Людмила Перцевая.

Испытание на прочность. Сборник рассказов



скачать книгу бесплатно

– Где же у тебя документы? – переходя на «ты», как с подростком, спросила Лариса.

– У меня паспорт остался в Карпинске. Я один раз его во время приступа потерял, так с тех пор его и держат в паспортном столе. Если на работу возьмут, можно его затребовать.

Он с надеждой уставился на женщину, словно она собиралась его взять на работу.

– Погоди, ты, наверное, есть хочешь? – спросила его Лариса, – попьешь чаю?

И получив в ответ застенчивый утвердительный кивок, быстро налила в свою большую тонкую чашку чай, достала из сумки коржик, внутренне конфузясь, подвинула все это парню. Он же, не церемонясь, быстренько обхватил грязными руками чашку, и, в два приема проглотив коржик, начал пить чай. Валентина, молча поднявшись из-за стола, вышла и, тотчас вернувшись, подала ему большой кусок бисквита. Видимо, позаимствовала в соседнем отделе у подруги.

– Спасибо вам, спасибо, – вежливо покивал парень и моментально управился с бисквитом. Видно было, что просить и принимать подаяние ему привычно и не совестно. Житейское дело!

Лариса потянулась было к телефону, но медлила в полном недоумении. Господи, да что же можно сделать? Вот взялся на мою голову, и почему прямо ко мне… не выгонишь ведь просто так.

Тут ее осенило: надо спросить у кадровички, она ведь общается с работниками собеса, поди, знает, куда таких убогих девают. Подлив в чашку горячего чая и стараясь говорить деловито, строго, сказала:

– Ну, пей чай, сиди здесь, я сейчас.

Он с готовностью и надеждой закивал и даже приподнялся, пока она выходила. Потом, совсем по-свойски усевшись на стуле, спросил Валентину:

– Вы на этих машинках считаете что ли, они электрические?

Лариса все с тем же ощущением неловкости от того, что занимается каким-то нелепым, не свойственным ей делом, вошла в отдел кадров и начала путано объяснять про инвалида-эпилептика, которому следует как-то помочь. Надежда Петровна недоверчиво смотрела на гордячку-красавицу из финансового отдела и долго не могла понять, что ей надо.

– Лариса Игнатьевна, а кого вы устраиваете, знакомые что ли попросили?

– Ну, почему – знакомые, зашел вот, сидит у нас, чай пьет.

– Как чай пьет, почему к вам?

Они какое-то мгновение смотрели друг на друга, потом Надежда Петровна, спохватившись, вежливо сказала:

– Я вам дам телефон собеса, позвоните им, мне ни разу не приходилось с такими делами связываться, у меня, знаете ли только пенсионные вопросы. Думаю, это дело долгое и хлопотное.

При этом она смотрела на Ларису недоверчиво, даже с каким-то сомнением, словно хотела сказать: «Не дури-ка ты, девонька, не занимайся чепухой, на кой ляд тебе эта забота сдалась».

Лариса и сама так думала, но когда вернулась в отдел и увидела выжидательные глаза бродяжки, его помягчевшее и повеселевшее после чая лицо, ругнула себя и Надежду Петровну, решительно взялась за телефон. Разговор с собесом был таким же неловким. На том конце никак не могли понять, кто она такая и что хочет.

Потом объяснили, что устроить инвалида в заведение – сложно, туда такая очередь, что года три ждать придется. На работу его устраивать бесполезно, рано или поздно кому-то придется отвечать за несчастный случай с ним.

Лариса взвилась:

– А пока документы, очередь, оформление, где этот человек жить должен?

– Им назначают пенсию, – услышала в ответ, и собеседница отключилась.

Парень, напряженно вслушивавшийся в разговор, все тем же обиженным голосом пояснил Ларисе:

– Пенсия-то назначена, но мне ее не отдают, получает мачеха в Сосновке. Она мне сказала: "Поесть можешь приходить, не выгоню, а жить здесь не будешь, не нужен ты мне".

