Людмила Басова.

Свидетельница



скачать книгу бесплатно

ЗОЙКА И ПАКЕТИК

– Ну, иди сюда, Альфа!

Собака подошла, лизнула Зойкину руку и уселась возле кровати. Морда ее была теперь на уровне Зойкиного лица.

– Ну что, поиграем в гляделки? – Зойка откинула со лба челку, пригнувшись, заглянула в желтые глаза Альфы, которые тут же стали косить в сторону. – Не хочешь?

Зойка обхватила рукой собачью морду, притянула к себе, повторяя:

– Не хочешь, значит?

Альфа напряглась, в глазах вспыхнули беспокойные, красноватого отлива огоньки. Собака пыталась вырваться из цепких пальцев, но Зойка сама разжала их.

– Ладно, некогда мне с тобой.

Альфа тут же отошла от кровати и улеглась поодаль, по привычке положив на лапу большую лобастую голову. Из-за этой головы два года назад, когда отец притащил в дом щенка, его и приняли за кобелька, не удосужившись более внимательно ознакомиться с приметами пола. Собака оказалась «девочкой», как объяснили Зойке родители, к тому же беспородной дворнягой.

Зойка встала, сняла ночную рубашку, швырнула на кресло, уже доверху заваленное шмотками, и стала торопливо одеваться.

Вчерашняя ссора с матерью казалась бессмысленной и безобразной. Зойка редко себе такое позволяла, а если бы вовремя вспомнила, что у матери сегодня день рождения, ни за что бы не стала связываться. И все-то из-за того, что убираться не хотелось. Вот не хотелось, и все тут, и хоть убей! А мама-то потому, видимо, и просила, что гости сегодня придут. Звать-то она, скорее всего, никого не звала, но уж кто-нибудь да обязательно придет.

«Ничего, сегодня мы все исправим, – решила про себя Зойка. – Все на высшем уровне сделаем».

В прихожую прошла на цыпочках, мама была, кажется, в ванной – слышался плеск воды. Папа в такое время обычно еще спал. Завтракать не стала, двери за собой прикрыла неслышно. На улице холодно, весна поздняя, никак не пробьется, не осилит солнышко. Надо бы кофточку прихватить, но не возвращаться же! Тем более она ненадолго, совсем ненадолго.

Построение еще не началось, но из их 8 «Б» ребята уже собрались. Она им махнула поднятой рукой и – прямиком в школу, в учительскую. «Хоть бы не нарваться на классную, – думала Зойка. – Отпроситься лучше у Анны Сергеевны. Унылая пора, – так ребята прозвали учительницу литературы, – уже сидит, конечно, над тетрадками… Может, она отсюда не уходит? Старая дева, одинокая, как пень. Как пниха!

– Анна Сергеевна! Я к вам.

– Слушаю тебя, Варнеева.

– Понимаете, маме сегодня ночью…

– Что с мамой?

– Сердце так прихватило! Я говорю – «скорую», а она – нет, и все тут. Вы же ее знаете… Она когда-нибудь сгорит на своей работе. Ну, мы с папой ее сегодня не отпустили. Заставили позвонить, предупредить. Только, я думаю, побыть мне с ней не мешало. А то ведь уйдет. Или того хуже… Как вы считаете, Анна Сергеевна?

Унылая пора поднимает голову, внимательно вглядывается в серые чистые глаза своей ученицы. Длинный нос ее морщится от сочувствия и жалости.

– Конечно, Варнеева, идите.

Я предупрежу классного руководителя.

Только, Зоя, конец года. Вы уж там побеспокойтесь на счет домашнего задания.

– Обязательно, Анна Сергеевна. Спасибо вам.

В коридоре протискивается сквозь толпу – прозвенел звонок, все ринулись в классы. Встречая своих, не останавливаясь, бросала:

– Мама заболела. Отпустили.

