Людмила Рахманкулова.

Заложники Луны



скачать книгу бесплатно

– Марат в спортивном лагере, а Лиечка у тетки, в Зеленодольске, соскучилась по троюродным братикам и сестренке.

Казалось, она меня не слушала: взгляд её лениво блуждал, грезил, мерцая янтарем:

– Не люблю полнолуний… Лунный свет все превращает в мираж, во что-то противоестественное, не внушающее доверия…

Мы помолчали. Потом она встрепенулась:

– Да; у Генки за полгода до роковых событий появилась любовница. Он Фирке намекал. Мол, не чета тебе, порядочная женщина. Не знаешь, кто?

И, оторвавшись от любования своими ноготками, она посмотрела на меня взглядом вскользь, который мне не понравился – приспустив веки, с такой рассеянностью, с которой кошка на крылечке смотрит на прыжки храброго воробьишки возле корытца для гусей.

Порядочная женщина? У, ведьма. Все чует. Ну да, была у него любовница, и появилась не за полгода до Фиркиной гибели, а гораздо, гораздо раньше – с той самой ночи, когда Фариду, здорово перебравшему, пришла в голову недобрая идея – заночевать у Генки в загородном доме. С вечера мужики уединились в библиотеке, а я задремала в Фиркиной спальне. Где была сама Фирка – я уже не помню. Среди ночи я проснулась от того, что в библиотеке стучали двери, ведущие на веранду. Стучали они оглушительно, как будто их беспрестанно со злобой со всего размаху пинали, и они ударялись о стену. Я удивилась – ночь была безветренна, – и побежала в библиотеку, чтобы задвинуть защелки. Только я приблизилась к дверям, как кто-то темный, большой, взметнулся с дивана, и не успела я пискнуть, как он бросил меня на пол и навалился сверху.

– Не кричи, – шепнул он, и я узнала Генку. – Не поможет. Твой супруг нализался. Его пушками не разбудишь. Я тебя давно хочу. А сегодня я понял, что и ты меня хочешь. И сейчас сама пришла, не так ли?

– Понятливый какой, – зашипела я, и хотела еще прибавить: «пусти, козел», но он поцеловал меня, с такой неистовой и проникновенной жадностью, как утоляющий жажду в пустыне, и со странной нежностью, неожиданной в данных обстоятельствах. Он называл меня то грубыми, то ласковыми словами, умолял и приказывал, смеялся и ругался, у него была горячая кожа, чистое дыхание, от него пахло яблоками, вином и дорогими сигаретами. И вот я, порядочная женщина, мать двух очаровательных детишек, имеющая любящего и любимого мужа, и друг этого мужа всю ночь неутомимо занимались любовью на полу в библиотеке, и не могли оторваться друг от друга, а в соседней комнате – даже дверь, по-моему, была не прикрыта – спал Фарид.

Когда я, с синяками под глазами, обмотанная шелковой косынкой, чтобы скрыть следы поцелуев на груди и шее, вышла к завтраку, и увидела Генку, его взгляд исподлобья, его улыбку – я испытала что-то вроде шока от внезапно грянувшего осознания, что моя спокойная и счастливая жизнь рухнула безвозвратно, и что прежней меня нет, и что я имею дело с пугающе незнакомой женщиной, которая, видимо, ничего не боится, ничем не дорожит, способна на все, и мне неприятна.

Встречались мы у Милки на квартире.