Лариса слушала его, и глухая волна протеста против какой-то труднообъяснимой несправедливости нарастала в ней, все внутри сжималось от жалости, чувства беспомощности перед чужой бедой и …отвращения. Она только сейчас осознала, что вместе с этим бедолагой в их женском отделе устойчиво воцарился крепкий запах немытого тела и вонючего тряпья. Она оглянулась на форточку, и парень, поняв ее взгляд, виновато сказал:

– Я уж забыл, когда мылся, да и все равно одежды нет сменить. А в кино часто хожу, – тут же простодушно похвастался он, – я ведь ростом маленький, проскользну – меня и не ловят. А так хожу целый день по городу, многие ругаются, а чем я виноват? Меня как-то Галина Гавриловна встретила, она у нас в детдоме работала. Ты что, говорит, Сеня, так нигде и не пристроился? Приезжай, говорит, к нам опять, мы тебя хоть на подсобное при детдоме устроим. Я с тех пор все думаю, где-нибудь подзаработать на билет и уехать туда.

– Что ж ты на попутных совсем в другую сторону едешь? – недоверчиво спросила Лариса скорее по инерции, не ожидая даже толкового ответа. Он и ответил бестолково, по своей логике:

– Так ведь куда автобус шел, туда я и ехал, это же не поезд. Вот бы мне на поезд попасть, я бы уехал к Галине Гавриловне.

– А она тебя в самом деле ждет? Вот в собесе говорят, что тебе надо в область ехать с просьбой, да как ты поедешь, ни денег нет, ни знакомых, у кого ты остановишься? Да и не найдешь нужный дом…

– Не-е-е, найду! – с готовностью опроверг он ее. – Я уже был у них. Они меня записали и сказали «Жди». Можно ведь немного и на вокзале пожить, в большом городе даже лучше, вокзал на ночь не закрывают. Но у меня там припадок случился сильный, я семь суток без сознания пролежал в больнице. Выходили, подкормили и выписали. Я теперь боюсь туда ехать.

– Ну, хорошо, – содрогаясь от жалости и просто физически страдая от невыносимой вони, проговорила Лариса, – возьми деньги, сходи пообедай и возвращайся. А я попробую в твой детдом дозвониться. Скажи-ка мне, кто там директор?

Он толково назвал ей фамилию, даже телефон, взял деньги и убежал в столовку. Лариса, стараясь не смотреть на сотрудниц, открыла форточку, начала вызванивать номера в Нижнем Тагиле.

Вошел Дмитрий Семенович из снабженческого отдела и покрутил носом:

– Что-то девушки у вас сегодня запашок не тот, с улицы нанесло, что ли? Вы бы форточку прикрыли…

Рая прыснула и выскочила из кабинета, а Ларисе в словах коллеги послышалась насмешка, и она сухо его отбрила:

– А вам дела нет до наших запахов! Мы вот по вашей вине еще месяц посидим на сверхурочных – еще не так завоняем! Давайте, что там у вас, некогда мне ваши колкости слушать!

Он только рот открыл от такой резкости, отрывисто сказал, протягивая папку:

– Вот. Ну, это и не к спеху. Конечно, вы вправе… но я тоже сижу, конец квартала, знаете ли.

И не кончив бессвязного объяснения, вышел прочь. Валентина кинулась за ним, заговорила что-то добрым успокаивающим голосом, но Ларису от этого стыда и неловкости отвлек телефонный звонок. Из столовой вернулся Сеня. Потрогал озябшими руками красные уши и похвастался, что деньги все целые!

– Я в очередь встал, а тетенька мне говорит: «Иди сюда, дурачок, я тебе положу котлету с картошкой». Во-о-от такую гору наложила. Кассирша даже не смотрит, проходи, говорит, иди, ешь. – И, шмыгнув носом, прибавил, – меня другой раз даже машины на улице пропускают!

