Люси Китинг.

Не проспи любовь



скачать книгу бесплатно

Посвящается моей семье.

В память о наших ужинах в конце лета, за которыми я научилась рассказывать истории.


Lucy Keating

DREMOLOGY



Перевод с английского А. И. Самариной


Copyright © 2016 by Alloy Entertainment. All rights reserved

Produced by Alloy Entertainment, LLC Published by arrangement with Rights People, London and The Van Lear Agency © Самарина А. И., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.


28 августаЯ в самом центре главного зала Метрополитен-музея[1]1
  Крупнейший художественный музей США, находится в Нью-Йорке. – Здесь и далее примеч. переводчика.


[Закрыть]
, в метре от того места, где меня вырвало намой десятый день рождения, – напротив Египетского зала. Но на этот раз нет никаких сумок-поясов, а кроссовки не скрипят о натертый до блеска пол. И теперь у моих ног не яркорозовая рвота с разноцветными хлопьями – малиновое джелато[2]2
  Популярное итальянское мороженое с добавлением ягод, фруктов и сливок, которое готовится вручную.


[Закрыть]
, если вам интересно. («Только в честь твоего дня рождения»,
сказал тогда папа.) Мои ноги прикрывает подол тяжелого платья, расшитого стразами, – в таком же Бейонсе выступала на премии «Грэмми». Сегодня горят и переливаются праздничные огни, а люди перешептываются и поглядывают на меня. Сегодня я почему-то особенная. Я попиваю шампанское и неспешно прогуливаюсь по музею, любуясь картинами.

Макс застает меня в зале импрессионизма, напротив картины с танцовщицами кисти Дега.

– Знаешь, а я ведь тоже умею танцевать, – сообщает он и рукой обвивает мою талию, и внутри меня тут же разливается тепло.

– Докажи, – говорю я. Мне не обязательно отворачиваться от картины – я и так чувствую на себе его взгляд, чувствую, что он улыбается. Я помню каждый миллиметр его лица, знаю все его манеры. И постоянно боюсь его забыть.

Он берет меня за руку и кружит, я закрываю глаза. А когда открываю их, оказывается, что мы танцуем уже в саду, обустроенном прямо на крыше. Кусты украшены электрическими гирляндами.

– Тебе очень идет смокинг, – шепчу я ему в шею.

– Спасибо.

В таком же Бейонсе выступала на премии «Грэмми», – серьезным тоном говорит он, и мы заливаемся смехом.

Не успеваю я и дыхание перевести, как Макс обнимает меня крепче и целует. Я так сильно прогибаюсь назад, что теряю равновесие. Я и не знала, что головокружения бывают приятными.

– Я скучал по тебе, – говорит он и снова кружит меня.

Появляется курьер из пиццерии «Пицца Джо», которая находится на 110-й улице, виду него нетерпеливый.

– Это я заказал. Ты не голодна? – спрашивает Макс.

Но в коробке не пицца, а гигантский торт в виде печенья «Opeo», нарезанный на восемь частей. Мы тянемся к коробке и берем по тяжелому куску. Я не успеваю поднести его ко рту, как в серо-зеленых глазах Макса вспыхивает озорной огонек – и в ту же секунду торт размазывается по моей щеке. Шлеп. Я кидаю свой кусок в Макса.

Мы носимся по залам, лавируем между статуями и бросаемся друг в друга кусками торта. Я замечаю, что охранник идет в нашу сторону. Присмотревшись, я узнаю в нем моего бывшего учителя по химии. Я его всегда ненавидела. Мы бежим быстрее.

Забегаем во внутренний двор древней египетской гробницы и оказываемся в тупике. Я поворачиваюсь к Максу. Мы оба в торте. Украшения с выставки европейских тканей болтаются у меня на шее и на руках, а у Макса на голове красуется средневековый шлем. Пародия на королевскую чету. Народ непременно сверг бы таких правителей.

Макс что-то говорит, но из-за шлема его плохо слышно, поэтому он поднимает забрало, и я вижу румянец на его щеках.

– Давай отдохнем, – повторяет он.

