Людмила Штерн.

Жизнь наградила меня



скачать книгу бесплатно

– Глупости! Носи каждый день, слышишь?

– Разве что в церкву… А по очередям трепать жалко… Да ты не думай, я ведь не нищая, одежа у меня есть. Помнишь это платье? – Нуля открывает шкаф и показывает бирюзовое шерстяное платье. – Как новое, потому как берегу. Мне его Якованыч на день рождения подарил, когда пятьдесят исполнилось. И часы золотые подарил, да не удержала, продала.

Я не помню платья и не помню часов. Папа умер в 1964 году…

– А как, Нуленька, твое здоровье?

– Да так ничего, только ноги болят. Как волки грызут. В очередях настоишься, до церквы на двух автобусах доберешься, потом хоть вой ночь напролет. Ну, да что жалиться, садись за стол. Кто тебя в Америке так накормит?

Стол ломится. Кислые щи, пирожки с капустой, картофельные котлеты с грибным соусом, творожники со сметаной, клюквенный кисель. Даже запотевший графинчик из-за окна достала. И когда она успела всё это наготовить?

Я обнимаю мою старенькую няню. В глазах щиплет, только бы не разреветься. У нее ведь здесь никого не осталось, а мне там ее так не хватает. Почему я не уговорила Нулю ехать с нами? Почему не настояла? Я отдала бы ей лучшую комнату в доме и научила включать кухонные машины. Я бы показала ее хорошим докторам, возила на океан, а по воскресеньям – в церковь. Я согревала бы ее одинокую старость и увезла бы с собой в Америку, сберегла бы часть своего мира.

Друзья родителей

Благодаря родителям я имела возможность видеться и общаться с их совершенно замечательными друзьями. Кляну себя, что по глупости и лени не записывала их истории и рассказы о жизни, их споры об искусстве и литературе.


В нашем доме бывали Иосиф Абгарович Орбели с женой Антониной Николаевной Изергиной, одной из самых блестящих женщин своего поколения и к тому же отважной альпинисткой. Иосиф Абгарович был директором Эрмитажа, а Антонина Николаевна, или просто Тотя, – старшим хранителем в Отделе западной живописи. «Представляете, как низко пала русская культура, – смеялась Тотя, – если я сижу на должности, которую занимал когда-то Александр Бенуа».

Орбели научил меня любить и понимать живопись. Иногда по вечерам, после закрытия музея, или по четвергам, когда Эрмитаж был «выходной», Иосиф Абгарович водил меня и своего сына Митю, по прозвищу Бакурик, по пустынным эрмитажным залам. Я знала наизусть коллекцию импрессионистов из запасников и держала в руках знаменитый скифский гребень из Золотой кладовой. Иногда Абгарыч усаживал нас в Малахитовой гостиной и декламировал отрывки из «Давида Сасунского». Армянский эпос не волновал малолетнего Митю. Он сползал со стула и бешено крутился вокруг себя, как щенок в поисках хвоста. «Убью, Бакур», – грозно рычал Иосиф Абгарович, хватал Митю на руки, прижимал к себе и гладил, гладил, пока Митя не зарывался в его бороду и не засыпал…

Митя был единственным, очень поздним ребенком Иосифа Абгаровича. Он родился с врожденным пороком сердца, когда Орбели было пятьдесят девять лет. Врачи предсказывали Мите короткую жизнь: Митя не доживет до семи лет, до десяти, до пятнадцати.

Семья жила в постоянном страхе под дамокловым мечом Митиной болезни. «Я каждый день молю Бога, – говорила Тотя, – чтобы мы с Абгарычем не дожили до этого дня… чтобы нас Господь прибрал раньше».

Баловали его безумно: за два квартала в школу возили на ЗИМе, разрешали в гневе бить посуду, рвать книги, разрисовывать стены квартиры губной помадой. «Пусть будет чудовищем и деспотом, только бы жил и радовался».