"Ну еще бы, – подумала про себя Лариса, – производишь ты впечатление шибче красного света!" А вслух только и спросила, отводя его руку с деньгами:

– Где же шапка твоя? Холодно ведь так-то форсить.

Сеня снял пальтецо, аккуратно уложил его на пол возле шкафа, сел на свой стул рядом с Ларисой и терпеливо ей объяснил:

– Чего ж форсить… Это я во время приступа потерял, как башкой стукнусь, так все с меня и слетает, меня уволокут, а про шапку никто и не думает. Вот опять остался гологоловый.

Сеня начал рассказывать про начальника леспромхоза, про редакцию какой-то газеты, в которой он тоже просил помощи, про исполком, а Лариса глядела на него неотрывно, стараясь не показать крепнувшего в ней гнева. На что было и гневаться, на какую-то бабу, которой не нужен был в доме этот припадочный, на отца с матерью, не ко времени умерших и оставивших маяться убогого сына, на чиновников, которым недосуг и неохота заниматься Сеней? А Сеня по своей повествовательной логике дошел до нужного и самого важного места:

– Мне бы только заработать на билет, а там Галина Гавриловна меня устроит…

– Господи, да разве в этом дело! – вырвалось у Ларисы. – Билет я тебе могу купить, а если в Нижнем тебя никто не устроит, не поможет, опять будешь по подвалам таскаться? Нельзя ведь так жить…нездоровому человеку!

Сеня притих, подумал маленько, пооглядывался и спросил:

– Можно я в этом журнале картинки посмотрю? Я когда в школе учился, меня все учителя хвалили, у меня особенно английский хорошо шел!

Рая демонстративно отложила бумаги, схватила журнал и вышла из кабинета. Лариса посмотрела ей вслед и обратилась к Валентине.

– Валя, послушай телефон, мне там обещали перезвонить, если директора детдома найдут… Спроси у него, примут ли они своего воспитанника Аникеева Сеню. Мы бы его посадили на поезд, отправили… Я сбегаю домой, вернусь быстро. Пусть он здесь посидит.

– Иди, иди, я все сделаю, да не волнуйся, всё образуется.

Скользя по тротуару, не замечая встречных, летела Лариса к себе домой. Не раздеваясь, прошла в комнату, в старую спортивную сумку уложила толстый свитер, пару темных футболок, вязаную шапочку с помпоном, добавила теплые носки. Когда подходила к управлению, увидела, что сотрудники потянулись на обед. Валентина, наверное, опаздывает, ей же на уколы… Запыхавшись, Лариса почти вбежала в кабинет. Но Валя ее успокоила: "Успею, все нормально…" Пообещала с обеда принести пакет с едой для Сени – в дорогу.

Сеня широко улыбнулся:

– Мы уже на вокзал позвонили, нам сказали, когда отправление и сколько билет стоит!

Все-таки запах от него шел совершенно невозможный. Лариса протянула парню сумку:

– Слушай, сейчас все на обед ушли, пойди в мужской туалет – в конце коридора – переоденься. Свою одежду заверни в газету и положи в сумку. При возможности постираешь…

Валентина, уже стоя в пальто, задумчиво посмотрела на Ларису, хотела что-то сказать, но лишь вздохнула и вышла. Сеня весело побежал по коридору, слышно было, как он громко что-то объяснял охраннику, и Лара усмехнулась про себя. Хорош у нее подопечный, нечего сказать, все управление на ушах!

До отхода поезда еще оставалось больше часа. Лариса взяла фирменный бланк и с каким-то злорадным чувством ко всем бюрократам, настроенным против бедного Сеньки, сочинила потрясающее письмо:

"Дорогие товарищи! Семен Аникеев, инвалид второй группы, без средств к существованию и без прописки едет в Нижний Тагил, где ему обещана помощь. Просьба убедительная – не чинить ему препятствия, помогать по мере возможности и не обижать, поскольку это БОЛЬНОЙ несчастный человек. Благодарю за человечное отношение. Л.И. Глазычева, финансист".