Иногда он приходил раньше, иногда я ждала его. Мы молча кидались в постель, во время любви он бледнел и закрывал глаза, а я впадала в такую запредельность, что иногда мой партнер пугался. Мы никогда не говорили ни о Фирке, ни о Фариде – только раз он сказал мне, что с ума сходит, представляя себе, как мой муж меня трахает, – ни о будущем. Видимо, я инстинктивно понимала, что такая бурная страсть долго продлиться не может – «любовь, широкую, как море, вместить не могут жизни берега». И – как ни странно – эта неожиданная, как наехавший поезд, страсть ничуть не повлияла на мое отношение к Фариду. Он был моя первая и единственная любовь, родной человек, отец моих детей, он лучше понимал меня. Однажды, вернувшись с очередного свидания, я наткнулась в спальне на шерстяные носки Фарида. Они еще сохраняли форму его ступни, и, косолапенькие и неуклюжие, лежали друг на друге, как два обиженных щенка. Мне даже жарко стало от жгучей нежности, и какой-то печальной, безнадежной жалости. Нет, у моих детей никогда не будет другого отца. Порядочная женщина? Я не была порядочной женщиной. Я не изменяла своему мужу до Генки только потому, что меня никто не привлекал.

– Девочки! Спускайтесь вниз! Шашлык готов! – закричала снизу Милка. Я подошла к перилам и посмотрела вниз. Федюсик колготился возле мангала, Лешка сидел на корточках возле костра, опустив голову, а Данчев, чуть наклонившись к нему, торопливо и интимно рассказывал что-то гадкое с невообразимо гнусной ухмылкой, явно получая почти сексуальное удовольствие. Он был самозабвенный сплетник, и даже побои, которые он однажды получил на прежней работе, в банке, ничему его не научили. Фарида нигде не было видно, а Милка отиралась возле Генки Филиппова, и, кокетливо поводя плечиком, умильно заглядывала ему в глаза. Бедняжка нехотя, но усердно способствовала нашей с Генкой связи, сопереживала нашим чувствам, разинув рот, внимала моим бесстыдным излияниям и мучилась угрызениями совести по поводу Фаридика, причем гораздо больше, чем я сама, и в результате всех этих противоречивых переживаний почти влюбилась в Генку.

– Слушай, а у Милки-то как дела? – спросила Дани. – Бросила она, наконец, своего Дурашова?

– Ну что ты! Солнце всей жизни! Параноидальная любовь!

– Н-дя. Клинический случай, это точно. Видимо, что-то в составе крови. Жажда жертвенности. Ты же помнишь её дурацкое замужество?

– Которое?

– Точно, они оба у нее дурацкие.

Что ж, Дани больше знала о Милкиных замужествах, чем я. Мы втроем – я, Милка и Айка Ахмерова учились в школе с музыкальным уклоном на Галиаскар Камал, и после школы Айка Ахмерова пошла не в консерваторию, как я, а на инфак, как Дани и Дашка Меликова. Я знала, что где-то со второго курса Дани и Дашка сблизились с Айкой, и иногда Милку, которая продолжала дружить с Айкой, втягивали в совместные приключения. По крайней мере, Милка познакомилась со своим первым мужем, Альбертом Гулямовым, во время трехдневного гудежа у Айки, когда у той родители уехали на похороны к родственникам в деревню. Уже на свадьбе произошел гиньольный скандал, в котором активно участвовала Фирка, в последующем освещавший недолгий брак Альбертика и Милки двусмысленным заревом. А второй Милкин муж, Вовка Шувалов, от которого она родила Олечку, так тот вообще был Даниным парнем лет шесть-семь тому назад.

Я пошла в спальню за шалью, а Дани задержалась на балконе. Я видела в окно ее профиль и узкую, гибкую спину – спину кошки. Двигаясь по комнате, я слышала ее бормотанье:

 
– Это – лунная ночь невозможного сна,
Так уныла, желта и больна
В облаках театральных луна,
Свет полос запылено-зеленых
На бумажных колеблется кленах.
 

Выйдя потом на лестницу, я услышала, как она заканчивала разговор по мобильному. Видимо, она думала, что я сразу пошла вниз.

– Да, Волошин Петр Степанович, бывший мент. Насчет Фиркиной машины. Если что – найди Марлена. Он его должен знать.


Поздно вечером Макарыч на своей моторке привез еще одного гостя.