Митя не вырос чудовищем, он оказался одним из самых светлых и добрых людей, которых мне довелось встретить. К искусству был равнодушен. Пойдя по стопам дяди, физиолога Леона Абгаровича Орбели, увлекался медициной и физиологией. Над ним по-прежнему дрожали. Ни курево, ни спиртное в дом не допускались, в спальне хранился запас кислородных подушек, и постоянно присутствовал кто-нибудь из друзей в качестве бебиситтера. И вот однажды, когда Митя уже был студентом, Тотя пришла домой и застала такую картину: Митя и его бебиситтер сидели верхом на кислородных подушках и потягивали спирт из банки, в которой были заспиртованы две лягушки, научный подарок дяди ко дню рождения… В ту же секунду бебиситтер, подушки и лягушки были выкинуты из дома навсегда…

Судьба оказалась милостивой к этой семье.

Митя пережил родителей. Он умер в возрасте двадцати пяти лет, будучи аспирантом Института цитологии…

* * *

В книжное царство ввел меня Лев Львович Раков, один из самых ярких и блестящих родительских друзей. В пятидесятых годах он был директором Публичной библиотеки. Себя Лев Львович сравнивал с ильфовским персонажем Фунтом, профессия которого была «сидеть».

Первый раз Лев Львович сел в 1937 году по делу Ковалева, историка Древнего Рима, которого обвиняли в том, что он задумал копать туннель от исторического факультета ЛГУ на Васильевском острове до Дворцовой площади. Под пытками он назвал сообщников, в том числе Льва Ракова. Выпустили Ракова в 1941-м. Он пошел на фронт и окончил войну в чине полковника. Грудь его сверкала от боевых наград.

И тут, вместо ликования по поводу Победы, он чуть было снова не угодил за решетку. Лев Львович был необыкновенно импозантен и пользовался сокрушительным успехом у дам… Случилось так, что в эти великие дни в Советский Союз прибыла супруга Черчилля Клементина. Была она с визитом и в Ленинграде. Партийное начальство отрядило Ракова, свободно владеющего несколькими языками, сопровождать ее в Эрмитаже и прочих очагах культуры. Раков и его серебристая каракулевая полковничья папаха произвели большое впечатление на гостью. Тут воспоминания расходятся. Одни утверждают, что Лев Львович снял с головы и преподнес госпоже Черчилль эту папаху. Другие говорят, что он потребовал то ли у ЦК, то ли у обкома партии подарить ей такую же. Важно не это, а то, что, приземлившись в Лондоне, госпожа Черчилль дала в аэропорту краткую пресс-конференцию, сказав: «Если бы все коммунисты были такими же интеллигентными и любезными, как господин Раков, мир не боялся бы коммунизма». Последовало много неприятностей, но посадить Льва Львовича они не решились.

Удобный случай представился четыре года спустя. В 1949 году Раков, будучи основателем и директором Музея обороны Ленинграда, попал в эпицентр «Попковского дела», когда Сталин в очередной раз расправлялся с ленинградской администрацией. Льва Львовича обвинили в том, что под видом экспонатов музея он хранит оружие.

Вернулся он в Ленинград в 1956-м. Весенним утром позвонила нам его жена Марина Сергеевна, незадолго до этого вернувшаяся из кокчетавской ссылки, куда она попала как член семьи врага народа. «Лев Львович сегодня приезжает!» Я помню до сих пор ее звенящий срывающийся голос. Они с мамой помчались по комиссионкам и за полдня купили полный гардероб: костюм, рубашку, галстук, ботинки и даже платочек в нагрудный карман пиджака. Лев Львович слыл франтом среди друзей. Было решено, что прямо с вокзала Марина Сергеевна привезет его к нам – в их коммунальной квартире не было ванной. Мы умолили наших соседей отложить стирку белья до завтрашнего дня и затопили дровяную ванную колонку.