Ложимся прямо на пол и слушаем симфоническую музыку, снаружи доносятся приглушенные голоса. Над нашими головами не потолок, а звездное небо.

– Когда кто-нибудь из египетской знати умирал, вместе с ним часто хоронили его любимого человека, – говорю я.

– По-моему, с ним хоронили рабов, чтобы те прислуживали ему в загробном мире, – поправляет Макс. Вечно он умничает.

– Если бы я умерла, со мной бы похоронили тебя, – поворачиваюсь на бок, лицом к нему.

– Оу, детка, спасибо! – восклицает он. – Это самое жуткое откровение, что я от тебя слышал.

От каменных стен эхом отдается низкое похрюкивание, и я замечаю маленького африканского бородавочника, он лежит около Макса и ласково на него смотрит.

– Это еще кто? – спрашиваю я.

– Это Агнес, – отвечает Макс. – Она ходит за мной еще с самого зала искусства Океании. Влюбилась, наверное.

– В очередь, Агнес! – говорю я, положив голову Максу на грудь и глубоко вдыхая его аромат. Как всегда, от него пахнет стиральным порошком и чем-то древесным. Стук его сердца меня убаюкивает.

– Только не засыпай,умоляет он.Мы так мало побыли вместе.

Но я другого мнения. Ночь была идеальной, лучше некуда.

– Скоро увидимся, – говорю я и молюсь о том, чтобы не уснуть раньше, чем он скажет мне то же самое. Это наш обычай, почти суеверная привычка – договариваться о новой встрече.

– Скоро увидимся, – наконец произносит он, вздыхая.

Мои глаза медленно закрываются, я слышу, как Агнес тихонечко похрюкивает мне на ухо.

Глава первая
Гулять по музеям, а не жить в них

Джерри храпит прямо мне в рот, его теплое собачье дыхание долетает до меня при каждом выдохе.

– Что ж, это хотя бы объясняет Агнес, – бормочу я.

– Кто такая Агнес? – спрашивает папа с водительского сиденья. На приборной панели ритмично перемигиваются сигнальные лампочки.

– Да никто, – быстро говорю я, и больше папа ничего не спрашивает. Он у меня ученый. Известный нейробиолог, но это вам ни о чем не скажет, если, конечно, вы не занимаетесь тем же. Папе известны самые загадочные из тайн человеческого разума. Но вот в делах сердечных он ни капли не смыслит. Мне совсем не хочется рассказывать ему о Максе, так что иногда этот недостаток мне даже на руку.

Я потягиваюсь и сажусь.

– Кажется, задремала немного, – говорю слегка охрипшим голосом.

– Поездки тебя убаюкивают с самых первых дней жизни, – поясняет папа в своей вечной профессорской манере. – Ты моментально засыпаешь в самолетах, поездах, машинах… Вы с Джерри проспали несколько часов, но ты проснулась как раз вовремя, – он улыбается в зеркало заднего вида. – Погляди-ка на свой новый город. – Папа неуклюже машет, как Ванна Уайт, ведущая «Колеса Фортуны»[3]3
  Американская телеигра, российский аналог – «Поле чудес».


[Закрыть]
, будто Бостон – это слово, которое нужно отгадать.

Съезжаем с магистрали, и нас радушно встречает исторический центр, показавшийся за живописной рекой Чарльз. Нью-Йорк, в котором мы прожили десять лет, по сравнению с этим… А впрочем, Нью-Йорк – это Нью-Йорк. Разве можно сравнивать?

Бетонная дорога ритмично шуршит под колесами: раз-два-три, раз-два-три – и я нервно подыгрываю этому ритму тремя пальцами правой руки, словно на пианино. Музыкант из меня никакой. Перед тем как от меня отказаться – думаю, это был первый случай в истории преподавания музыки, – мой учитель сказал папе, что мне «не хватает дисциплины». Но музыка мне до сих пор нравится, особенно ритм. Ритм – это система, а система вносит в мир порядок. Я часто ловлю себя на том, что выстукиваю ритмы, когда нервничаю или сомневаюсь.