– Кто это? – удивилась я, увидев, как из черноты ночи вышел к костру незнакомец, в пиджаке, галстуке и почему-то с портфелем. Генка пробормотал:

– Ну вот, из кизды на красных лыжах. Здрассть, пжалуйста! – и медленно проднялся на ноги. У Лешки изумленно вздернулась бровь. Дани слегка прищурилась и закусила травинку, которой медленно поглаживала щеку, а Фаридик нахмурился.

– Прошу меня простить, что я заявился на семейное торжество без приглашения и предупреждения – кстати, Фарид Сагитович, мои поздравления и наилучшие пожелания – но у меня крайне срочное дело, и затрагивает оно ваши интересы, Фарид Сагитович и Геннадий Николаевич.

– Кто бы ему позволил сюда заявиться, если бы он предупредил, – тихонько хмыкнула Дани. Я разглядывала визитера. Вид у него был скромный и как бы виноватый, как будто он контрабандой появился на свет божий и непрестанно за это извинялся; и одновременно наглый. Молодой, но уже сильно лысеющий: очень светлые реденькие волосы причудливо разложены по голове, с целью сокрытия проплешин. Впрочем, он был красив, и даже был бы почти мужественен приличной джентльменской мужественностью, если бы не блудливый взгляд доступной женщины.

– Зачем он здесь? – шепнула я, повернувшись к Дани. Ее нежное лицо, освещенное оранжево-розовым заревом костра, приобрело какую-то нечеловеческую красоту; я на месте мужиков поостереглась бы иметь дело с такой дивной райской птицей.

– Это адвокат Ильяс Тазетдинов. Мошенник, занимается недвижимостью, служит посредником в приобретении офисных помещений и вообще во всяких сомнительных делах, кидает клиентов, и, говорят, имеет нехилые связи с «казанскими» в столице.

– Во наглец! Фаридик не занимается криминальным бизнесом! Чего ему здесь надо?

Дани хмыкнула:

– А разве бизнес бывает некриминальным?

Фаридик мрачно сказал:

– Ну, что ж! Мы и незваным гостям рады. Присоединяйтесь. Милка, налей ему вина. А, может, водочки?

Пришелец опустился на песок каким-то вдохновенно-вкрадчивым движением, бескостным, гибким и необычайно омерзительным – или выпитый коньяк произвел со мной какую-то шутку? Я наклонилась к Дани:

– Слушай, он, кажется, и не человек вовсе – или мне только к-кажется?

Дани ответила медленно, задумчиво:

– Нет, ничего змеиного я в нем не нахожу. А вот живот у него, видится мне, гадкий: такой, знаешь, серовато-бледый, как у паучка, и мя-я-ягкий, бр-р-р… Достойное добавление к нашему бестиарию.

Данчев, услышав наш обмен репликами, хихикнув, прокомментировал:

– Дури вонзили, что ли? И когда успели?

Дани меланхолично протянула:

– Мы не нар-а-арки, у нас воображение живое…

Тут совершенно некстати я вспомнила Марютку, Фаридикову секретаршу. Марютка была…ну, в общем, пробы негде ставить. Как только на горизонте появлялся какой-нибудь новый мужчинка, она прямо впивалась в него взглядом, шевеля ноздрями. Осмотр завершался либо тем, что Марютка разочарованно отводила глаза, либо тем, что, вспыхнув румянцем, призывно тянулась к новичку всеми своими недюжинными прелестями. Когда ребята поинтересовались как-то на корпоративной пьянке о причинах такой странной привычки, Марютка простодушно поведала: «м-м-м… я всегда, эта, представляю мужика верхом на толчке. Если картина не вдохновляющая, то все, мужик для меня не существует. Если же мужик на толчке смотрится достойно, то шансы у него есть».

– Не-ет, – тихо взвыла я. – У меня не такое живое воображение, как у Марютки, и я не пьяна. Что-то в воздухе носится!