Нуля сварила рассольник и нажарила сковороду тающих во рту котлет. Лев Львович, изможденный, обросший, в зэковском ватнике, тяжелых сапогах, с лиловым шрамом через всю щеку, вошел в квартиру, коротко поклонился и сказал: «Приветствую вас, но руки не подам, я грязен и омерзителен». Не раздеваясь, проследовал в ванную. За ним прошла Марина Сергеевна, неся на вытянутых руках новую одежду. Они провели в ванной около часа. Среди плеска воды и фырканья до нас доносились его торжествующие крики: «Блаженство рая!» Вышел он элегантный, благоухающий и неимоверно постаревший. Боком сел за стол, молча выпил рюмку водки, мельком взглянул на шипящую сковороду с котлетами и вдруг, уронив голову на стол, громко и страшно зарыдал…

Будучи директором Ленинградской публичной библиотеки, Лев Львович в соавторстве со своим другом Альшицем написал две пьесы. Одна из них, «Опаснее врага», очень острая по тем временам, была поставлена Акимовым в Театре комедии. Они также организовали гигантский розыгрыш, объявив, что нашли в архивах Публички 10-ю главу «Онегина». Чтение было организовано у нас дома при большом скоплении гостей. Юрий Михайлович Лотман, знаменитый пушкинист, которому кто-то показал это произведение, сказал, что текст безупречен, и придрался только к одному слову, которое в ту эпоху не могло быть написано Александром Сергеевичем. К сожалению, я этого слова не помню.


Бывал у нас художник Натан Альтман, автор знаменитого портрета Анны Ахматовой, часто наведывался знаток анекдотов, веселый и задорный Виталий Лазаревич Гинзбург, будущий нобелевский лауреат, пытавшийся популярно объяснить мне тайны поведения жидкого гелия при сверхнизких температурах.


Приходили писатель Михаил Эммануилович Козаков с Зоей Александровной Никитиной. С их сыном Мишей Козаковым мы дружили всю жизнь. Вместе были в эвакуации, в писательском интернате, в группе дошколят. Наши кровати стояли рядом, и нам полагался один ночной горшок на двоих.

Частыми гостями бывали Борис Михайлович Эйхенбаум с дочерью Ольгой Борисовной. С Эйхенбаумом, историком и теоретиком литературы, у меня связана забавная история. Нам было задано домашнее сочинение по Толстому на вольную тему. Я выбрала «Образ Анны Карениной», хотя мы ее не проходили. В тот вечер к нам пришли гости, и я извинилась, что не могу ужинать со всеми, потому что мне надо срочно накатать сочинение. «О чем будешь катать?» – спросил Борис Михайлович. Услышав, что об Анне Карениной, он загорелся: «Ты не возражаешь, если я за тебя напишу? Хочется знать, гожусь ли я для девятого класса советской школы».

За сочинение Эйхенбаума я получила тройку. Учительница литературы с поджатыми губами спросила: «Где ты всего этого нахваталась?»


…И еще хочу вспомнить одного маминого знакомого. Он никогда не был у нас дома, я видела его всего несколько раз, в Молотове, во время эвакуации. Но я запомнила этого человека на всю жизнь. Впрочем, лучше я дам слово маме. Она написала о нем в своей книге.

Отступление: о Мессинге

Однажды в вестибюле гостиницы «Семиэтажка» я увидела невысокого большеголового человека с шевелюрой жестких курчавых волос. Поравнявшись со мной, он остановился, кинул на меня – словно уколол – острый взгляд, ухмыльнулся и быстро засеменил к выходу.

– Кто это? – спросила я администратора.

– Как, вы не знаете? Это Вольф Мессинг, он вчера приехал.

– А-а-а, – понимающе кивнула я, хотя это имя мне ничего не говорило.

Вскоре состоялось первое выступление Мессинга. Помню мысленное задание, данное ему из зрительного зала: подойти к одной даме в третьем ряду, вынуть из ее сумки паспорт, принести на сцену, раскрыть, прочесть вслух имя и фамилию и вернуть владелице.