На улице переводит дыхание, стоит минуту-другую, затем сворачивает в противоположную от дома сторону, садится в автобус, едет до остановки «Рынок». Там, не спеша, проходит по цветочным рядам. Скудно, еще скудно, хоть и май месяц на носу. Крокусы, нарциссы, нет, это не для мамы. Гвоздики принесут сослуживцы. Каллы… Зоя даже передернулась. Мертвые цветы. Терпеть их не может. Вот это, кажется, то, что надо. Садовые лилии. Вот только пахнут очень уж одуряюще. Очень.

– Сколько?

– За сотню уступлю все три.

Берет не торгуясь.

– Спасибо, бабуся!

Бабусе нет, пожалуй, сорока. Она чуть обидчиво поводит плечами.

Теперь в центр города. Вот сюда, к этому зданию со знакомой табличкой «Администрация октябрьского района», прямо в кабинет зампреда. Ага, у нее там люди. Впрочем, свои, сотрудники, и это даже лучше.

– Мамочка! Прости, что врываюсь… Просто у нас «окно».

Анна Сергеевна заболела, а мне так хотелось именно утром тебя поздравить…

Ахи, вздохи. Так у вас день рождения! У мамы дрожат руки, когда она берет цветы. Какие прекрасные лилии!

– Я пошла, мамочка, побежала. Дай поцелую. Не задерживайся сегодня, мы с папой ждем тебя.

Все, теперь домой. Дома только Альфа. Она явно не ждала Зою так рано и теперь не может сдержать неожиданную радость.

– Фу! – командует Зоя. – На место и лежать. Папочка, значит, уже смылся? Поехал малевать вывески на магазинах.

Когда Зоя с ним ссорится, а это случается реже, чем с мамой, и ей хочется по-особому уколоть отца, она обязательно называет его Пиросмани. А вообще-то они живут довольно мирно. Зойка много чего про папу знает. Ну, не столько конечно, сколько Альфа. Альфа – та знает все. Это ежевечернее:

– Ну что, мать, мы, наверное, с Альфой в машину и туда, за город… Пусть собака порезвится, а то здесь от нее дети шарахаются.

Иногда предлагает:

– Может, и ты с нами?

Он ничем не рискует. Мама дорожит своим временем, ей некогда. Тогда он командует:

– Альфа, вниз, к машине! Альфа, пошли!

И вот тут-то очень старается не встретиться глазами с Зойкой. Не зацепить своим ускользающим взглядом ее всепонимающий взгляд. А она – уж как настроение. То подмигнет ему: иди, мол, чего уж… И тут же отвернется, а то будет ловить его глаза и глядеть, не мигая, не разжимая рта, не отвечая на заискивающую улыбку. А мама вдогонку крикнет:

– Только не простудись. Сегодня, кажется, сыро…

Зоя собирает с кресел и дивана разбросанное белье – колготки, трусики. Быстро сортирует: это – в грязное, это, стопочкой, в шифоньер. Хватается за тряпку, старательно стирает пыль с полированной мебели, пылесосит ковер, расстеленный на полу. Затем переходит в большую комнату, осторожно вынимает хрусталь из серванта, чистит его специальным порошком, затем полощет в растворе уксуса. Щеткой пылесоса проводит по корешкам книг – собраний сочинений классиков, прочитанных только ею, – тщательно вымывает полы.

Теперь в спальню родителей. Святая святых… Маленькой Зойке сюда вход был воспрещен. Не трогать маминых бумаг, папиных красок, не открывать ящики письменного стола. Конечно, заходила, трогала, открывала. Когда это обнаруживалось, мама ставила ее прямо перед собой. «Стой ровно! Руки из-за спины! Смотри в глаза. Только в глаза! Не смей отводить глаз!»

Зойке было лет пять, когда она впервые сумела не отвести глаз. И с той поры держалась.

Сейчас она убирала спальню и думала о том, насколько мама беспомощнее ее во всем, что касалось домашнего хозяйства. Многих элементарных вещей она просто не умеет делать. Но ни за что не признается в этом. Только дела, загруженность, работа… Сама-то Зойка уж если возьмется, то все у нее в руках горит. Правда, берется далеко не всегда, но сегодня дом сверкает чистотой. Отодвигает шторы и удивляется: какой разыгрался солнечный, ясный день.

