Людмила Захарова.

Осколки мозаики. Роман-фэнтези



скачать книгу бесплатно

Иллюстратор Андрей Геннадьевич Яковлев


© Людмила Захарова, 2017

© Андрей Геннадьевич Яковлев, иллюстрации, 2017


ISBN 978-5-4485-3413-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Похищение богини

Отложи эту книгу, не читай, пусть остается не разрезанной, ибо герои оживут однажды. Сейчас вспыхнут свечи, но слуг не видно. Они вымерли задолго до рождения героев. Ангел-хранитель не растопит грусть. Чистый лист, перо. И только? Иллюзии уходят в бесконечность. Знакомьтесь:

– Ея величество Надежда, великая княгиня Разлука,

– герцогиня Трагедия,

– леди Неизбежность (поклон небрежного величия),

– леди Неизвестность (благосклонный поклон),

– леди Забвение,

– невзрачная подруга Жизни – Смерть,

– искушенная в проделках леди Лживость,

– профессор кафедры событий господин Случай и прочие, известные своими забавами. —


Дамы привыкли к онемевшему восхищению, и не замечают пристального внимания, витают спокойно и безразлично, передразнивая Автора.

– Ах, оставьте эту книгу. – Вы ее уже прожили однажды… – В этой, проклятой Богом, стране.


Релейные стекла наливаются румянцем по надоевшему расписанию: «Закат-сумерки – свинцовый занавес №7». Хранитель устало проводит ладонью по лицу, повертев лист – убедив всех недоверчивых в том, что оборотная сторона чиста, возвращает под застывшее перо автора – этажом выше. Сейчас вдумчивый взгляд не заметит унылой разницы, углубившись в испорченный сюжет, остроту ощущений. Немое сожаление о консервации Арбата – сердца некогда огромного города. Есть мнения, что улица называлась иначе, но точные сведения, увы, никому не нужны.


Первый этаж привлекает внимание уютным свечением готических окон, над крыльцом бронзовый амур целится в желающего войти в особняк, построенный буквой «П», ножки которой намертво спутаны чугунной литой оградой. Гости привычно пользуются парадным подъездом, сразу попадая к Хранителю, где позволено проводить любые затеи. Он безгранично терпелив и лишь иногда пользуется услугами Факира-управителя, лелеющего фантазии домочадцев.


Нижние апартаменты служат приемной Хранителя, гостиной, залой для балов. Под росписью Адама и Евы у древа познания начинается черного дерева резной стол, уставленный оригинальными штучками, которые приятно повертеть в руках, выбирая слова, затем, качнув золотыми кудрями, поставить без сожаления на место в беседах на неиссякаемые темы. Три низко опущенные люстры позвякивают хрустальными подвесками в такт чьим-то мыслям, порхающим от редко расставленных кресел к роялю, камину. Из обширной приемной лишь средние двери ведут в тронную залу, белую с золотым, с ажурной паутиной балюстрады для соглядатаев и оркестра. Колоннада заканчивается у мраморных ступеней главного входа на второй этаж, что отмечено напольными вазами живых роз. Здесь – внизу – нет книг, ибо Хранитель читает, не поднимаясь во всемирную библиотеку.

Общедоступный читальный зал находится над серединой тронной залы и довольно тесен. Узкие боковые лестницы без освещения. Некоторые гости имеют доступ через правое, а другие – только через левое крыло здания, по усмотрению Управителя. Даже приближенные и болтливая свита затрудняются указать квартиру неизвестного автора.


Ясновидящий палач своей души расставляет точки, что-то припоминая. Уныние, гордыня, отчаяние – все смертные грехи, терпение и не воплощенные замыслы отступили, унеся с собой бессмысленное распыление сил на борьбу с суетой сует (вечные поиски темы, пера, издателя, денег). Не одна вечность прошла с тех пор. Сказанное или записанное слово, промелькнувшее случайно, всегда обретают очертания реальности. И будут обретать. Разгаданная тайна – мыслеформы сбываются как вещие сны.


Рисунки, ветхие желтые рукописи, чистые листы и пергаментные свитки, перья, чернильницы всевозможных времен и прочий хлам, весьма необходимый писателю, заполоняют длинный стол, вытянувшийся вдоль десяти темнеющих окон с видом на улицу. Высокие мягкие стулья и череда кресел – ближе к камину – не могут изгнать пустоту комнаты, ограниченную диванным каре под книжными стенами. Оригинальное решение для творческого уединения отделяет кабинет от прилегающих комнат, – в любую из них можно попасть, лишь тронув стеллаж личной библиотеки. Удобно. Практично.