Когда Мессинг, поднявшись на сцену, раскрыл паспорт, из него выпала фотография.

– Какой красивый офицер, – сказал он, разглядывая карточку, – совсем мальчик…

Внезапно лицо его исказилось, он схватился за сердце.

– Занавес! Дайте занавес! – крикнул он.

Зал замер. На авансцену вышла его ассистентка и объявила, что маэстро плохо себя почувствовал, но минут через пятнадцать сеанс будет продолжен. Конец выступления прошел вяло.

На другой день нам удалось выведать у ассистентки, что на самом деле произошло. В тот момент, когда Мессинг любовался молодым человеком, он увидел, что юноша был убит. В эту самую минуту.

Мать молодого офицера жила не в гостинице, но мы ежедневно встречали ее в столовой, где были прикреплены наши продуктовые карточки. Со страхом всматривались мы в ее лицо, но оно было всегда спокойно: сын писал часто. Мы успокоились – слава Богу, Мессинг ошибся. Прошел месяц, и мы стали забывать об этом эпизоде. Но однажды она не пришла в столовую, а наутро мы узнали, что она получила похоронку, в которой был указан день и час гибели ее сына. Тот самый, когда Мессинг увидел его смерть.

Я старалась не пропускать его выступлений. Однажды я задержалась после его концерта и вышла на улицу одной из последних. Колесом крутилась метель, снег облепил лицо, в двух шагах – видимости ноль. Но рядом кто-то кашлянул. Оказалось, что это сам маэстро. Он прижимался к стене, не решаясь шагнуть навстречу пурге.

– Проклятая погода, – пробормотал он по-немецки, – как в аду.

– Хуже, – отозвалась я, – там хоть тепло.

– Вы говорите по-немецки? Мне повезло, ведь вы живете в гостинице, мы дойдем вместе. Возьмите меня под руку. Теперь хоть будет с кем поговорить, по-русски мне труднее.

– А где ваша ассистентка?

– У нее мигрень, она ушла после антракта. Только говорите тише, с немецким языком на улице опасно…

Я переживала тревожные дни. Мой муж в тюрьме, от него не было никаких известий. Доходили слухи, что он погиб во время бомбежки. И я решилась обратиться к Мессингу, хотя знала, что частная практика ему запрещена. Сама я просить об аудиенции не отваживалась, но умолила его ассистентку замолвить за меня словечко. Он согласился поговорить со мной пятнадцать минут… и не секундой больше. (Вероятно, запомнил мой немецкий язык.)

В назначенный день я постучалась в его номер.

– Сядьте, – сказал он, – вы хотите спросить о судьбе вашего мужа.

«О чем же еще хотят узнать женщины во время войны, – подумала я, – чтобы угадать это, не надо быть Мессингом».

– А для того, чтобы вам ответить, надо быть именно Мессингом, – засмеялся он, угадав мои мысли.

Вдруг лицо его стало серьезным и напряженным.

– Ну вот что, – сказал он, – для начала я хочу познакомиться с вашей квартирой там, в Ленинграде. – Он крепко сжал мою руку в кисти. – Войдите в переднюю… Так… Налево чужая дверь… направо ваша комната… войдите в нее… Нет, рояль стоит не у стены возле двери, а у самого окна… Стекло выбито… Крышка рояля открыта, на струнах снег. Ну, что вы остановились? Идите дальше. Вторая комната пустая… почти. Стульев нет, стола тоже… Никаких полок. Есть куча книг на полу. Ну, довольно! – Он отбросил мою руку. – А теперь слушайте внимательно… – Его лицо побледнело. – Ваш муж жив. Очень болен… Вы его увидите. Он приедет сюда 5 июля… в 10 часов утра. – Он умолк и прикрыл глаза.

Я боялась шелохнуться.

– А теперь уходите, – тихо сказал он, – сию минуту… У меня вечером сеанс, мне нужно отдохнуть… Я устал! Уходите! – крикнул он, вытирая со лба капельки пота.