На шумной Бэкон-стрит прислоняюсь к пассажирской двери, прижимая к себе коробку с надписью «ВСЕ ДЛЯ КУХНИ», в которой почти наверняка лежат зимняя одежда и собачий корм. Прикрываю глаза рукой от августовского солнца и пытаюсь как следует рассмотреть двухсотлетний дом, стоящий напротив. Забавно: в детстве все видится громадным, но, когда возвращаешься в те же места, став старше, понимаешь, насколько же все вокруг меньше, чем тебе тогда казалось, и каким же крошечным ты тогда был. Но наш дом, который сначала был маминым, а до этого – бабушкиным, как был, так и остался гигантским. Странно, что в детстве я ухитрялась в нем не заблудиться.

– Нет, ты терялась, и не раз, – рассказывает папа с крыльца, после того как я делюсь с ним своими мыслями. – Но мы тогда подключали к поиску Джерри – он тебя всегда находил.

Джерри, развалившись на заднем сиденье и, по своему обыкновению, апатично положив голову на сиденье, смотрит на меня сквозь окно.

– В юности ты был поэнергичнее, судя по всему, – говорю я ему, подняв бровь.

Дом пятиэтажный, из красного кирпича; ставни и входная дверь выкрашены блестящей черной краской, как и у большинства других построек на улице. Дома стоят в одну линию и напоминают мне группку девочек из моей старой школы – они все носили одинаковые солнечные очки. Интересно, а какую часть квартала займет этот дом, если его положить набок?

– И это все наше? – спрашиваю я.

– Угу, – бормочет папа и наконец открывает входную дверь, держа один из наших чемоданов под мышкой. – Нэн умерла. А поскольку у твоей мамы нет ни братьев, ни сестер, теперь дом наш. – Он старается говорить беспечно, упомянуть о маме без горечи. Но не так-то легко вернуться в дом, где мы жили все вместе, пока она не уехала в Африку, откуда так и не вернулась.

Я захожу в круглую прихожую кроваво-красного цвета и поднимаю глаза на блестящие деревянные перила винтовой лестницы, которая кажется бесконечной. В доме стоит запах старости. Не то чтобы он ужасен – пахнет обычной пылью, будто весь дом – это коробка со старинными вещицами, пролежавшими в подвале слишком долго.

Папа проводит мне экскурсию по столовой на первом этаже, украшенной картинами и тяжелыми канделябрами, оттуда мы идем на кухню, небольшую, но просторную, будто созданную специально для того, чтобы готовить на ней кулинарные шедевры для застолий. В памяти вспыхивают разные мелочи: как мы с Нэн – так звали мою бабушку – ели профитроли за столом, как я лежала в гостиной на втором этаже под роялем, пока один из гостей на нем играл, развлекая собравшихся; вспоминаю мышиную норку, в которой я по ночам прятала мармеладки, которые к утру неизбежно исчезали, пока мой секрет не раскрыли и нору не заделали. Все эти комнаты – не для современной семьи. Их слишком много. А нас теперь только двое. Ладно, двое с половиной.

В итоге мы оказались на четвертом этаже, в угловой комнате с темно-синими парчовыми шторами и светло-сиреневыми стенами.

– По-моему, тебе эта комната подходит больше всех, – папа переминается с ноги на ногу, подбирая правильные слова. – Здесь жила твоя мама, когда была в твоем возрасте. Эта комната немного «повзрослее» твоей нью-йоркской.

Я осматриваюсь, внимательно разглядываю кровать с балдахином, фотографии далеких мест, камин с вычурными украшениями, заставленный маленькими серебристыми коробочками и сувенирами в форме бегемотов и жирафов. Сейчас мама живет на Мадагаскаре в исследовательском лагере, в окружении настоящих бегемотов и жирафов.

– Ладно, – говорю я.

– Ты согласна тут жить? – спрашивает папа.

– Ну да… – неуверенно протягиваю я.

– Отлично! – восклицает папа и тут же исчезает: он возвращается к машине, чтобы продолжить непростое дело – выгрузку наших жизней.

