Людмила Штерн.

Жизнь наградила меня



скачать книгу бесплатно

Мама

Моя мама – Надежда Филипповна Фридланд – известна в литературе как Надежда Крамова. Она была актрисой, литературной переводчицей, писателем и драматургом, прожила долгую, яркую жизнь и умерла в 2002 году в возрасте 102 лет.

Родилась мама в Петербурге 15 декабря 1899 года, то есть за две недели до XX века. В 1917 году она окончила Стоюнинскую гимназию, престижное и уважаемое в Петербурге учебное заведение для девочек. Особенностью политики этой гимназии являлось необычно либеральное отношение к евреям. Например, в мамином классе из 36 девочек 16 были еврейками. В Стоюнинке также учились сестра Набокова Елена, дочь В.В.Розанова Надя, Алиса Розенбаум (будущая знаменитая американская писательница Айн Рэнд). После национализации, когда в нее стали принимать мальчиков, там учился Д.Д.Шостакович.

Преподавали в гимназии выдающиеся учителя. Н.О.Лосский (религиозный философ, высланный в 1922 году из СССР на «корабле философов» вместе с другими выдающимися интеллектуалами) преподавал философию. Историк русского права профессор М.А.Дьяконов преподавал юриспруденцию. Маминым любимым предметом была литература, а любимым учителем – знаток русской поэзии Владимир Гиппиус. Кстати, он же преподавал и в Тени-шевском училище, где учились Владимир Набоков и Осип Мандельштам.

Вот что писал Мандельштам о Владимире Гиппиусе в «Шуме времени»:

«Спутник мой, выйдя из литературной квартиры-берлоги, из квартиры-пещеры с зеленой близорукой лампой и тахтой-колодой, с кабинетом, где скупо накопленные книги угрожают оползнем, как сыпучие стенки оврага, выйдя из квартирки, где табачный дым кажется запахом уязвленного самолюбия, – спутник мой развеселился не на шутку и, запахнувшись в не по чину барственную шубу, повернул ко мне румяное, колючее русско-монгольское лицо.

Это был В.В.Гиппиус, учитель словесности, преподававший детям вместо литературы гораздо более интересную науку – литературную злость… Казалось, этот человек находился постоянно в состоянии воинственной и пламенной агонии. Как хорошо, что я успел полюбить рыжий огонек литературной злости».


А мама в своей книге «Пока нас помнят» пишет о Гиппиусе:

«Я благодарна этому удивительному человеку за то, что он научил меня любить литературу, в особенности поэзию, научил придирчиво и нежно относиться к языку как к живому другу и ненавидеть небрежность, неряшливость, неуважение к нему и глумлению над ним…» И дальше: «Окончив гимназию, я не порвала с ней связи. Впоследствии она превратилась в 320-ю школу Фрунзенского района, и после войны в нее поступила моя дочь Людмила Штерн. Ее буйный нрав и далеко не похвальное поведение вынуждало дирекцию школы частенько вызывать родителей для объяснений. Муж наотрез отказывался от этой неприятной обязанности, а я так и ходила туда много лет подряд, отстаивая и выгораживая мое непредсказуемое чадо».

Мама была больна Серебряным веком, а стихи Анненского, Брюсова, Блока, Гумилева и восходящей звезды Анны Ахматовой знала наизусть.

Однажды, когда ей было лет четырнадцать, она увидела на набережной Невы идущую навстречу Ахматову, высокую, красивую, в длинном черном пальто нараспашку, с тяжелой ниткой крупных бус на шее. Мама задохнулась от волнения, перебежала на другую сторону, вернулась и снова пошла ей навстречу. И так четыре раза. Наконец Анна Андреевна остановилась:

– Девочка, если у меня не галлюцинация, ты попадаешься мне навстречу пятый раз.

Мама вспыхнула и извинилась.

– Ты, наверно, тоже пишешь стихи? – спросила Ахматова.

От этого «тоже» у мамы, по ее словам, остановилось сердце.

– Если ты не очень спешишь, проводи меня, – сказала Ахматова, – и прочти какое-нибудь свое стихотворение.

Мама от счастья не могла вымолвить ни слова, но проводила Анну Андреевну, а будучи уже взрослой, много раз встречалась с Ахматовой у общих друзей.

В 1920 году мама посещала поэтические семинары Гумилева, которые проводились на Литейном, в доме Мурузи. (В этом доме с 1890 по 1912 год жили Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, а более полувека спустя – с 1955-го по 1972-й – Иосиф Бродский.)