Хрусталь переливается веселыми бликами, весенний воздух заполняет квартиру.

Альфа неожиданно вскакивает со своего коврика, с визгом несется к двери, тычет мордой в задвижку. Это, значит, вернулся папа, так бурно она никого не встречает. Зоя берет из рук отца цветы.

– Смотри, вспомнил!

– Я и не забывал. А почему ты не в школе?

– Только что пришла. Последнего урока не было.

Папа окидывает взглядом квартиру.

«Интересно, – думает Зойка, – спросит он, когда же я успела убраться или нет? Нет, не спросил. Он меня боится», – с удовольствием отмечает девочка. Подходит, целует отца в щеку.

– Ну, давай придумаем, чем гостей потчевать будем? Ты уже ведь освободился?

Кивает головой, потом в раздумье произносит:

– Пить наши гости будут?

– Еще как. Ты что, не знаешь, как чиновники любят на халяву тяпнуть?

– Зоя, ну и выражения у тебя. И потом – ты-то откуда знаешь?

– А то я маминых гостей ни разу не видела! В общем, так: делаем закуски всякие и разные и печем торт, если до него, конечно, дойдет.

Они надевают фартуки, и на кухне кипит работа. Руки у обоих ловкие, быстрые, и вообще сама подготовка к праздничному столу – это их праздник. Они почти не разговаривают, но почему-то именно в эти минуты Зойка испытывает к отцу необъяснимую нежность.

Однажды она спросила:

– Пап, вот когда я была совсем маленькой, ну, там всего шесть, восемь месяцев, скажи, ты варил мне манную кашу? Вот именно ты, а не мама, да? И кормил из ложечки, правда?

– Да, – теряется папа. – Да, кажется, именно так и было. А что?

Ты ведь не можешь этого помнить?

Зойка смотрит на него и качает головой:

– Помню…

В семь часов они сидят за накрытым столом. Белоснежная скатерть, хрустальные рюмочки, вилочки-ножички. Еда пока на кухне, но все готово, разложено, только внести торжественно и все дела.

В половине восьмого Зойка не выдерживает, хватается за телефон.

– У нас комиссия по делам несовершеннолетних, – шепотом говорит в трубку мама. – Я совсем забыла вас предупредить. Так что и гостей не будет. Разве кто из комиссии…

Зойка перебарывает раздражение:

– Хорошо, мама. Мы вас ждем вместе с комиссией.

Приходите обязательно.

В девять, наконец, приходят, усталые, взбудораженные. Мама растрогана до слез, лезет в сумочку за платочком. Зоя усмехается – у мамы в сумочке не бывает носового платка. Все что угодно – кипы бумаг, протоколов, записных книжек… Поворошив бумаги, мама подносит пустую ладонь к глазам, тыльной стороной ладони промокает ресницы.

Зойка рассаживает гостей.

– Прошу вас! Мы так старались!

Гостей немного. Заведующий районо Михаил Иванович, инспектор райисполкома по делам несовершеннолетних Светлана Александровна и молодой мужчина в милицейской форме с погонами капитана. Он почему-то больше всех смущается:

– Так неожиданно… Товарищ Варнеева, можно сказать, скомандовала: «Все ко мне…»

– Спасибо, что уважили… – Зоя подносит одно блюдо за другим, почти не поднимая темных густых ресниц.

Пепельные волосы разделены на прямой пробор, заплетены в одну косу. Платьице синее, в белый горошек, с отложным воротничком. Затем садится чуть поодаль, не влезая во взрослые разговоры.

Дальше идет как по писаному. Все восхищаются салатами, спрашивают рецепт. Зоя терпеливо объясняет. Гости переходят к чаю. Папа сидит как король. Глаза его, такие же серые, как у Зойки, с тем же ободком темных ресниц, распахнуты тепло и приветливо. Волосы, тоже пепельные, волнятся над высоким лбом, на затылке вьются колечками. Зоя однажды слышала, как смачно сказала в магазине продавщица вслед отцу: «Хорош мужик!». Во время чая он уже два раза выходил на кухню, как догадывается Зойка, еще принять коньячка. В третий раз с ним вышел капитан, а затем и заврайоно, за столом явно не допили.