Я вытаскиваю из грузовика, как кажется, миллионную по счету коробку; все это время Джерри ходит за мной до дома и обратно и смотрит. Говорят, что большинство собак не поддерживают зрительный контакт – из уважения, чтобы показать, что они признают в вас вожака стаи. Джерри же всегда смотрит мне прямо в глаза. Что бы это значило?

В прихожей мой взгляд падает на большой конверт из коричневой бумаги, он лежит на столе в холле. На нем бабушкиными каракулями написано мое имя.

– Я нашел это в гостиной Нэн, – говорит папа.

Поднимаю глаза и вижу, что папа стоит на середине лестницы, с трудом удерживая коробку с надписью «КНИГИ ЭЛИС».

– Кто знает, что там. Она же ничего не выбрасывала. Называла это аккуратностью, а я – одержимостью. Только загляни к ней в шкаф. Если я верно помню, там все развешано по цветам.

Рассматриваю конверт, ощущая неловкость и странное облегчение. Вот он, первый знак, что я должна быть здесь. Осторожно вытряхиваю содержимое конверта на мраморную поверхность стола. Из конверта выпадают несколько открыток, напечатанных на тонком коричневом картоне. Беру одну в руки. На одной стороне вижу простой рисунок – три воздушных шара парят в небе. На другой стороне жирным шрифтом написано:

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ЭЛИС!

ОТ ГУСТАВА Л. ПЕТЕРМАНА И ВСЕХ ТВОИХ ДРУЗЕЙ ИЗ ЦЕНТРА ИЗУЧЕНИЯ СНА (ЦИС)

Хмурюсь, бросаю открытку, беру следующую. На ней написано ровно то же самое. И на следующей. На всех девяти открытках с одной стороны – воздушные шары, а с другой – одинаковые странные поздравления с днем рождения. Присматриваюсь к штампам – оказывается, с тех пор как я уехала, каждый год в день моего рождения мне приходило по открытке. Я думаю о тех открытках, которые в Нью-Йорке присылал мой стоматолог, чтобы напомнить о приеме, – на них был нарисован улыбающийся зуб с макияжем. И где он вообще видел зубы в румянах?

В самом низу стопки нахожу записку на бледно-бирюзовой бумаге, приятной на ощупь.

Дорогая Элис.

Кто знает, пригодятся ли они тебе, но выбросить я их не смогла.

С любовью, Нэн

Улыбаюсь и киваю. В этом вся Нэн. Простая, изысканная, деловая. По крайней мере, в письмах, по которым я ее и помню. Папа не хотел возвращаться в Бостон после нашего переезда – всегда находил какие-нибудь отговорки. Несколько раз мы с Нэн виделись, когда она устраивала паломничество в Нью-Йорк, чтобы посмотреть постановку на Бродвее или выставку в музее Гуггенхайма. У нее всегда была идеальная прическа, све-жевыглаженная одежда. Интересно, с возрастом все обретают умение поддерживать идеальный порядок, или я и в восемьдесят лет буду носить свитера с дырками в рукавах размером с палец?

И тут у меня звонит телефон.

– Я уж решила, что ты умерла, – сообщает Софи, когда я беру трубку. – Такие мы стали деловые в этом вашем Бостоне, уже и на сообщения лучшей подруги не отвечаем! – с укором говорит она, имитируя массачусетский акцент.

Я смеюсь.

– Так ты соскучилась по мне, или как? – спрашиваю я.

– Неа, – усмехается она.

– Что, ни капельки?! – хнычу я.

– Так у меня же есть твой клон. Я сейчас с ним. Он злится, что я с тобой разговариваю. Спрашивает, чем ты лучше его. – Софи стала моей первой и самой лучшей подругой в Нью-Йорке. У нас есть давняя шутка: будто мы тайно клонировали друг друга, чтобы нам не было одиноко, когда кто-то из нас уедет. Никто эту шутку не понимает, но нам это даже нравится.

– А я вот по тебе скучаю, – говорю я.

– Что случилось? – внезапно тон Софи становится серьезным. Она всегда чувствует, когда что-то не так. И это чаще всего ужасно раздражает.

– Здесь просто странно, – говорю я. – Видела бы ты этот дом, Соф. Музей какой-то.