Вскоре Мессинг уехал.

…Приближалось 5 июля. Я уже знала, что мой муж был на грани голодной смерти и, отпущенный из тюрьмы благодаря генеральному прокурору Ленинградского военного округа, лежал в больнице в тяжелом состоянии блокадной дистрофии. О приезде на Урал в ближайшее время не могло быть и речи. Но предсказание

Мессинга не выходило у меня из головы, и я на всякий случай приготовилась к встрече. Выменяла на масло полученную по талону водку, отоварила часть хлебной карточки мятными пряниками для мужа-сладкоежки, превратила в лук и картошку выданные писателям к майским праздникам три метра мануфактуры.

Настало 5 июля. Я сидела одна в номере, боясь не только сходить в столовую, но спуститься за кипятком для чая. Шли часы: 10, 11…4, 5, 6. Каждую минуту в дверь просовывались головы: «Приехал?»

Я была измученной и зареванной, с раскалывающейся от мигрени головой, и чувствовала себя обманутой и одураченной. И вдруг в 7 часов раздался слабый стук в дверь. На пороге стоял мой муж.

– Господи! – бросилась я к нему. – Да где же ты был? Я целый день тебя жду!

– Откуда ты знала, что я сегодня приеду? Это получилось совершенно случайно… Я три дня назад вышел из больницы. А тут мне вдруг позвонили…

Если бы я не ждала его, то не узнала бы в этом измученном старике моего подтянутого, красивого, элегантного мужа. У меня ком застрял в горле, когда я смотрела на темное заострившееся лицо, покрытое седой щетиной, редкие седеющие волосы, провалившиеся виски… А ведь ему было сорок два года. Плакала и не могла успокоиться.

– Я ждала тебя утром, а ты приехал вечером…

– Почему вечером? Я приехал в 10 часов утра.

– Что?! Где же ты был целый день?

– Понимаешь, всем из эшелона выдавали на станции хлеб… И я простоял в очереди восемь часов. – Он снял со спины и развязал рюкзак. – Вот… две буханки.

Квартирные соседи

В сентябре 1944 года мы с Нулей вернулись в Ленинград, в коммуналку на улице Достоевского, 32, где нас уже ждали мама с папой, и прожили в ней еще двенадцать лет. Улица наша была знаменита Кузнечным рынком и Ямскими банями. Рынок опровергал измышления клеветников России о нехватке при социализме сельскохозяйственных продуктов, а бани, имевшие соблазнительную репутацию рассадника разврата, опровергали модную позже фразу, что в СССР «секса нет».

Дом наш постоянно боролся за звание «Дома коммунистического быта», лестничная клетка – за звание «Лестничной клетки коммунистического быта», квартира, соответственно, – «Квартиры коммунистического быта». В коридоре, действительно, паркет был весь натерт, но над кухонными столами – а их умещалось пять – висело пять засиженных мухами лампочек, провозглашая победу частной собственности над коллективизмом.

Долгие годы квартира жила кипучей, но тривиальной жизнью, не заслуживающей отдельной главы в мемуарах. Но однажды – одно за другим – случились два необычайных события. В первой от входа комнате была обнаружена предательская измена, а в ванной совершено убийство.

…Налево от входной двери проживал инженер Ленгаза Наум Львович Боренбойм с супругой Фаиной Марковной. Нёма являл собой полноватого господина пятидесяти лет, в меру лысого, в меру жуликоватого. Девиз его был: «Я люблю тебя, жизнь!» Фаина Марковна, ровесница мужа, выглядела представительницей предыдущего поколения. Гастриты, панкреатиты и прочие сюрпризы желудочно-кишечного тракта покрыли ее лицо желтоватой охрой. Душа же была снедаема язвительностью и сарказмом.

