не знал. Да и кто мог рассказать? Он был совсем мал, когда она умерла, отец же и сам, возможно, не знает.

– И какое же решение приняли тогда?

– Сказано же, крону древа клонит ветер, мысли человека – слово. Тем более, если оно высказано с такой пламенной страстью! Все выпрямились, подняли головы, посветлели лицами. Вряд ли кто в душе хотел зла Тауфику.

– А вы сами выступали?

Фарида виновато усмехнулась.

– Нет… Я так не умею. Во многом уступала я Загиде. И голос не так звонок. Руку, конечно же, подняла за её предложение: ограничиться строгим выговором. Сколько ни усердствовал парень со скалкой внутри, не смог добиться своего. Так и отстояли мы своего сокурсника.

Фарида открыла последние страницы альбома.

– А вот наша группа на последнем курсе. Вот он, Тауфик, в переднем ряду с преподавателями. Как-никак красный диплом получил.

Муртаза пристально вгляделся в лицо: под непослушной чёлкой круглое лицо, чуть выступающий, угловатый подбородок свидетельствует об упрямом характере. Взгляд твёрдый, требовательный. Крепкий, видать, орешек, парень что надо. Гляди-ка, и такие, значит, молодцы иногда нуждаются в поддержке девушки!

– И вот он же здесь.

Фарида перевернула страницу. Там был прикреплён групповой снимок располневших тётушек и дядюшек с брюшком.

– Это мы отмечали двадцатилетие окончания института. Дружим до сих пор, связи друг с другом не порываем. Собираемся через каждые пять лет.

– А был у вас студент по имени Вилен? – неожиданно спросил Муртаза.

– Кто-кто?

– Вилен. В тетрадях мамы есть такое имя.

– Не было никакого Вилена ни в нашей, ни в параллельных группах… Может, из её деревни?.. У нас лучшим парнем был Тауфик. На последнюю встречу группы прилетел прямо из Сочи. С охапкой цветов, с бутылками вина и коробками конфет. Всех потряс.

– Он там живёт?

– Москвичом стал. Поднялся высоко, улетел далеко. И не удивительно: такие люди не выносят душного климата провинции… Окончил в Москве аспирантуру, ездит по стране – преподаёт в филиалах солидного столичного института… А вот и наш Фирдус. В самой середине.

У Фариды едва изменился, как бы потускнел голос. Глаз Муртазы с жадностью впился в фотографию. Жидкие волосы зачёсаны набок. На несколько удлинённом лице всё вроде на месте, только вот портит вид маленький, впалый подбородок. И ещё взгляд кругленьких глаз. Смотрят не прямо, а как бы вбок, будто скрывают что-то. Муртазе он показался отвратительным.

– Мама написала о нём тоже…

– Да-а? Если можно… У неё не было секретов от меня… Можно узнать, что она написала?

– Всего одно предложение: «Все мои насчастья начались из-за Садирова Фирдуса».

– И Тауфик говорил мне о том же. Правда, не тогда, когда случились с ним те передряги, а уже после окончания института. Сказал, что на него донёс Садиров. Но слухи о том, что Фирдус – стукач, ходили всегда. Что он сексот, то бишь секретный сотрудник КГБ[1]1
  КГБ – Комитет государственной безопасности в советское время, ныне ФСБ.


[Закрыть]
.

– И что искал КГБ среди студентов? Шпионов?

– Известно же, во всех странах первыми против власти поднимаются студенты. Возмутители общества, зачинщики беспорядков, уличных бунтов – везде они. Власти необходимо видеть это в зародыше. И убить. Ничего странного, что КГБ имел своих людей среди студентов. Иначе грош ему цена.

– И много было таких среди вас?

– Кто знает? После случая с Тауфиком, конечно же, мы крепко задумались над этим. Один подозревает того, другой этого… Но открыто об этом не говорил никто. Только шептались по углам. Всё же теперь я могу сказать с полной уверенностью…

– Про Садирова?

Вопрос прозвучал резковато, и Муртаза почувствовал неловкость. Однако Фарида не обратила на это внимания.

– Да, – как-то печально подтвердила она. – На последней нашей встрече Тауфик ещё раз сказал, что теперь уже нет никаких сомнений в том, что Загиду оклеветал Садиров. Имено он донёс, что она потомок репрессированных, что хлопочет о реабилитации крымских татар, хочет поднять этот вопрос на собрании группы, и слагает жалостливые стихи об их печальной судьбе.

– Но разве что-то могли изменить её попытки?

– Знаешь же, наверно, после пятьдесят шестого года большинству депортировнных во время войны народов было разрешено возвращаться на свою родину. Но крымским татарам такого разрешения не дали.

– Как не знать, я сам крымский татарин, – сказал Муртаза с внутренней гордостью. – Я Асанин!

Фарида прикусила губу.

– Когда до меня дошли слухи о замужестве Загиды, я решила, что её жених наш земляк. Видишь, ошиблась. Не пришло в голову спросить, за какого татарина она вышла. Может, она предвидела это задолго до того? Иначе как объяснить её стихи? Такие душевные, словно о собственной родине: «На вершине Карадага отдохну я в белой ложе…» До сих пор в ушах звучит её голос… Сначала нам показалось странным то, что она так близко к сердцу принимает судьбу чужого народа. Мало ли таких трагедий на земле? Но потом я поняла её. Оказывается, ещё школьницей она была в Крыму. Группу лучших учащихся из их района отправили туда на турбазу отдыхать. Конечно же, Загида была в их числе. Ездили они на экскурсии, в том числе и в Алупку, увидели памятник дважды Герою Советского Союза Аметхану Султану. Там-то и услышала она рассказы о том, как выселяли с родной земли целый народ. Мало сказать, что Загида была потрясена. Это ошеломило её. Нас же с малолетства воспитывали в том духе, что Советский Союз – самая лучшая страна в мире, что в ней всё делается ради счастья народа. А тут такое… С первого раза поверить в это было невозможно. Но сквозь её душу словно прошёл электрический ток, потому что соединились два конца: судьба репрессированного народа и судьба репрессированного деда. Для родного дедушки она уже ничего не могла сделать. Но вот в защиту крымских татар можно было что-то сделать. Хоть слово своё положить на весы, на которых определялось их будущее… Так она считала. Не надо было ей так горячиться! Да разве её удержишь? Задумала отправить коллективное письмо в Центральный комитет коммунистической партии в защиту крымских татар. Уговаривала нас обсудить этот вопрос на собрании, принять постановление и каждому поставить подпись под ним. Мечтательница была наша Загида! Романтик!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8