– Но ты же любишь музеи! – восклицает Софи. Ей меня не понять: она живет на Парк-авеню в настолько чистой квартире, что, приходя в гости, я всегда боялась, что одно мое присутствие ее запачкает. Родители Софи зарабатывают на жизнь тем, что продают произведения современного искусства, например, гигантские шары из искусственного торфа или видеозаписи с плавающими незнакомцами, которые можно смотреть на стене собственной гостиной.

– Говорю тебе, Элис, если бы ты вдруг пропала, первым делом я бы посоветовала красавчикам-детективам из Нью-Йоркской полиции, которые пришли бы ко мне в поисках тебя, заглянуть в Мет[4]4
  Метрополитен-музей.


[Закрыть]
или в МоМА[5]5
  Нью-Йоркский музей современного искусства.


[Закрыть]
.

– Мне нравится гулять по музеям, а не жить в них, – говорю я, закатывая глаза. – Это же не дом.

– Понятно. Ты, наверное, просто устала с дороги, – успокаивающе говорит она.

– Я почти все время спала… – Умолкаю, вспомнив, как заснула на груди Макса. Рассказываю Софи про ночь в музее, и она заявляет, что все это ужасно романтично. Но ее тон говорит о другом.

– Ненормально столько о нем думать, – говорю я. – Сама знаю. – Этот разговор у нас был уже миллион раз.

Софи вздыхает.

– Дело в том, что в Бостоне твоя жизнь начнется с чистого листа, Эл. Возможно, с твоей стороны будет мудрее, ну… начать встречаться с парнем, с которым, как бы это сказать, можно быть вместе?

– Но у меня такое ощущение, будто мы вместе… – говорю я.

– Ты же знаешь, о чем я, Элис, – говорит Софи с легким раздражением в голосе. – Нужен кто-то, с кем можно быть. Кого можно познакомить с друзьями.

С кем можно целоваться за деревьями во время школьных поездок на природу. Кто-то… ну… реальный.

Реальный. Последнее слово повисает между нами, и я задумчиво качаю головой. Софи права. Не важно, как я отношусь к Максу, – есть одна проблема. Ночь в музее – это сон. Каждая встреча с Максом – все то время, что я себя помню, – происходит во сне. Потому что Макс – парень из моих снов… И только.

Потому что в реальности его не существует.

Глава вторая
Яд носатой энгидрины

Я понимаю, что влюбиться в того, с кем никогда не встречалась, влюбиться в нереального человека – совершенно ненормально. Но Макс снится мне, сколько я себя помню, так что мне не с чем сравнивать. Меняются места действия и истории, но сам Макс, его озорная улыбка и доброе сердце неизменны. Он – моя вторая половинка.

Однако я понимаю, что вечно так быть не может. Поэтому записываю все сны в блокнот. Софи как-то назвала мой блокнот «дневником снов» – что-то похожее продают в сувенирных лавках по соседству с отделом благовоний. Я ношу его с собой повсюду. Прямо сейчас он едет в моей сумке с надписью «Я У Нью-Йорк»; сумка лежит в плетеной корзине старого и ржавого велосипеда фирмы «Schwinn», который я нашла в саду за бабушкиным домом. Я назвала его Франком – сокращенно от «Франкенштейн», – потому что в прямом смысле вернула его с того света.

Сейчас мой Франк стоит между двумя каменными столбами, отделяющими школу «Беннетт» от остального мира, столбами, которые будто говорят: «О нет, не надо. Только не сюда». На самом же деле на гранитной плите, которую они поддерживают, написано: «ТОТ, КТО ОБРЕТЕТ ПОКОЙ В ЭТИХ СТЕНАХ, ОБРЕТЕТ ПОКОЙ И В СЕБЕ». Что-то я в этом сомневаюсь.

Внимательно рассматриваю парковку для студентов – она заставлена сверкающими автомобилями фирм «Вольво» и «Ауди» – и перевожу взгляд на Франка. Единственная причина, по которой я тут стою, – программа обмена между Гарвардом и школой «Беннетт», рассчитанная на профессорских детей. В справочнике говорится, что Мари Беннетт, которая в 1800-х основала школу, была дочерью президента Гарварда, с тех пор между этими учебными заведениями и установились «отношения взаимного уважения».