Ночная птица, взмыв из зарослей, бесшумной тенью метнулась из мрака в мрак через пространство, освещенное костром. Я обернулась, как будто кто-то положил мне руку на плечо. За спиной были тьма, дом, луна, миллионы невидимых глаз, дыхание реки. И предчувствие беды мягко вошло в мое сердце.


Мужики нарезались до стеклянного хруста, и, как водится, заорали песни. Почему-то выбор их пал на русские ямщицкие песни. Сначала они просили: «ямщик, не гони лошадей», потом погоревали по поводу того, что скоро святки и «ей не быть уже моей», затем хором завыли «однажды на почте служил ямщиком, был молод, имел я силенку». Увидев Дани, отползавшую в сторону ивового кустарника, я поняла, что и мы, девочки, не очень отстали от мальчиков в смысле потребления спиртосодержащих напитков. Услышав рев, грянувший: «Куда ни поеду, куда ни пойду, все к милой сверну на минутку», Дани приостановилась:

– Чу! Моя любимая песня, – и с чувством присоединилась к поющим:-«Сначала не видел я в девке беду, потом задурил не на шутку: куда ни поеду, куда ни пойду, все к милой сверну на минутку».

Потом повернулась ко мне и важно сказала:

– Ты чувствуешь в этих диких завываниях нечто исконно-русское? Тоску и волю… да, тоску и волю! Просто удивительно, что эти бандитские души, поросшие грубым волосом, способны исторгнуть… это самое… русский дух!

Милка дергала ее за штанину:

– Пошли в дом, Дани.

Я недоверчиво хмыкнула:

– Какой русский дух! Тут половина татар, даже если некоторые из них никогда не говорили на татарском!

Дани мотнула головой, все еще на четвереньках:

– Гумилева надо читать, Альмирка! Коснеешь в невежестве! Кто там говорил: «Поскребешь русского – обнаружишь татарина»? Ну, и, видимо, наоборот… Вибрации у них одинаковые! Тоска и воля! Ты знаешь, что Вежбицкая обнаружила, что ни у какого другого народа нет таких слов и понятий – тоска и воля? Никто не умеет дуреть от тоски и рваться на волю!

Милка разозлилась:

– Ну ты, лингвистка хренова! Пойдем в дом. Или ждете, когда эти уголовные морды после пары песен расчувствуются и начнут либо в любви признаваться, либо – что так же хуже – рассказывать, сколько баб их предали и обманули.

В гостиной в камине тоже горел огонь: Федюсик постарался. Дани вытащила из бара бутылку текилы.

– Имею я право раз в год наклюкаться? Будем пить как в Мексике: с крупной солью и четвертинками лайма. Макаем в соль и высасываем сок.

– Какая ты у нас – ик! – изысканная. А просто стукнуть водки? И откуда тут лайм?

Пьяная Милка вдруг утробно разрыдалась:

– Первый раз в жизни я упилась текилой с Курашиком. Мы познакомились на дне рождения у Айки, который мы почему-то справляли в общежитии КАИ, и, когда девчонки увели нас ночевать в свою комнату, туда по водосточной трубе влез Курашик, с бутылкой.

– Избавь меня от своих любовных воспоминаний! – с отвращением заявила Дани. – И не заливай меня слезами! Твой Курашов – козел, козел в квадрате!

– Почему он козел? – обиделась Милка.

– Потому что он свинья! Не далее как пару недель назад он заявился ко мне с цветами, шампанским и тортом. Видимо, шел делать предложение своей теперешней жене, но перепутал что-то и очутился у меня. Часа два ползал за мной на коленях, гамадрил распаленный, обрыдал все вокруг и утверждал, что я звезда, идеал и любовь всей его жизни.

– Он был трезв? – спросила я.

– Когда ты видела его трезвым? Так вот, я ему напомнила, что его любит прекрасная женщина, преданная и терпеливая – то есть ты, Милка – так он, больной придурок, пренебрежительно высказался в том духе, что ты как бы запасной вариант на случай, если судьба от него вовсе отвернется.