Полюбовалась на свою охранную грамоту, поставила дату и задумалась.

Боже ты мой, сколько раз она проходила мимо калек у магазинов, не глядя, кидала мелочь в протянутые ладони старух… Когда, какое колесо прокатилось по этим людям с несостоявшейся судьбой, природой или ближними они были обижены, подавлены – она, Лариса Глазычева, сроду не задумывалась. Она отвечала за свои отчеты, за маму в Петербурге, за выращенный из семечка лимон и синичек за окном. Ни она, ни кто другой не отвечал за Сеню Аникеева. А ведь хотя бы немножко помочь ему – пусть с некоторыми хлопотами, усилиями – можно, были бы живы в душе сострадание и человечность.

Дверь отворилась, и вошел Сеня. Рукава свитера ему все-таки были коротковаты, как он ни старался их натянуть. Лариса улыбнулась:

– Сеня, ты хотя бы руки помыл, там ведь на раковинах есть мыло!

– Да я все равно весь грязный, – удивился Сеня, – меня сейчас отмачивать надо, так не отмыть!

Он подошел к зеркалу за шкафом и надел шапочку, с тем же шиком, с каким носят их студенты.

– Ну как, хорошо? – сияя грязной мордашкой, совсем по-детски спросил он.

Странное они собой представляли зрелище на улице. Лариса в каракулевой расклешенной шубке, шляпе, в замшевых сапогах, и Сеня – в мятом, потерявшем первоначальный цвет пальто, с каким-то опрокинутым лицом. Лариса видела, что на них оглядываются, слушала и не слышала Сенину болтовню. Головная боль то ли от вчерашней переработки, то ли от сегодняшней бестолковщины, не проходила даже на улице.

И вдруг она увидела Анатолия. Совсем близко, прямо перед собой. Он смотрел на нее с нескрываемым изумлением, на нее и на ее веселенькую шапочку с орнаментом, напяленную на какого-то бомжа.

– Лариса Игнатьевна, здравствуйте! – дурашливо протянул он, раскинув руки. – А я смотрю и не узнаю вас, где это вы такого чудного кавалера отыскали?

– Здравствуйте, – холодно ответила Лариса и прошла мимо с перехваченным от обиды горлом. Никогда она не сможет ему объяснить, что с ней произошло сегодня, почему так болит и ноет все внутри, почему она сама ведет этого Сеню на вокзал, почему она чувствует себя виноватой перед заискивающим и счастливым от ее внимания и участия человеком без лица.

Ни Рае, ни Анатолию она не сможет объяснить свое теперешнее состояние. Неужели он настолько душевно слеп, что не увидел и не понял с одного взгляда то, что смогли понять женщины в столовой, накормившие Сеню бесплатно, что понимают шоферы автобуса, подвозившие его, что тронуло, наконец, Валентину и ее, Ларису…

Сеня виновато приутих и спросил:

– Может, я пойду немного впереди?

– А как же я с тобой буду разговаривать, если ты пройдешь вперед? – улыбнулась ему Лариса. – Ничего, Сеня, рассказывай, я слушаю тебя. Так как же на плотников учат?

На вокзале Сеня очень проворно сунулся в кассу вперед Ларисы, протянув туда "охранную грамоту". Лариса оцепенела. Ей как-то не приходило в голову, что письмо будут читать при ней. Но кассирша, шевеля губами, очень серьезно дочитала до конца и сказала:

– Можно льготный билет, за пятьдесят процентов. До куда надо?

Проводница тоже выслушала Ларису со вниманием, пообещала проследить, чтобы вышел, где надо, оделся и не забыл вещи. Сеня тем временем устраивался: он погладил столик, посмотрелся в зеркало, заглянул под сиденье. Видно было, что он совершенно счастлив, и в ближайшие часы даже не вспомнит о своем бедственном положении, о том, что у него пока нет пристанища, а вся провизия уместилась в пакете. Из несчастного и обиженного лицо его стало вполне беспечным, он, кажется, только и ждал, когда Лариса уйдет!