Светлана Александровна ела печенье, торты с удовольствием, хоть и жеманничала. А когда откинулась на кресло, вытирая салфеткой пальцы в шоколадном креме, изрекла:

– Да, Екатерина Васильевна! С таким тылом можно отдавать себя работе.

Вот с этой ее фразы и перешел разговор в деловое русло.

Зойка думала о своем, лишь изредка безразлично ловила фразы:

– Семьдесят семей неблагополучных. Почти все – неполные…

В пяти случаях пьет мать… А подростки сейчас все по подвалам. И пьют там, и вообще черт знает, чем занимаются. Да, время, конечно, тяжелое, переходное так сказать. Но разве нам было легче?

И лишь когда разговор зашел о бараке, чуть насторожилась. Отец тоже спросил:

– Что за барак?

Спросил, лишь бы поддержать разговор, но Светлана Александровна пояснила:

– Там когда-то учителя жили. Всех давно переселили, а строение все не снесут. Теперь там настоящий рассадник…

«На кого она похожа? – соображала Зойка. – Ага, конечно, на Лию Ахеджакову, когда та играет восторженных дурочек».

– Ну, а что молодежь сама думает о своих проблемах? – спросил заврайоно. Голова у него лысая, но крупной, хорошей лепки, глаза почти не видны под нависшими веками, выражение их не поймаешь. Зойка понимает, что из всех здесь сидящих он самый умный, и что ее, Зойку, он тоже видит и понимает как-то иначе, чем все.

– Я вот думаю, как Светлана Александровна на Лию Ахеджакову похожа.

Светлана Александровна поперхнулась, поджала тонкие губы. Не хочется ей быть похожей на Ахеджакову. Понятно, артистка не из красавиц.

– Нет-нет, – быстро говорит Зойка, – я ошиблась. На Татьяну Доронину, точно! – Добавила: – Когда та была молодой, конечно.

Капитан рассмеялся, но тут же спохватился, смутился, деланно закашлялся. Усмешка едва заметно тронула губы заврайоно, а взгляд еще больше спрятался, ушел вглубь.

Папа взялся за гитару:

– Бросьте вы все о работе. Не надоело?

Запел Окуджаву:

– «Давайте говорить друг другу комплименты…»

Хорошо поет папа. Но уж очень под Окуджаву, даже интонации те же. Зойка однажды сказала ему, он обиделся: «Но ведь это его песни!» – «Но ведь поешь их ты!» – возразила она.

Вот так и посидели, потом разошлись. Мама сидела разомлевшая, и это выражение тепла и умиротворенности не шло к резким ее, всегда скованным внутренним напряжением, привыкшим к озабоченности чертам лица. Папа был просто счастлив: его так много хвалили, так восторгались тортами, игрой на гитаре, песнями. Зойка почувствовала, как знакомая волна то ли злой отваги, то ли отчаянной тоски вновь поднимается в ней, теснит грудь.

– Папа, – спрашивает она, – будем убирать со стола?… – Поднимает чуть побелевшее лицо, ждет, когда отец посмотрит на нее, и договаривает: – Или ты еще повезешь прогуливать свою суку?

– Зоя! – кричит мама. – Что за выражение! Как тебе не стыдно!

Зоя поворачивает к ней удивленное лицо:

– Ты что, мама? Вполне литературное слово. Помнишь, у Тургенева…

– Причем тут Тургенев! Я просто не понимаю, почему пятнадцатилетняя девочка должна пользоваться таким выражением да еще в отношении своей домашней собаки, у которой, в конце концов, есть имя.

Зоя вздыхает:

– Да, действительно… Я как-то не подумала… Прости, мамочка.

Папа молча собирает чашки со стола. Альфа прислушивается к разговору, склонив набок тяжелую голову. Приятной прогулки сегодня не будет, это она поняла. А все остальное уже не ее, собачьи, сложности.