Видно, Дани была здорово пьяна. Такие откровения были далеко не в ее духе. Тем более она прекрасно знала, что никакие подлости, гнусности и низости со стороны Олежика Курашова не способны поколебать мегалитические постройки Милкиного любовного помрачения.

Милка широко раскрыла большие голубые глаза:

– И ты ему не поддалась? В смысле – он тебя не улестил?

Милка чудовищно преувеличивала привлекательность своего Курашика для особ противоположного пола.

– Он вызвал у меня примерно такие же сексуальные чувства, – сухо сказала Дани – как дохлая мышь.

Милка глубоко, протяжно вздохнула, и на лице ее отразилась сложная гамма чувств: от обиды за своего героя, недоверия, восхищения Даниной стойкостью до облегчения и просветления. Очевидно, Курашинское поведение было, в конечном итоге, проинтерпретировано самым благоприятным для него образом.

Дискуссию пришлось прервать. От песен ребята, видимо, плавно перешли к пляскам и обнаружили отсутствие женского пола. В поисках оного они, один за другим, в ритме вальса и самбы, ворвались в дом. Музыку врубили на полную мощность, и пошло веселье коромыслом. Я с изумлением наблюдала, как легко и непринужденно вписался в обстановку Ильяс Тазетдинов. Вместо проявления обычного в отношении к чужаку хмурой ревности и предвзятости, мужики наши, за исключением мрачного Лешки, взирали на стороннего со снисходительным поощрением, и их, казалось, забавляли его бодрые попытки очаровать одновременно и Дани и Милку. Дани интимно называла его «Тазиком», и, издевательски расточая ему нежные улыбки, говорила завуалированные гадости. Потом ей надоело, и она, кривя рот, скрылась за широкой Лешкиной спиной, и Тазетдинову пришлось сосредоточиться на Милке. Милка походила на маленькую птичку, завороженную змеей: омерзительная харизматичность адвоката мафии, неприкрытый сексуальный призыв возбуждали в ней отвращение и невольную тягу. Она чуть вздрагивала, когда он прикасался к ней своими гибкими белыми пальцами, и в этом трепете плоти было столько же гадливости, сколько и влечения. Он все ниже и ниже наклонялся к ней, с вкрадчиво-похотливым оскалом, и влажно блестели его зубы и слюна на языке, которым он облизывал губы. Нездоровое зрелище как бы отравило воздух: у мужиков остекленели глаза, а Данчев вдобавок пакостно хихикал.

Я сделала задумчиво-рассеянный вид и удалилась на кухню, покурить в спокойствии, пока не приключилось неизбежная махаловка. Там возле холодильника шарилась Хадича, наша скромная гостья, Искандерова родственница. Показалось мне или нет, что только что перед этим она болталась у двери в гостиную, и отскочила, как только я вошла?

– Хадича-апа, дорогая, ты чего в темноте? – заботливо осведомилась я и включила свет. Хадича недовольно прикрыла глаза ладошкой – этакой сморщенной птичьей лапкой.

– Мне от света глазам больно, Альмира-кызым, – прошелестела она. – Я вот у себя свет не включаю.

И, прихватив упаковку кефира и какую-то мисочку, она двинулась к лестнице. Тут на кухне появилась Дани, и проявила инициативу:

– Хадича-апа! Давайте, я вас провожу наверх!

Хадича, которая с момента вселения старалась быть как можно незаметнее, и упорно отказывалась от какой-либо помощи, и нервно реагировала на мои вопросы о том, не нужно ли ей чего, вдруг веселенько хихикнула и вцепилась в Данино предплечье цепкой лапкой. Я с изумлением проводила их глазами, но додуматься ни до чего не успела, потому что на кухню въехал Фаридик на своей коляске:

– Ты чего тут прячешься? Иди, займи гостей.

– Тю! Да они там обтрескались ханкой, им все равно. Этот Тазетдинов – у тебя какие с ним дела?