Она же теперь не могла не думать о тех людях, от доброты или черствости которых он так всецело зависел.

– Сеня, – сказала она ему, – если ты бродяжничаешь не по нужде, а по глупости, если есть у тебя где-то родные или хотя бы терпимое пристанище, послушай, дружок, вернись туда. Либо постарайся пристроиться в Тагиле. Понимаешь, в твоем состоянии опасно бродить ничейным, пропадешь ни за грош.

– Не-е-е, я сейчас же, как приеду, пойду к Галине Гавриловне, она мне поможет, она из наших мест, очень добрая!

– Ладно… Да почему ты шапочку не снимаешь?

– Еще потеряю… Да и так красивше, правда?

Медленно шла Лариса назад, все чудился ей в прохладном предвесеннем воздухе тошнотворный запах грязного тряпья. Брезгливость, жалость и еще какое-то незнакомое ранее чувство несочетаемо мучили душу. Хотелось заплакать.

С противоположной стороны улицы ей призывно замахала руками Рая, далеко приметная в своей белой дубленочке, подлетала с вопросом:

– Ну что, куда вы это чучело дели?

– Купила билет, посадила на поезд.

– Ой, надо было сразу с утра по рваному собрать и выпроводить его! Целый день маялись, такую вонь терпели! И чего он вам дался, страсть такая!

На Раю было смотреть еще горше, чем на Сеню.

7. Дело житейское

В размягченном состоянии папаня говорил дочке: «Помни, дурочка, покорное теляти две мати сосет! Умей приладиться и к людям, и к обстоятельствам, тогда и будет тебе счастье!».

А Лида и не была дурочкой, очень быстро усвоила уроки папани, и к тому же поняла, что два горошка на одну ложку – вовсе не излишество, а при сноровке можно не только на двух, но и на трех стульях усидеть! Не только поучения отца, но и сама жизнь побуждала её самостоятельно выгребать в бурных штормах. Родители, осевшие в маленьком городке, не имели особых возможностей обеспечить будущее дочери. Спасибо, что в студенчестве переводами помогали, смогла выучиться.

Понятно, что педагогический институт давал ей самую массовую профессию, и по распределению светила ей опять же провинциальная глубинка. Лидка это вовремя сообразила, перевелась на заочный и вскоре получила свободный диплом. Ловко пристроилась в областном центре в школу рабочей молодежи. А потом все же поймала за хвост свою жар-птицу!

Ну да, не сразу, так ведь и не бывает… После неудачного замужества осталась одна с маленькой дочкой на руках. Но на дворе – двадцатый век, не какое-то там суровое средневековье, можно еще молодой прытью насладиться! На каникулы родители брали внучку к себе, а молодая математичка прыгала по курортам, загорала, плавала, заводила знакомства. Данные у нее были завидные: и глаза с прозеленью и ведьмачей искрой, и ноги от ушей… А отпускникам чего еще надо, сразу из любой тусовки Лидку выделяли.

Так вот в разгар курортной круговерти положил на неё глаз пожилой вдовец, да не простой по положению – редактор журнала, пусть мелкого, какого-то профсоюзного, но все же федерального уровня! Прознав про москвича всё, что следовало, Лида скорректировала тактику. Ходила плавно, глазки приопускала, говорила поспокойнее и не хохотала так вызывающе, как прежде.

Словом, к концу сезона вдовец уже тоже считал, что повезло ему сказочно, нашел свою избранницу! Состоятельного человека вовсе не смутило, что есть у Лиды дочь, совместных детей они не планировали, у Виталия Семеновича свои сыновья уже были на ногах, взрослые.