– Ей, суке, только б подкусить и надсмеяться, – жаловались Сенька Крыша, шофер овощебазы, проживающий с сестрой Валькой напротив нашей двери, и Василий Бочкин, занимающий комнату перед кухней.

– И всё исподтишка, лахудра недокрашенная, – вторила Лиля Кузина, паспортистка жилконторы, живущая в бывшем дедовом кабинете.

Однако соседи были лишь случайными жертвами ее насмешек. Главной мишенью сардонического Фаининого ума служил ее муж Наум Львович, веселый и кроткий, с голубыми навыкате глазами. И все догадывались почему. Нёма был ей неверен.

Правда, шашни его протекали в глубоком подполье, – Фаина билась в поисках улик, но тщетно. Ни бюстгальтера в кармане, ни следов помады на шее, ни даже телефона на клочке бумажки. Флюиды измены постоянно носились в воздухе, а ущучить прелестника не удавалось – хитер был Боренбойм и осторожен.

Но однажды Нёма нарушил заповедь «Не греши, где живешь», и возмездие тотчас настигло его. Обольстила Боренбойма соседка Кузина. Лиля имела за плечами всего тридцать лет, была натуральной блондинкой и, несмотря на дугообразные ноги кавалериста, выглядела эффектно. Ее личная жизнь особо расцветала в отпускной период на Черноморском побережье Крыма и Кавказа.

Но однажды трезвый ум подсказал Лиле, что нечего за тридевять земель киселя хлебать, когда буквально за дверью существует староватый, но ласковый и нежадный Нёма Боренбойм. И Лиля намекнула, что Наум Львович имеет шансы. Польщенный, он приволок ей на Восьмое марта духи «Огни Москвы» и веточку мимозы. Дважды они тайно сгоняли в кино, один раз Нёма попросил у приятеля ключ и развлекся с Лилей в чужом кооперативе. Но в целом роман тлел невинно на ограниченном пространстве: кухня – ванная – коридор… И вот однажды их попутал бес.

В теплый вечер Кузина публично причесывалась перед зеркалом в передней. Наум Львович крутился рядом под видом «позвонить по телефону». Кокетливо сдув волосы с гребенки в сторону Боренбойма, Лиля сказала:

– Между прочим, у меня завтра день рождения. Гостей я не зову, надоели хуже горькой редьки, а Тамарка мне банку крабов оставила.

– Что вам подарить, Лилек? – всполошился Боренбойм.

– Вас самих, Немочка. Мечтаю справить вдвоем… И даже надеюсь…

– Но где и как? – прошептал наш Казанова.

– Да уж не в общественном месте… – Лиля маняще повела глазом, и Наум Львович зашелся от страсти.

Однако, будучи реалистом, он понимал, что за один день раздобыть хату не удастся… И в распаленном Нёмином мозгу возник гениальный стратегический план. Заключался он вот в чем: Нёма немедленно сообщает Фаине, что его посылают на два дня в командировку, и утром как бы уедет в Тихвин. Фаина не любит ночевать одна и на время Нёминых отлучек обычно перебирается к сестре. Под покровом белой ночи Боренбойм прибудет домой и тайно проскользнет в Лилину комнату, где они будут пить коньяк, закусывать крабами и предаваться любви. На следующее утро Нёма, не замеченный соседями, улизнет на работу и вечером официально вернется из «командировки». Сказано – сделано.

Утром Наум Львович «уехал в Тихвин», а в конце рабочего дня начальник объявил о премии, и было решено отправиться всем скопом в ресторан «Метрополь». Боренбойм заявил, что Фаиночка болеет и он спешит домой.

– Да брось ты нам, Львович, голову морочить. Сейчас позвоним твоей супружнице и получим «добро».

Нёма в панике ляпнул, что телефон отключен за неуплату, и под удивленными взглядами коллег торопливо раскланялся.

Дальнейшие события происходили так:

7.00 вечера. Наум Львович позвонил домой. К телефону подлетела Лиля.

– Уехала! – выдохнула она и бросила трубку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11