* * *

Первый урок – литература. Анна Сергеевна, собирая тетради с сочинением, чуть задержалась возле Зои:

– Варнеева, после уроков зайдите в учительскую.

Зоя пожала плечами: «Пожалуйста!» Сочинение о лишнем человеке Онегине она написала, к уроку – жизнь и творчество Гоголя – была готова. Что нужно Унылой поре? А здорово ее Зойка окрестила сразу после того, как услышала из ее уст пушкинское: «Унылая пора! Очей очарованье…»

Было действительно что-то унылое во всем ее блеклом облике, в некрасивой и немодной одежде, в старческой, не по годам, походке, но самым унылым и печальным на небольшом, узком личике казался длинный нос. А вот глаза василькового, невылинявшего цвета, как в насмешку, просто прекрасны.

Были моменты, когда Зойке казалось, что она любит эту женщину, что та почему-то близка ей. Но она тут же начинала яростно противиться этому чувству. Анну Сергеевну любили в классе все, вот уж этого-то себе Зойка позволить не могла – быть как все. Она вошла в учительскую с независимым видом и, по своей привычке глядя прямо в глаза, доложила:

– Я вас слушаю…

Васильковые глаза учительницы, напротив, словно стеснялись чего-то, смотрели то вниз, то в сторону.

– Идем, Зоя, проводи меня, посидим по дороге в скверике, там и поговорим.

Устроившись на скамейке, она долго молчала. Тяжелую сумку с тетрадями пристроила рядом, облокотилась на нее, вытянув ноги, обутые в подростковые дешевые туфли.

Далее произошел у них не очень связный разговор.

– Зоя, – спросила учительница, – у тебя все в порядке?

– А что у меня может быть не в порядке, Анна Сергеевна? Вот только мама приболела…

– Зоя, я вчера была на этой комиссии. Там решалась судьба пятиклассника Руслана Амирханова, брата твоей одноклассницы Нигины.

– А что с ним такое, Анна Сергеевна?

– Я потом расскажу тебе. Хотя ты могла бы знать, если бы интересовалась своими одноклассниками. Но я не о том.

– Ах да, о маме! Не удержала я ее дома. Как вспомнила она про эту комиссию, так и все.

– И потом, твоя манера глядеть прямо в глаза…

– Разве это плохо? Нас всегда учили: честный человек должен смотреть прямо в глаза тому, с кем говорит.

– Наверное, я не очень честный. Мне, например, неловко смотреть тебе в глаза.

– Странно…

Учительница и впрямь смотрела куда-то вниз, чертила тупым носком на земле зигзаги.

«За что я люблю ее? – думала Зойка. – За что? За ее Пушкина? За «унылую пору»? За то, что ей сейчас так за меня стыдно?…»

Расслабившись, потянувшись к ней душевно, она и сама подалась вперед, почти коснулась плечом плеча учительницы, острым обонянием почувствовала застоялый запах, которым пропитывается одежда людей, живущих в редко проветриваемых помещениях, запах одиночества, и, сжавшись в комок, отпрянула. Через минуту-другую, справившись с комком в горле, с чем-то давящим в груди, Зоя уже говорила:

– Не люблю старых учителей. Вы не обидитесь? По-моему, их надо на пенсию отправлять, как балерин, до сорока лет. Вот вы, Анна Сергеевна! Что касается классиков, вы, конечно, все знаете. Только классиков-то сейчас молодежь не читает. Ну, если только по программе. Мы компьютерные девочки и мальчики… Нам что-нибудь поинтереснее, посовременнее. А знаете, у нас в классе никто не прочел «Как закалялась сталь» Островского, а я прочла – по совету мамы. Вы ведь все делали жизнь с Павки Корчагина, ну, ту самую, которую прожить надо так, чтобы не было мучительно стыдно… Потому вам всем не стыдно быть такими бедными, да? А нам не хочется, нам будет стыдно. И вообще, как фанатик может быть идеалом? Такой, как Павка или Овод. Видите, «Овода» я тоже читала. Я начитанная девочка.