Можно, конечно, запутавшись в хитоне или кимоно, стукнуться лбом или коленкой о толстые корешки фолиантов, открывая дверь костюмерной, и наконец-то ясно увидеть невезучие складки. А затем прогуливаться по галерее – левой или правой, высматривая в венецианских зеркалах былое и не бывшее никогда, – иногда выбираясь на террасу внутреннего дворика с живой травой и кустами сирени; слушать по настроению – звуки несуществующих птиц или кошачьи концерты. Лениво растянувшись на бархатном диване легко путешествовать – погружаться в иные миры, читая Набокова или Плутарха. Заблудившись в Сахаре, приятно вспомнить о ледяном бокале – забытом в баре, или розоватом – как падающий с регулируемой скоростью снег многоразового использования – мороженом. Как ни странно, но творческие натуры могут, и должны есть-пить – как и все живое. Слуг нет и нет, но добрый ангел возвещает утро чашечкой немудреного кофе. Все невозможное – возможно. Слепящее солнце хлынет мгновенно, стоит только захотеть.


– И не ослепнуть, – предупреждает Хранитель. – Развлекайтесь сколько угодно, присутствие и участие не возбраняется. Так уж устроен наш быт былого мира.


Чудом оставшись на осколке последней цивилизации, они поселились вместе, но виделись редко. Наверно, им повезло или, напротив, были наказаны. Кто угодно может стать упомянутым юношей или богиней, похищенной из древних свитков. Но где же она? Нет ли ее среди этих знатных особ, до поры затаившихся в глубоких креслах? Дамы таинственно улыбаются, интригуя гостя внешними формами, смущая излишней откровенностью, – переговариваются, не нарушая этикета.

– Я не создана для такой жизни.

– Земное пребывание утомляет.

– Неудовлетворенность вдоха или…

– Осеняет вдруг тоской дивной стихии. Я все еще там.

– Что может удивить в остывающем пепле, позабавить?

– Все слишком невзрачно, несущественно, неизбывно!

– Но не будем грустны, – остановил жалобы Хранитель, ласково указуя гостю на кресло у камина.

– Отсекая разумно прошлое, надо принимать продолжение жизни, происходящее в сей час. Учитесь, даже если мир вытряс вас, как кухарка корзину. Вам удобно? Не серчайте на них, чудесные лгуньи сильны и пользуются этим от скуки, но завидуют. Вы слышали, что сказала первая леди?

– Ах, оставьте.

– Но я-то вижу, Вы пришли именно за новостями. Ничему не удивляйтесь. Здесь принято вторгаться в чужие размышления. Поверьте, Автор действительно устал. Нет смысла начинать новую эру, не закончив картины, не поставив точку.


Хранитель поднимается, разминая застывшие крылья и, тряхнув нимбом, восхищенной улыбкой встречает Алфею, сбегающую по лестнице. Рассеянная улыбка оживает, застав непривычный шум, ярко горящие бесчисленные свечи и гостя, разрезающего долгожданную книгу. Звучит гимн мраморной лестнице, остановившей бесконечность. По этим ступеням, странствуя из века в век, обречено тянулись шлейфы невольных визитов на бал герцогини Трагедии. Все, ныне присутствующие, невинные и непричастные создания, состоят в свите, и наблюдают ритуальный танец, уводящий в новую колоннаду, затаившуюся в конце пышной церемонии. Хранитель, распахивая крылья, раскрывает объятия и, подав руку, подводит к Гостю.


– Это очень важно, что мы не знакомы. Прозрачный цвет может стать любым, может быть – любим. В этом прелесть неопределенности, возможно единственная.


Сумерки переключились, фонари наливаются «лунным» светом для прогулок известных сущностей, полюбивших эту улочку. Главенствующий цвет стал пурпурно раскатен, голоса играют, вспыхивая долгожданным светом. Всполохи молитвы во сне, едва забрезжившем и предвосхитившем тайную жизнь души, ощутимы маятником, движение которого стремится описать круг, подобно качелям. Сияние вырывается из багрово-бархатного в безграничность черного, хрустальные грани которого мерцают в калейдоскопе воображения, собирающего осколки. Осколки мозаики.

2. Древний огонь

Автор, очнувшись от последней строчки, кивает благодарно за утро, грустно разводя руками. Жгучее солнце древности, богов и богинь множество, юноши заглядываются на дев небесной красоты. И были!.. были небеса. Хранитель не спорит, а только наблюдает. Нет ни слуг, ни мышей, но на столе, зашуршав, развернулся свиток, подтаяв струйкой дыма. Это древний огонь… Сон-наваждение почти год преследовал Автора.