Как-то на одном из занятий мама спросила Гумилева: «Николай Степанович, а можно научиться писать стихи, как Ахматова?»

«Как Ахматова вряд ли, – ответил Гумилев, – но вообще научиться писать стихи очень просто. Надо придумать две приличные рифмы и пространство между ними заполнить, по возможности, не очень глупым содержанием».

На одно из занятий пришел молодой человек в длинной, почти до полу, шинели. В одной руке он держал фуражку, в другой – рукопись. Невысокого роста, смуглый, матовые карие глаза, сурово сжатый рот – весь его облик выражал смущение и застенчивость.

– Вы пришли заниматься? – спросил Гумилев.

Молодой человек кивнул и молча положил на стол рукопись. Николай Степанович взглянул и пожал плечами:

– Но это проза, я ничего в ней не понимаю.

– Неважно, – махнул рукой молодой человек. – Моя фамилия Зощенко, можно мне остаться?

Гумилев разрешил. Зощенко сел за стол рядом с мамой, и они подружились. Четверть века спустя… Впрочем, об этом лучше рассказала мама в своих мемуарах. Вот из них отрывок.

Отступление: об Ахматовой и Зощенко

…Это был сентябрьский день 1946 года. Утром я пришла в Союз писателей. Уже несколько дней ходили слухи, что предстоит какое-то важное собрание, и не в стенах Дома писателей, а в Смольном. Это историческое место действия указывало на значительность мероприятия.

Накануне всем членам Союза писателей выдали именные билеты, точнее пропуска. Секретарша, с которой я была на дружеской ноге, оглянувшись на закрытую дверь, доверительно прошептала: «Понимаешь, всем выдали пропуска, кроме Ахматовой и Зощенко. Их вычеркнули из списка, правда странно?» Это было действительно странно. Все знали, что Ахматова и Зощенко впали в немилость, и, вероятно, их собираются «прорабатывать». Но почему в их отсутствие?

Проработчики того времени не очень церемонились с намеченными жертвами. Уважение к личности, к человеческому достоинству было не в моде, и деликатничать они не привыкли. Пропуска в Смольный проверяли с предъявлением паспорта и оба документа тщательно и долго изучали. Через десять шагов снова – пропуск и паспорт. И так раза четыре. В зал вводили чуть ли не под конвоем. Все были встревожены и озадачены – уж слишком зловеще выглядела обстановка.

Жданова встретили аплодисментами, и он начал свой «исторический» доклад. Сперва это были набившие оскомину прописные истины, и в зале кашляли и перешептывались. Но вот он заговорил об Ахматовой. Зал смолк, замер. Оратор называл Анну Андреевну такими словами, которые нельзя повторить. Они не имеют права оставаться в памяти. Казалось, что в официальном тексте такого быть не могло. Зал перестал дышать. Никто не смел поднять глаз и переглянуться с соседом. Все сидели, опустив головы от чувства гадливости и стыда, раздавленные, как под глыбами рухнувшего здания.

Потом оратор перешел к Зощенко. Он поливал его помоями, восторгаясь собственным красноречием, но не всё, сказанное им, попало в Постановление, опубликованное в печати.

«Какое счастье, что их здесь нет», – подумала я.

После перерыва начались прения по докладу. Все насторожились: кто будет выступать? Что будут говорить? Сперва выступали незнакомые личности: наверно из обкома, горкома или других партийных сфер. Когда же на кафедре показался Коля Никитин, зал чуть не ахнул. Никитин вышел из «Серапионовых братьев», написал несколько неплохих книг, дружил со многими достойными людьми. В молодости мы приятельствовали, я даже

была у него в гостях… Он стоял белый как стена и что-то мямлил. С ума сошел, что ли? Ну а как отказаться, если тебя вызвали и предложили? А ты не успел удрать в командировку или лечь в больницу. Как ты ответишь «не могу, не хочу, не согласен»? В тот же день кончится налаженная жизнь, работа, ты вылетишь за борт, а то случится нечто и похуже. И вот он бормочет какую-то невнятицу, боясь поднять глаза и уткнувшись в исписанные листочки…

…После позорного августовского Постановления Зощенко нигде не показывался. Очень многие боялись встречаться с ним, да и он не хотел ни с кем общаться, кроме двух-трех близких друзей. Жил он трудно и горько, материально ему помогали Юрий Герман и Ольга Берггольц. Однажды я встретила Михаила Михайловича на канале Грибоедова, недалеко от дома, где он жил. Он шел, не глядя по сторонам, почти вплотную прижимаясь к стенам домов. Я остановилась.