Так Лида вместе с дочкой Лариской скоренько перебралась в Москву, расписалась и прописалась в шикарной квартире новоявленного супруга. Для нее эти два события были равновелики! Он же по своим связям помог ей устроиться на работу в элитную гимназию, тут уж Лиде надо было только рот не разевать, хватать все, что в руки плывет и прибирать понадежнее.

Сложилось! Теперь она и в компаниях солидных блистала, научилась многозначительно улыбаться, кому надо – поддакивать, с кем следует – телефончиком обмениваться. Ну, и, разумеется, супруга своего ненавязчиво направлять: взяли участок под дачу, пока раздача еще была бесплатной, начали строиться. Лида сама везде бегала, хлопотала, напоминала, что Виталий Семенович – ветеран Великой Отечественной. Работало безотказно, особенно потом, когда журнал закрыли, а Семеныч стал пенсионером.

Одно только Лиду томило, старый черт был все же осторожен, он так и не переписал на нее квартиру, оформил дачу на себя, не спешил с завещанием. А у него – только на минуточку – трое детей от законного брака, за процессом все трое следят неустанно и молодой жене не очень-то доверяют. Вот и приходилось старичка неустанно бережно "окучивать", окружать самым нежным вниманием. Соседка по даче как-то льстиво похвалила Лиду через забор:

– Какая ты молодец, Виталий Семенович у тебя и ухожен, и вовремя накормлен, и погулять выводишь, прямо нянькой при нем!

На что Лида, выкатив серо-зеленые глаза, как-то слишком откровенно ответила:

– Тоня, а ты знаешь, какая у него пенсия, какие льготы, какие сбережения? Да я бы одна на свою учительскую зарплату эту дачу ни в жизнь не подняла!

Соседка чуть не прыснула от такой голымой расчетливости, но удержалась, покивала со значением. В другой раз Лида ей с такой же неудержимой болтливостью объяснила, что и зарплата у нее в гимназии теперь с хорошими приварками. Растолкуешь состоятельному родителю, что отпрыск самостоятельно из троек не вылезет, и глядишь, в репетиторы наймут. Два-три таких оболтуса – и зарплата удвоится. Нет, что ни говори, а новое время учителям новые возможности открывает. Если не зевать, кумекать башкой.

Выскакивали из Лиды и папанины просторечные словечки, и бабская корыстная психология. Сумела она мужа убедить, что пора ей самой за руль садиться, при его-то возрасте рискованно автомобиль водить.

– Но я на твоей "Ниве" ездить не смогу, – смущенно развела она руками, – надо иномарку покупать, автомат.

Он согласился, и Лида в своем внутреннем самоощущении подпрыгнула еще на одну ступеньку. Годы летели стремительно. Как-то незаметно и она уже в возраст вошла, тот самый, при котором "баба ягодка опять". Вот тут в супружеской жизни все ярче начал вырисовываться дисбаланс. Семеныч гулял по садовой тропке, неуверенно переставляя ноги, спрашивая у соседки самым вежливым голосом: "А вы тут давно гостите, что-то я вас не припоминаю…" А сама Лида на ходу еще вовсю крутила бедрами, вернула в обиход русалочий хохоток, повадилась на курорты ездить одна. Виталия Семеновича ловко устраивала на это время в санаторий – на обследование и лечение. Он был вполне этим удовлетворен.

С дочкой, правда, начались непредвиденные осложнения. Лариска как-то незаметно подросла, обрела и голос, и замашки мамкины. А вот распорядиться расчетливо данными не умела, как ни вразумляла ее мать. Кавалеры у неё были какие-то несолидные, в кожаных косухах, ботинках военного образца, с серьгами у кого в носу, у кого – в ухе. Лида повысила в общении с дочкой напор голоса в децибелах, прибегала к жесткой изоляции от вредных компаний – ничего не помогало! Ларка ни учиться не хотела, ни работать, что-то там покуривать начала. Получила от матери оплеуху-другую, в ответ стала и ночами пропадать, бог весть где.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4