Древние боги немилосердны: торжество омрачено нелепой гибелью юнца. На спешном ритуале прощания его свежевыструганная фигура с распахнутыми крыльями – ростом почти в два метра – охвачена легким прозрачным пламенем, источающим аромат тающей смолки. Рядом полукруглый помост такого же медового цвета, с которого шаманящий старец рассыпает порошок, вспыхивающий радужными искрами. Зарево окружают девушки, а племена наблюдают на почтительном расстоянии, мерно колеблясь в такт исступленной печали. Босые ноги тонут в песке, а гибкие тела раскачиваются по ходу Солнца и после замирающего вскрика – в обратную сторону. Девушки, склоняясь, касаются волосами земли и, вдруг отшатнувшись от действа, запрокидывают лица к набегающим тучам, словно вымаливая полнолуние.


И только дочь Правителя в досадном раздумье продолжает непредусмотренное шествие между костром и живыми воющими цепями, откидывая назад непослушные пряди с лица, и в который раз не внимает срывающемуся голосу служителя: «Остановись, девочка, нельзя отказаться, Алфея. Я не могу допустить безумия, ибо так предсказали звезды. Это преступление, ненужные жертвы – всегда преступление». – Старик не может смириться и от ужаса немеющий язык повторяет: «Нет, Алфея, нет! Остановись, ты должна. Не оставляй нас». – Сухие комья подкатывают к горлу, судорожно перехватывая дыхание, темный клобук сполз на кустистые брови, оттеняя резкие черты воина Духа, беспомощно протягивающего руки. Он мог одной ладонью пригвоздить ее к месту, но не посмел коснуться светящихся волос, так непохожих на космы соплеменников. Длань, занесенная над непослушной головой, дрогнув, выдает гневную дрожь, заметную только ей. Проходя мимо ступеней помоста, она удивленно вскидывает брови в ответ на неуместный шепот.


Прах пришельца повторно сожжен и развеян. Толпа ликует. Ночь посвящения дочери Правителя в богини снизошла на Волчий холм. Полная луна восхищает лучами, отвесно упавшими на избранницу. Долгий плачевник сменяется неистовым восторгом, захлестнувшим и ее. Казалось, огненные языки перестали шипеть, и замерли, едва она взошла на помост, не оставляя тени. Вопреки всем дурным приметам посвящение состоялось. Игра пламени – едва ощутимый танец. Прощаясь с первой жертвой своего владычества, она вглядывается в лицо – почти живое – только чуть отрешенное от мира.


При въезде колесницы на предстоящую церемонию он уберег ее на шальном повороте. Она всегда правит левой рукой, чтобы на крутом вираже успеть отмахнуться от огненного вихря волос – застилающих, ослепляющих, запутывающих с головы до ног. Ей нельзя думать о тех, кто не умеет летать, о смертных, коих бесполезно предупреждать о забаве катастроф. Но продолжается танец огня, и в яви она вспоминает сон-прикосновение, и слышит голос Незнакомца. Алфея касается ладоней крылатых, волосы, взметнувшись от жара, оседают медлительно, ледяные пальцы впервые трогают невозмутимый профиль. Кто еще сумеет понять блаженство небесных объятий, ощутить дар предвидения? Земное теряет смысл. Потеряло.


Она соскальзывает с помоста как в воду, ни трепета, ни шума вокруг не замечая, обволакивает изваяние всем своим существом, смыкает намертво руки на древесных бедрах, устремив созерцательно спокойный взор в немигающую толпу и не находя понимания. Душа, приникшая к душе. Ало заструилась туника, спадающая с хрупкой смугловатой фигурки, едва осознавшей женственные формы. Свита отпрянула к не дышащей толпе, бледнеющей в гуще ночи. Огонь ласкает тела, не причиняя вреда, ибо это родная стихия. Ни страха, ни боли, ни ожогов – только легкое пощипывание инеем покрывает с головы до пят. Богиня, словно со стороны, видит себя и чернь, в отчаянии покидающую место обрядов, не желающую запомнить обуглившиеся фигуры. Дикари не оглядываются на голубоватое свечение – почти предрассветное вознесение душ. Они испугались чуда, и в жаркий полдень любопытные не найдут следов ночного действа, ибо память-погоня не оставляет пепла. Свирепые воины бессильны.