– Не подходите ко мне, Надя, – сказал он с каким-то глухим вызовом, – вас могут увидеть, я ведь зачумленный.

– Что за вздор, Миша, можно я вас провожу?

– Ни в коем случае… Ну, разве что до ворот.

– Я много раз звонила вам, но не заставала.

– Я теперь не подхожу к телефону.

– Миша, только не сердитесь, – может, я могу быть вам полезной?

– Спасибо… Ничего не надо. Всё в порядке… Как и должно быть…

…Потом состоялась его встреча с иностранными корреспондентами. На вопрос, как он относится к Постановлению, Зощенко ответил, что не согласен и считает его несправедливым. И тут началась настоящая травля: его принудили публично каяться на общем собрании писателей. Почему он согласился на это? Неужели наивно предполагал, что его объяснения смогут что-нибудь изменить?

Зал был набит битком. Зощенко вышел и встал, беззащитный, перед огромным залом. Его трудно было узнать: маленький, ссохшийся, с почерневшим лицом. Руки его дрожали, он не мог начать говорить.

– Ну же, – хамским тоном рявкнул председательствующий Луговцов, – мы вас слушаем!

Еле слышным голосом Михаил Михайлович сказал несколько фраз, пытаясь разъяснить смысл своего несчастного рассказа «Обезьяна».

– Громче! – резко перебил его председатель.

И тут Зощенко прорвало.

– Что вы хотите от меня? – закричал он. – За что меня травите? В чем я перед вами виноват?

И вдруг заплакал. Заплакал по-детски, громко всхлипывая. Закрыв лицо руками, он сбежал со сцены и выскочил в боковую дверь. Зал обмер. Меня огрело такое отчаяние и бешенство, что я сорвалась со своего места, кинулась следом и нагнала его на лестнице. Зощенко стоял, повернувшись лицом к стене, и рыдал.

– Мишенька, родненький, не надо… Это же сволочи, подонки… – бормотала я, гладя его по плечу.

В эту минуту я увидела бегущих по лестнице Юрия Германа и Ольгу Берггольц.

– Молодец, – бросил мне Герман на ходу. Я не поняла, за что он меня похвалил. Позже Герман сказал, что шок был настолько велик, что кому-то надо было нарушить это оцепенение. И моя «демонстративная выходка» всколыхнула зал: начался шум, назревал скандал, собрание было сорвано.

Я не вернулась в зал и не знаю, что там происходило. С меня было довольно…

* * *

Возвращаясь в двадцатые годы…

Мама была настоящей роковой красавицей, этакой femme fatale, и жизнь ее была феерически разнообразной.

Она училась в Школе Русской Драмы и бросила ее, не доучившись. Ее пригласили играть в театр «Вольная комедия», а совмещать работу и учебу она не смогла. «Вольную комедию» сменил «Балаганчик», театр малых форм, один из самых любимых и популярных в Ленинграде. В «Балаганчике» она играла в паре с Риной Зелёной. Театральным художником-оформителем был Николай Павлович Акимов, режиссером – Семен Алексеевич Тимошенко. После закрытия театра Тимошенко ушел в кинематограф и увлек маму за собой. Он снимал фильмы по своим же сценариям, такие как «Три товарища», «Наполеон-газ», «Вратарь республики», «Небесный тихоход», песенку из которого с припевом

 
Первым делом, первым делом – самолеты!
Ну, а девушки?
А девушки – потом… —
 

распевала вся страна.

Мама снималась у Тимошенко в главных ролях в фильмах «Гранд-отель», «Минарет смерти» и «Наполеон-газ». В «Наполеоне» мама играла американскую шпионку, самолет которой сбили над Ленинградом. Место было выбрано без промаха: у памятника Петру Первому. Раздобыли старый, списанный самолет, накидали вокруг щебень и мусор, обложили несложной пиротехникой. Две шпионки, сестры Грант – мама и актриса Ольга Спирова, – лежат под «обломками» с револьверами в руках, собираясь дорого продать свою жизнь.

– Приготовились, – кричит Тимошенко. – Давай пиротехнику, дымовые шашки! Начали!

Зашипели, зажглись по бокам пиротехнические кубики и вдруг… самолет загорелся весь с четырех сторон. Огонь полыхнул в лицо, опалил волосы на затылке…

– Девочки! – орал Тимошенко. – Лежите! Девочки, горите! Господи, какой кадр! Слава, крути!!!

– Семен Алексеевич, – отшатнулся оператор, – они же…

– Умоляю! – вопил Тимошенко. – Девочки, терпите! Девочки, горите! Такого кадра не придумаешь! Еще одну минуту!