Глянула на учительницу – та сжалась, как от удара, но остановиться уже не могла, ее понесло:

– Несовпадение идеалов, отсюда вечный конфликт отцов и детей, так ведь, Анна Сергеевна? И музыку вы нашу не понимаете, и песни, и танцы…

Анна Сергеевна чертила носком зигзаги, низко наклонив голову. Зоя теперь видела только коротко стриженный седой затылок да покрасневшие, ставшие малиновыми маленькие круглые уши.

Так они помолчали неловко, неуютно. Затем Анна Сергеевна поднялась и пошла. Шаг у нее был широкий, мужской. Зойка попыталась представить ее моложе, в туфельках на каблучках, с легкой, завлекающей, небрежной походочкой, и… рассмеялась. Затем, повинуясь какому-то порыву, догнала учительницу, потянула к себе тяжелую сумку с тетрадями и, почувствовав сопротивление, потянула сильнее.

– Мы же договорились, я вас провожу. И потом, Анна Сергеевна, что же там, в семье Нигины? Я, может, как вы сказали, действительно не очень интересуюсь одноклассниками и чего-то не знаю. Но Нигина?! Одна из лучших учениц. И братик ее такой раскормленный, такой ухоженный…

– Родители расходятся.

– Неприятно, конечно. Но эка невидаль! У нас в школе этих, как выражается моя мама, неполных семей…

– Вчера на заседании решили ходатайствовать перед судом о том, чтобы Нигина и Руслан были оставлены на воспитание отцу.

– Ого! Это уже интересно. Она что же, мать, пьяница?

– Да нет же, нет! – Лицо Анны Сергеевны сморщилось, и Зойка испугалась, что она сейчас заплачет. Но она справилась и заговорила торопливо, с неожиданной горячностью: – Мать Нигины чудесный человек, только беззащитный, совершенно беспомощный пред своим мужем. Тому нужен развод, но развод такой, чтобы он был во всем прав. Чтоб дети – с ним и дом – ему. Ну, как новый русский. Хотя он и не русский, – запуталась учительница. – Но не в этом дело. Просто мать Нигины, она же без детей погибнет…

Анна Сергеевна всхлипнула.

Они стояли перед четырехэтажным домом. Видимо, здесь жила Анна Сергеевна. Зойка ждала паузы, чтобы распрощаться, но учительница, взяв ее за руку, уже тащила вверх по лестнице, с горячностью, почти бессвязной, твердила:

– Как это подло, как низко и мерзко…

Новенькие обои и цветной линолеум на полу смотрелись отдельно от старых, неряшливых вещей: доисторического дивана, занимавшего полкомнаты, покосившихся стеллажей, заставленных не аккуратно, а тоже косо, в два-три ряда кое-как пристроенными книгами. Огромный стол, занимавший вторую половину комнаты, завален журналами. И лишь один угол расчищен – на нем, видимо, проверялись тетради.

– Вы здесь недавно, Анна Сергеевна?

Зойка попыталась перевести разговор, но учительница, кивнув рассеянно, продолжала:

– Я хотела помочь, и словно о стену…

– Подождите Анна Сергеевна! – тоном старшей прервала Зойка. – Вы зря так волнуетесь. Отсудить детей знаете как нелегко? Их всегда оставляют матери, даже когда не нужно этого делать. Поверьте мне, я просто от мамы знаю. Надо, чтобы классный руководитель засвидетельствовал, что, мол, всегда воспитывала, со всех сторон положительная…

– Нина Алексеевна не стала этого делать. Наоборот…

– Ну, хорошо. Есть другие учителя. Вот вы. Вы же ходили?

– Да. – Анна Сергеевна опустила голову. – Но меня не выслушали.

Не захотели.

Зойке стало неприятно. Это ведь прежде всего мама не выслушала.

– И потом, самое главное, спросят самих детей. Слава богу, не маленькие.

– Самое главное в том, что они желают остаться с отцом.

– Ну уж, Анна Сергеевна! Тогда что-то не так. Почему это дети…

– Потому что отец купил их души!

Зойка вытаращила глаза. Купил души? Смотри, какой Мефистофель! А может, учительница малость того?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2