– Ну и что это значит? – поинтересовалась я, когда папа за ужином прочел мне об этом.

– То, что появление в числе учеников дочери главы кафедры нейробиологии повысит их репутацию, – пояснил папа. – А за это ты бесплатно получишь превосходное среднее образование.

– Серьезно? – спросила я, наклонив голову набок и наматывая спагетти, похожие на локоны ангелов, на вилку. – Я почти уверена, что меня берут в эту школу за спортивные успехи.

– Ах да, – кивает папа, подыгрывая мне. – Наверное, как раз за тот кубок, который тебе вручили в четвертом классе. Еще раз, за что именно?

– За то, что дольше всех крутила обруч, – напоминаю с набитым ртом. – Это была вершина моей спортивной карьеры.

– Да, точно. – Папа вытирает рот салфеткой и подмигивает мне.

Я пристегиваю велосипед у главного корпуса, который больше напоминает Белый дом, чем школу, и чуть ли не на цыпочках иду по блестящему мраморному коридору – других путей я не вижу. Негромко стучу в дверь декана, с которым у нас на девять часов назначена «беседа», – вчера, прочитав об этом в брошюрке с информацией, я невольно поморщилась.

– Войди-и-и-и-и-т-е-е-е-е, – нараспев произносит кто-то за дверью. Вокруг никого больше нет, поэтому я захожу в кабинет декана Хаммера, стараясь не смотреть в глаза серьезным лицам со старых портретов. Такое ощущение, что Нью-Йоркскую публичную библиотеку запихнули в одну комнатку – вижу мебель из темного дерева, старинные лампы, множество книжных полок.

– Что же ты натворила?

Услышав незнакомый голос, я резко разворачиваюсь, задеваю кофейный столик и падаю на ковер цвета клюквы.

Кошусь на нависшую надо мной фигуру парня, мысленно радуясь, что надела шорты, а не оранжевое платье, как собиралась. Вижу только густую копну светлых волос. Растрепанную, непослушную.

– Н-ничего, – наконец отвечаю я, несколько раз моргнув. – Я просто… новенькая.

– Что ж, мой тебе совет – беги со всех ног, – раздается из-под копны. Парень протягивает мне руку и помогает подняться. Наконец удается разглядеть лицо, оно удивляет – во многом сочетанием густых темных бровей с осветленными кудрями и ярко-голубыми глазами.

– А ты что натворил? – спрашиваю я, внимательно оглядывая его.

– Я? – он хватается за сердце, будто я ударила его ножом. – С чего ты взяла, что я что-то там натворил? – Но блеск в его глазах подсказывает мне, что не стоит верить его словам. – Неужели нельзя просто тихо и мирно вздремнуть в кабинете у декана? Мне нравится запах книг в кожаной обложке. – Уголок рта поднимается в едва неуловимой ухмылке.

– О, Оливер, хорошо, что ты здесь, – говорит декан Хаммер, вошедший в комнату. Он снимает пиджак и вешает на дверной крючок. Коренастый, около сорока пяти, но выглядит старше – определенно, как раз из-за того, что ему приходится иметь дело с учениками вроде Оливера. На нем очки в тонкой металлической оправе и идеально выглаженные брюки.

– Да, сэр, – говорит кудрявый Оливер, садится на диван и небрежно закидывает на него ногу. – Руперт, я до смерти по вам соскучился, еле дождался встречи.

– Ну, судя по всему, не до смерти, – говорит декан Хаммер и садится за большой письменный стол, заставленный стопками бумаг. – Насколько я понимаю, ты здесь потому, что успел натворить дел еще до начала учебного года.

– Да ну, пустяки, право слово, – парень закатывает глаза.

– Ты заплатил одному из учеников, взял у него разрешение на въезд на территорию школы и приклеил на свой «сегвей»[6]6
  Американская модель электросамоката.


[Закрыть]
, потому что твой пропуск забрали в конце прошлого семестра. По мне, совсем не пустяки, – говорит декан.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5