Оля Спирова попала в больницу, везучая мама отделалась ожогами рук. Оказывается, в капиллярных трубочках старой развалюхи сохранился бензин, и никому не пришло в голову это проверить.

«Наполеон-газ» критики приняли прохладно. Были упомянуты и подражание западным фильмам, и сумбур, и убогая штамповка. Вот абзац из одной рецензии:

«Артистки по своим типическим данным подобраны неплохо, но они слишком условны… Блистательно снята одна сцена, ради которой стоит смотреть этот фильм. Это сцена пожара самолета. Игра сестер-шпионок поражает своей экспрессией и выразительностью. Кадры этого эпизода создают редкое в кино ощущение подлинности…»

В процессе творческого содружества мама вышла за Тимошенко замуж, впрочем, ненадолго. Он много пил и был бессмысленно и нелепо ревнив. Финал их брака был скорым и внезапным. Мама играла Марию Стюарт. Утром, в день премьеры, из театральных мастерских приехала портниха с платьем для первого выхода. «Не платье, а пенное чудо», – вспоминала мама. Она примеряла его в спальне, перед высоким трюмо, а портниха на коленях, с булавками во рту, выполняла «последние указания». Вошел нетрезвый Тимошенко в очевидно скандальном настроении и разразился таким примерно текстом: «Конечно, тебе важнее вертеться перед зеркалом в этом идиотском платье, чем обсуждать со мной новый сценарий». Мама, как она утверждает, «мирно и доброжелательно» попросила оставить ее в покое. Но режиссер не на шутку раздухарился, схватил с бюро чернильницу и выплеснул чернила на пенное чудо. Мамина реакция была молниеносной. Она подняла стул и разбила его о тимошенковскую голову. (К сожалению, я не знаю, в каком платье мама играла на премьере, а придумывать не хочется; пусть в мемуарах будет толика тайны.) Много лет спустя подвыпивший Тимошенко звонил нам раз в месяц и жаловался на свою жизнь. Но поскольку мама беседовать с ним отказывалась, он разговаривал со мной. Текст был примерно такой: «Вчера в Елисеевском встретил Наденьку с твоим отцом. Оба подтянутые, красивые, не мне чета. У меня радикулит, весь скрюченный, хожу с палкой и пью как сапожник. Какая она умница, что бросила меня к чертям собачьим».


Круг маминых друзей, поклонников и приятелей был необъятен. Мама дружила с Виктором Шкловским, Романом Якобсоном, Борисом Эйхенбаумом, Алексеем (Люсей) Каплером, Ольгой Берггольц, Михаилом Слонимским, Вениамином Кавериным и другими, теперь уже ставшими легендарными людьми.

О встречах с некоторыми из них мама, в возрасте 90 лет, написала книгу «Пока нас помнят». Вот некоторые из ее удивительных знакомств.

Шкловский и Якобсон

Виктор Шкловский был ее добрым другом и даже наставником. Он познакомил маму с Горьким довольно странным образом (о чем позже), ввел в круг Ахматовой, приводил в гости к Брикам.

А с Романом Якобсоном, великим лингвистом, у мамы были даже романтические отношения.

Я нашла в мамином архиве посвященный ей рукописный сонет Романа Якобсона:

 
До тонких нег, в объятьях дев мы падки,
Страстей аллюр, как морза звадовский, борз,
И тороплив я теребил твой торс,
Торс – бумеранг, стан тонкий акробатки.
И встречи губ, что нестерпимо кратки,
Пьянят слюной слащавою, как морс.
Твоя любовь – отменный tour de force,
Я побежден, положен на лопатки.
Но длить в тома томительно сонет,
Шальной узор ажурного антракта
Не натянуть на пальцы долгих лет.
К привычному меня не тянет как-то,
Не заключим «топорного» контракта,
Поверь, милей отдельный кабинет.
 

Мамин отец и отец Якобсона, оба родом из Двинска, дружили с детства. И когда выросли, то вместе с женами и детьми снимали дачу. Мама познакомилась с Романом, когда ей было 7 лет, Роме – 11, а его брату Сереже – 8.

Мне запомнился ее рассказ о Якобсоне.