Фаридик долго и рассеянно смотрел на меня, как сквозь стекло.

– Дела? – он словно проснулся. – Какие у меня могут быть с ним дела?

– Вот именно! Ты так и не поговорил с ним? Не узнал, что ему надо?

– Да вот… оттягиваю неприятный момент. Чего хорошего он мне может сказать? Все равно сегодня он вряд ли отсюда отчалит.

– Он что, еще ночевать тут будет?

– Это вы про Тазетдинова? – спросила, входя на кухню, Дани. – Кладбищенский вор, падальщик, разоритель гробниц, мародер. Кстати, Милка все еще в его щупальцах?

Милка, видимо, счастливо избежала опасностей, связанных с мужским вниманием, проявленным неприятным пришельцем. Во всяком случае, когда мы вышли в гостиную, мы обнаружили, что она куда-то скрылась. Поняли мы и причину, по которой половецкие поползновения Тазетдинова не удались: Лешка, как психованный сайгак, наскакивал на адвоката, зажатого в углу, и бормотал сквозь стиснутые зубы: «А? Что? Заехал сюда телок попилить? Тут порядочные женщины, удод! Ща мы тебе настучим по тыкве, чтоб понял!». Лешка у нас был неисправимый рыцарь, что осложняло жизнь всем окружающим его дамам.

Член коллегии адвокатов, выдвинув вперед портфель, как щит, и, хотя и похожий в общем и целом на вороватого пса, застигнутого на кухне поваром, тем не менее не казался особо обеспокоенным своим положением. То ли попривык, что его часто метелили по бабскому вопросу, то ли был в заблуждении, считая, что инцидент пустяковый и не приведет к серьезным осложнениям. «Ну, ну, полегче, – бормотал он с улыбкой и вертел шеей. – Какой, однако, резкий пацан!»

– Вызывающее поведение, несовместимое с хамством, – хладнокровно процитировала кого-то Дани, имея в виду то ли Лешку, то ли его противника. Лешка оглянулся, и Тазетдинов дернулся в сторону. Это было его тактической ошибкой, потому что автоматически отреагировавший на движение Лешка зарядил, не долго думая, кулаком ему в морду. Последовала неуклюжая рукопашная, в которой Лешка главным образом старался повторить свой удар, а Тазетдинов берег лицо и отбивался портфелем. Наконец он вырвался на оперативный простор и побежал противоторпедным зигзагом вверх по лестнице. Лешка ретиво бросился вслед за ним. Некоторое время мы все стояли, подняв головы, и внимали топоту, раздававшемуся сверху, с веранды, опоясывающей весь периметр дома. Топот завершился грохотом: один из них, или оба, обрушились с лестницы западной половины дома.

– Ну, программа на сегодня завершена, – бодро провозгласила я. – Пир вампиров закончен. Идите спать, дорогие товарищи!

Однако я ошибалась. Повестка дня отнюдь не была исчерпана. И, как потом оказалось, в каждом пункте усердно отмечался Тазетдинов. Сквозь сон я чувствовала, что дом не угомонился, что какие-то возмущения и почти тектонические сдвиги сотрясают его стены, так ненадежно укрывающие от ночи, сиявшей полным лунным светом. Я почти въявь ощущала серебристый свет на своей коже, и томилась тем, что не могу полностью потерять связь со сном жизни. Мучила меня и другая луна – луна из жизни сна, настигнувшего меня, не дожидаясь, пока реальность перестанет заостряться, в преддверье сонного забвения, причудливыми гранями. Луна эта тихо пребывала на немыслимой, неимоверной, неземной, трансфизической высоте, смертоносно-прекрасная, мистическая, и облака, извилистые и таинственные, как неведомые письмена, неподвижно стояли перед ее ликом. «Что это я, в астрале, что ли?», медленно думала я: «и как я ее вижу, эту луну, ведь я смотрю в окно, а там – река и деревья…».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

сообщить о нарушении