Факир действительно постарался. Мир перевернулся, и все встало на свои места: небеса очень скоро затоптали ногами, в центре – вместо светил – вращается сверкающий шар. Зеркальный шар Факира, воедино собравший души преданные забвению, отражает мысли праздных зрителей, чьи лица с высоты мелькают рассыпавшимся крошевом. Безнадежный хаос, по которому крадется молодая пантера богини, мечтая покинуть дикие края. Осторожность черной-черной пантеры не спасает ее от хрустальных замков, затаившихся осколками в травяном ковре, выстилающем новую полую планету. В изумрудном изломе к ожидаемому небу остановился человек, взмахнул крылом. Слышен зов: «Идем».


Факир ничем не мог помочь. Менялась стража и астрологи, в покои никто не входил. Факир заглянул в сон богини. И вновь распластанный юноша с золотыми кудрями отброшен колесницей на спелые колосья, она церемонно склоняется к нему для прощального поцелуя. Свита торопится продолжить путь к изумрудному солнцу, но отстраниться уже невозможно – она заключена в его объятия. Единственный повод приблизиться к богине, и сорвать поцелуй – смерть. Несчастный почему-то не желал умирать ради нее. Пробуждением не удается снять нежность его рук. Сны-прикосновения необъяснимы – их невозможно стряхнуть.


У Правителя многочисленные отпрыски правили близлежащими племенами. Дорогим трофеем Воина – была женщина, даже возраст не имел значения. Однажды он получил в подарок северянку, возмечтавшую быть равной ему. Никогда и нигде не было принято приближать самок к себе, но только она подарила ему дочь. С этой необычной девочки и начались смуты во дворце. Факир не вмешивался, но доложил Правителю, что непостижимым образом дочке известна судьба матери, что надо придумать достойное дочери Правителя положение, чтобы ее никогда не постигла участь самок, живших в отдельных поселениях только для рождения детей… Дети для забавы заводили себе тигрят, львят, детенышей пантер и ягуаров. Девочки рождались редко, окружающие племена были весьма воинственны. Разумеется, сыновей матери видели недолго…


Визит к грозному Правителю прошел необычайно легко, словно тот уже знал, как возвысит свою единственную дочь выше собственного правления с условием, что дочку вечно будет опекать свита. Было решено, что волшебство Факир передаст богине, что вполне устроит всех.


Алфея росла в противоположном крыле дворца, имела стражу вокруг своих покоев. Когда малышка обходила строй, стражники вставали на одно колено, держа шлемы на колене и сложив у ног оружие. Она заглядывала в глаза, читала мысли, и решала судьбу воина. Факир брел темными коридорами дворца, чувствуя надиктованные Алфеей мысли. Ему было ясно, что рыжая девочка уже негласно завладела мыслями отца, свитой, и хотела править толпой. Однако, он не мог вникать в ее замыслы, он видел только белую стену… Факир приукрасит безбожное человечество, посулит им мир, покой и стабильность. Племена привыкнут, и будут еще более послушны. Возможно, богиня оставит им право найти чудо из чудес – прикоснуться к божественной тайне, которую она ощутила в день посвящения.


В изумрудной овальной зале зеленые портьеры спрятали стены, но богиня недовольна. Свита поправляет Орион, вплетенный в волосы почти небрежно, ей подают тунику цветом в небосклон с каймой зари, окутывают нежно. Она не улыбнулась. Не ждите кроткого вздоха – легкость колесницы еще не забыта, ибо Автор выдыхает лишь огонь откровений… Но снова снятся золотые прутья окон, сорванные замки, раны оставляют следы, мрамор не студит, пепел обжигает свежие ссадины; – алмазный ошейник с годами врастает – вживается в изящный изгиб шеи, уже не мешая, и пока не может медленно душить черную-черную пантеру в пустыне миражей, где будет утерян торопливый последний глоток воспоминаний. Так пройдут тысячи лет. Бездарно.


Воин духа прав и сейчас: ненужные жертвы всегда преступление. Обреченные жить вступают в мир, который неведом. Так было угодно Автору. Герои незапамятного романа вернутся не однажды, но мучительная медлительность преодолеет хаос, ибо Память-погоня – огненный ветер.

3. Приглашение на бал

Все это бред сумасшедшего. Расстроенный, раздвоенный, раздробленный мир. Неприятие недалекой Реальности, автором изгнанной из штата свиты, и беспокойство при отсутствии оной. Оставьте досужие домыслы, читая это. Автор ответит Вам: «Надо почувствовать это, чтобы понять». С досадой и сожалением взглядывая на гостя. Психолог соглашается, откровенно сознавая, что именно «это» он и не должен допустить, чтобы считать его нормальным. Новые Зоилы честно пытаются разложить текст на составные жанра. Бесполезно, если зерно упало на каменистую почву. Огромный земной шар раскручивался – раскачивался из крайности в крайность, а росток наблюдал неподвижным оставаясь. Шальной полет. Мир вывернулся наизнанку, а семя прорастает, ничему уже не удивляясь.