1920 год. Мама – студентка Школы Русской Драмы и участвует в спектакле в Александрийском театре. Как-то однажды возвращается домой после полуночи. Ее встречает в дверях соседка:

– Тебе много раз звонил Роман Якобсон. Он на Варшавском вокзале, не расслышала, в каком вагоне… Утром их вагон прицепят к поезду… Он уезжает за границу…

Мама бросилась вниз по лестнице. Проливной дождь, неосвещенные улицы, редкие тусклые фонари. От ее дома до Варшавского вокзала примерно четыре километра. Мама бежала весь этот путь, хлюпая по лужам, промокшая до нитки. На вокзале металась по платформам. Где он? В каком вагоне? Наконец какой-то железнодорожник показал на отдельно стоящий, едва освещенный вагон: «Кажется, этот». В вагоне сидело всего несколько человек и среди них – Якобсон. Он уговаривал маму ехать с ним… сегодня, сейчас, сразу… Мама растерялась. Бросить всё – учебу, работу, театр… С собой никаких документов…

– Нет, Роман, это невозможно… – А сама плачет, не может остановиться…

– Мы поженимся, как только пересечем границу. И я обещал твоему отцу, что вывезу тебя отсюда. Ведь он в отчаянии от твоего дикого побега…

Если бы он застал ее дома, если у нее было бы время подумать, решить, подготовиться… Но так, внезапно…

– Не могу, – сказала мама.

Вошел кондуктор.

– Сейчас вагон прицепят к составу. Посторонних прошу…

Долго потом, когда мама приходила домой и спрашивала, кто ей звонил, соседка грустно отвечала: «Рома не звонил».


Опубликовано письмо Шкловского Якобсону, в котором сообщается печальная для них обоих новость, что «Надя вышла замуж».

А уже в Америке, в материалах какой-то славистской конференции я прочла, что якобы Шкловский и Якобсон в 1920 году дрались из-за мамы на дуэли. Несколько раз я приставала к маме с вопросами, но она отшучивалась… А сейчас уже и спросить некого.


…Мама встретилась с Романом Якобсоном и его младшим братом Сергеем Якобсоном, научным сотрудником Библиотеки Конгресса, спустя сорок пять лет, в 1976 году, в Бостоне. Они вспоминали, как Рома давал Сереже рубль, чтобы он сходил в кино и не путался у них под ногами. Мы сидели в кафе вчетвером: мама, Роман Осипович, Сергей Осипович и я, и Роман поинтересовался, чем я хочу заниматься. Я сказала, что русской литературой, и мама спросила, есть ли у меня шансы проникнуть в Гарвард. Роман Осипович засмеялся: «Зависит от Людиных способностей… На меня рассчитывать не стоит. Когда-то был влиятельным, а теперь я – отставной козы барабанщик».

Маяковский

Мама с подругой стояли в очереди за билетами в железнодорожную кассу московского отеля «Метрополь». Подруга прохаживалась вдоль очереди, глядя, нельзя ли к кому присоседиться: очередь была длинная. Возвращается к маме с круглыми от возбуждения глазами: «Слушай, впереди через пять человек стоит сам Маяковский!» Мама, любительница поэзии, разволновалась: «Подойди послушай, в какой вагон ему дадут билет». И маме удалось купить билет в тот же вагон и даже, возможно, в то же купе. Или она умудрилась с кем-то поменяться и перешла в это купе – этих деталей я не знаю.

У мамы уже было несколько его поэтических сборников. Она смотрела на поэта влюбленными глазами и разоткровенничалась, что родители ее эмигрировали, живут в Берлине, и папа ее финансово поддерживает. Вероятно, Маяковский намотал на ус это сообщение. Когда они подъезжали к Московскому вокзалу, мама пролепетала: «Пожалуйста, приходите ко мне в гости». Он спросил: «А чем-нибудь накормишь?» «Да, у меня есть перловая каша». – И назвала адрес. И, как ни странно, через три дня Маяковский пришел.

Мама, конечно, положила перед ним его сборники, чтобы он написал автографы, и помчалась варить кашу. И он спросил как бы невзначай: «А, кстати, ты в карты играешь?» «Да, играю, – в "железку” и в подкидного». Они начали играть, и Маяковский всё выигрывал и выигрывал. Через полчаса, забыв о каше, он встал из-за стола: «Ну ладно, хватит, мне пора. Ты мне должна…» И называет сумму. Мама открывает шкаф, вынимает из шкатулки деньги – это оказалось всё, что у нее было, примерно, как она полагала, на полгода жизни. И протягивает великому поэту. И (цитирую маму) «этот мерзавец забирает все деньги». Мама чуть ли не со слезами на глазах провожает его до входной двери.

Маяковский вынимает из этой пачки и протягивает ей 10 рублей: «А это тебе на обед».

С тех пор мама терпеть не могла ни его, ни его поэзию.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11