Человек, вполне материализовавшееся существо, перелистает страницы, пусть даже левой рукой, и устремленная печаль взметнется над разбитой чашей, уткнувшись в несуществующую даль, над жизнью прошлой, настоящей. Зрачки расширяются, раздвигая золотые крапинки, – он уходит блуждать по крышам; не особенно задумываясь, ныряет в голубоватую призрачность, приминает облака; возвращаясь к дому напротив, находит узкие тропинки, пробирается в муравьиные катакомбы: темно и тесно.


Слова, венчающие новую страницу, – водоросли строк запутывают невольно, затягивают на дно, но в это же время дежурная сущность отвечает на вопрос из мягкого кресла, неосознанно приласкав. Серые тени у глаз выдают ненасытную страсть: «Еще несколько строк, милый». Еще несколько строк, умоляя, пробьются в сумерках, навеянных черными ливнями, но утром их не удается вспомнить, – только смутное впечатление будет недолго злить. Именно поэтому невозможно отказаться, обойтись без свиты даже простому смертному. Хранитель впитывает дыхание, собирает с висков пряди, мантией крыльев закрывая бездну отчаяния, мрак которой касался их не однажды. И для всевидящего ока случаются необъяснимые затмения. Душа, связанная кровеносными путами, не умеет постичь смысл простого существования на Земле. От этого все беды. Поэты, покинув золотистый овал души, ищут слова, понятные людям. Легенды хранят в пещерах снов явление несбыточной мечты, странствующей из века в век.


Алфея знала свое предназначение и порой опасно шутила. Ангел с удовольствием вспоминает былое восхищение красотой, ставшей вдруг преступно утонченной для двадцатого века, лишней, – разгромленной на мелкие крохи, втоптанные в грязь животной похоти. Горькая случайная усмешка одичалых искаженных душ не стоила внимания. Осмысленное на небесах, не помнится на земле грешной, лишь ядовитое дыхание вокруг. Давно она так безмятежно не засыпала – без молитвы, без упования.


Хрупкое тело таяло в крылатых объятиях, одеяло соскользнуло с нее, разбудив мужа. Черный гнев рвущейся души заливал, лишая его света и прозрачности. Он перестал существовать для Творца. Конечно, и он сожалел о бессмысленности опыта смирения, прервать который хотелось. Да не по своей же воле! Слабеющий выдох поплыл долгим стоном по комнате, напоенной суетой живого ужаса. Дыхание остановилось, тело упало на постель. В ту ночь было по-земному больно, но она не умерла, реанимация работала, наступая на босые ноги. Хранитель не понимал, – как она проскользнула сквозь него, почему ее не было нигде, сидел на краешке дивана и старательно чистил перья, поджидая возвращения. Обреченный вдох вернул его из забытья, она улыбалась ему, а в глазах ее все еще мерцала тысячелетняя тоска, стремительный поток взлетов и падений. Она теребила его потемневшие крылья, он повел плечом, как бы говоря: не трогай меня, ты не можешь меня видеть и понимать небесную речь.

– Могу… я вспомнила. – Он вздрогнул. – Это плохо, совсем худо, тут я совсем бессилен. —


Алфея вздрагивает от прикосновения, пристально вглядываясь в редкие светящиеся окна, и как шаль прижимает к себе крылья, запрокинув голову, удерживая Хранителя, долго приходит в себя, оторвавшись от чтения. Книжка уткнулась изломанным лицом в пол. Печальные черные змейки строк поглощает пылевсасывающее покрытие, не отличимое от ковра. Скупая на нежность грусть тает в обращенном к нему взгляде.


– Какое счастье, что ты здесь. Позволь мне никого сегодня не видеть. Я устала от интриг. – Она подбирает ноги под себя, чтобы развернуться к стоящему за креслом. – Что нового может быть в жизни двух неразумных юнцов, двух мятежников? Я эти жизни уже прожила и не без помощи назойливой свиты. Я забыла вкус одиночества, – настаивает она, забавляясь тем, что ее пальцы проскальзывают сквозь нимб и путаются в золотистом пухе тончайших волос.


– Что поделать, ты не научилась скучать у людей. Каждый день неповторим, непредсказуем, этим нельзя пренебрегать. Прошу, не читай старые письма. Их адресаты уже стерты временем, забыты, – Хранитель невозмутимо рассеивал возникшие из книги грустные мелодии.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное