Людмила Штерн.

Жизнь наградила меня



скачать книгу бесплатно

 
Пора давно за всё благодарить,
за всё, что невозможно подарить
когда-нибудь кому-нибудь из вас
и улыбнуться, словно в первый раз…
 
Иосиф Бродский. «Шествие»


«Запоминай, Людесса. И не пренебрегай деталями. Я назначаю тебя нашим Пименом».

Иосиф Бродский


Любой имеет право говорить о себе, если только умеет быть занимательным.

Шарль Бодлер

© Людмила Штерн, 2016

© Quotations from the unpublished works by Joseph Brodsky are copyright

@ 2001 by the Estate of Joseph Brodsky, and appear by permission of the Estate of Joseph Brodsky. Permission for quotation does not constitute authorization or approval of the surrounding text by the Estate.

© «Захаров», 2016


Я хочу выразить глубокую признательность моим друзьям:

Владимиру Макарихину, режиссеру моего телесериала, за его гостеприимство на Крите, и Владу Ланину за неоценимую помощь, которую он оказал при написании этих воспоминаний; Борису Шварцману, замечательному фотохроникеру нашего поколения; Михаилу Барышникову, Галине Дозмаровой, Игорю и Марине Ефимовым, Роману и Ларисе Капланам, Якову Гордину, Михаилу Лемхину, Михаилу Петрову, Евгению и Надежде Рейн за материалы из их личных архивов; Ирине Муравьевой, Наташе Гринберг и Катерине Саймонс за дружескую критику и полезные советы.


И, главное, – бесконечная благодарность моему мужу Виктору Штерну за ангельское терпение, помощь и неизменную поддержку постоянно сомневающегося в себе Автора.

Предисловие

Виктору Штерну – главной моей награде


«В одну реку нельзя войти дважды» – сказал Гераклит Эфесский за 500 лет до нашей эры. С тех пор миллионы людей повторяют эту мудрость, не решаясь оглянуться назад. Самый близкий пример – моя мама, писательница Надежда Крамова. Незадолго до своего столетия она написала:

 
Тина, песок и водоросли,
К берегу не подойти.
Мне бы немного бодрости
В самом конце пути.
Только не оборачивайся,
Только назад не гляди —
Какое бы ни было качество
Пройденного пути.
 

Но я люблю и оборачиваться, и возвращаться. Меня завораживает слово «вновь».

 
Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных.
Уж десять лет ушло с тех пор – и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я – но здесь опять
Минувшее меня объемлет живо,
И, кажется, вечор еще бродил
Я в этих рощах…
 
А.
С. Пушкин

Мы возвращаемся на старое место, чтобы вновь обрести себя. Воспоминания покрывают землю, словно осенние листья.

Ни один сейф не хранит сокровища так надежно, как места, где мы бывали, любили, плакали и радовались, хранят наши былые настроения. Долгие годы прячутся они, невидимые, в зарослях старого леса, в подъезде старого дома, у подножья горы или в степной траве и, как клочья тумана, поднимаются при нашем приближении…

Вам не приходилось, вернувшись после долгих лет на старое место как бы совсем другим человеком, вдруг почувствовать, что годы – с их победами, неудачами, достижениями и потерями – спадают с вас, как сухая луковая шелуха? И проступает ваше, хотя и забытое порядком, но нечто вечное и неизменное… Может быть, это душа?

В этой книге я написала о своей семье, о замечательных друзьях моих родителей, с которыми я познакомилась в отчем доме, и о тех блистательных, талантливых людях, которых я встретила на протяжении своей жизни. С некоторыми из них, например с Иосифом Бродским и Сергеем Довлатовым, я дружила много лет и в Советском Союзе, и в Америке. Я считаю, что судьба щедро наградила меня друзьями, и ценю это гораздо больше, чем любые материальные ценности и блага.

Рассказывая историю своей жизни, я не придерживалась ни строгой хронологии, ни порядка событий, ни точных дат. Тем более что я их не всегда помню. Как-то мама рассказывала о своем разговоре с Ниной Николаевной Берберовой. Например, маму поразило, что в автобиографии Берберова писала: «Я отправилась к Мережковским в четверг, в половине третьего. Внезапно начался дождь, настоящий ливень. Зонта у меня не было, и пока я дошла, промокла до нитки». Мама спросила: «Нина, как вы можете помнить, что визит к Мережковским был в четверг, в половине третьего, и что в этот день был проливной дождь?» Берберова ответила: «Очень просто, Надюша, я записывала каждый день моей жизни».

Я не вела дневников, но зато могу похвастаться цепкой памятью если не на даты, то на факты, на лица, на встречи. Вот о них я и написала эту книгу. Большинство персонажей в ней фигурируют под своими именами. Я изменила некоторые имена, но не выдумала ни одной истории. Спешу закончить свои мемуары до того, как река времени унесет и меня, и мои воспоминания туда, откуда нет возврата.

Рождение

Мне невероятно повезло. Жизнь наградила меня необыкновенными родителями. Оба – петербургские интеллигенты с яркой и необычной судьбой. Оба получили первоклассное образование, были прекрасно воспитаны, доброжелательны, гостеприимны и равнодушны к материальным благам. И оба обладали редким чувством юмора. В таких семьях часто устраивались литературные вечера и концерты, ставились домашние спектакли, велись философские споры. Впрочем, всё это могло быть применимо к моей семье, родись я на сто или хотя бы на пятьдесят лет раньше. Но я родилась в эпоху, когда те, кто мог играть по вечерам сонаты и ноктюрны и ставить домашние спектакли в уютных гостиных, были расстреляны или умирали от голода и побоев в лагерях, а те, кто был еще на свободе, не музицировали и не вели увлекательных философских споров. Писатели, художники, музыканты и ученые боялись раскланиваться на улице.

Впрочем, начнем с начала.

Какие события в жизни человека являются самыми значительными? Безусловно, рождение и смерть. Поскольку начать мемуары с описания своей смерти я сочла излишне экстравагантной данью постмодернизму, то выбрала консервативное начало – рождение.

Я родилась в Ленинграде, в разгар весны. Этот день совпал с кануном 1 мая, по коему поводу одна шестая часть суши была нарядно декорирована лозунгами, плакатами и портретами угрюмых мужчин с низкими лбами. Среди цветов преобладал красный, среди звуков – бравурные марши, среди запахов… Впрочем, достаточно упомянуть, что население великой страны обильно выпивало.

Когда американцы, мои новые соотечественники, задают астрологический вопрос, под каким знаком зодиака я родилась, я отвечаю: Taurus, или бык. На самом деле я родилась под знаком четырех.

Четверо в профиль – Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин – трепетали над входом в Ленинградский институт акушерства и гинекологии им. Отто, куда мама прибыла с целью меня родить. В этот день врачи и медсестры готовились ликовать со всем советским народом. Запершись в ординаторской, они посасывали этиловый спирт и закусывали бутербродами с крутым яйцом и балтийской килькой. Мамины вопли отвлекли их ненадолго. Подбежав к роженице, они увидели, что младенец застрял в пути, проявляя неуместное упрямство. Персонал начал дружно вытаскивать меня из чрева. Чем они орудовали? Плоскогубцами? Сахарными щипцами? К сожалению, я не проследила, но похоже, что инструмент не имел отношения к медицине. Ухватились они, как и полагается, за голову и, к прискорбию моему, легонько ее покалечили…

Итак, накануне всенародного торжества родилась я длиной 43 сантиметра и весом около 2 килограммов, с перекошенной физиономией, что в медицинских кругах именуется «паралич лицевого нерва».

Акушерка сполоснула меня в тазу и поднесла к роженице.

– Боже милостивый, страшила какая! – прошептала в ужасе бедная мама.

– Да уж не страшнее тебя! – огрызнулась добрая женщина, прижимая меня к ордену Ленина на своей груди, отчего на новорожденной щечке образовалась заметная вмятина, связавшая меня ненужными узами с основателем первого в мире социалистического государства.

Насчет «уж не страшнее тебя» – бесстыдное вранье. Мои родители были очень красивой парой и вполне могли рассчитывать на ребенка приличной наружности. Поэтому, услышав мамину реплику, я не на шутку обиделась. Более того, я уверена, что этот эпизод, интерпретированный в свете новейших достижений психоанализа, положил начало нашим сложным отношениям с матушкой.

Как известно, отцы не допускались в палаты советских родильных домов. Щадя папино больное сердце, мама не поставила его в известность о том, как выглядит их дочь. Поэтому когда отец приехал за нами и нервно шагал по вестибюлю с букетом пылающих роз, он понятия не имел, что откроется его взору, когда он, расцеловав жену, приподнимет уголок розового атласного одеяльца. Я зажмурилась, готовясь к новым оскорблениям, но папина реакция была неожиданной:

– Доченька, красавица наша, – прошептал он, и за стеклами его очков блеснули слезы.

«Да ведь папочка-то близорукий», – догадалась я и с облегчением уснула.


Первые месяцы я представляла собой идеальную модель для художников-сюрреалистов. Правый глаз закрыт. Правый угол рта замкнут. Правая половина лица – неподвижная и мраморно-белая. Левая же сторона – лиловая – выражала и боль, и радость, и страдание. Папина зарплата уходила на медицинских светил. Светила пожимали плечами, качали головами и не произносили утешительных слов.

Мне было девяносто дней, когда к нам из-под Читы приехала погостить тетка маминой подруги. По имени Эсфирь Марковна, по профессии детский врач. Она была шумна, неряшлива, оптимистична и окутана клубами «Беломора». Едва сказав «здрасьте», Фира без стука ворвалась в детскую посмотреть на инфанту и замерла у кроватки, вперив в меня пронзительный взор. Потом потыкала желтыми от никотина пальцами правую и левую половины лица, поразгибала похожие на щупальцы ручки и ножки и решительно повернулась к родителям.

– Не отчаивайтесь. Рано или поздно девка выправится. Чудеса случаются на каждом шагу.

Чудо случилось в день ее отъезда. Уложив в чемодан манатки, Фира стоя допивала чай, а папа, уже в пальто, дожидался в дверях, чтобы отвезти ее на вокзал. И вдруг я заплакала. Фира поперхнулась и выронила из рук чашку.

– Вы слышите, как она плачет? Послушайте, как она плачет!

Все бросились ко мне. Я орала, и рот мой был не кривой узкой щелочкой, а круглый, как печатная буква О.

– Еще, детка, еще! Реви на здоровье! – Фира щипала меня и дергала за нос, пока я не закатилась в настоящей истерике.

– Умница! Золотко наше! Не подвела старуху. – Она рывком подняла меня над кроваткой, и в ее сильных руках я сразу замолчала, впервые уставившись на мир двумя глазами.

Но детская болезнь левизны не прошла бесследно. Я – левша, толчковая нога у меня левая, и мировоззрение левело с каждым годом… Пока я не оказалась за океаном. В западном полушарии выяснилось, однако, что я «правая», и с этой этикеткой живу уже много лет…

Но сперва позвольте о родственниках…

Прадед, дед и дядя

Мой прадед по материнской линии, Лев Крамер, из немецких евреев, владел в Елгаве фабрикой скобяных изделий: дверных замков, ручек, оконных шпингалетов и кухонной утвари. Интересная деталь: мой папа, профессор Яков Иванович Давидович, специалист по трудовому праву, раскопал в архивах устав прадедовой фабрики, из которого явствовало, что в 1897 году у них был восьмичасовой рабочий день и двухнедельный отпуск для рабочих. Так что прадед Лев Крамер может считаться вполне положительным капиталистом. Его дочь, моя бабушка Берта Львовна, была одной из четырнадцати его детей. Она вышла замуж «в Петербург» за моего будущего деда Филиппа Романовича Фридланда, окончившего с отличием Петербургский политехнический институт и ставшего известным в городе инженером-строителем. Ни бабушку, ни деда я никогда в жизни не видела, но эпизоды их жизни заслуживают упоминания.

Филипп Романович был знаком и состоял в переписке с Лениным. Кажется, в 1913 году, отдыхая в Швейцарии, он поселился в пансионате около Базеля. Дед обожал музыку, обладал абсолютным слухом и вечерами в гостиной наигрывал на фортепьяно и напевал русские романсы. В этом же пансионате остановился Владимир Ильич. Вошел он как-то в гостиную, услышал знакомые мелодии, облокотился на рояль и тоже замурлыкал слова. Оба растрогались: соотечественники, петербуржцы.

По вечерам они гуляли по сонным базельским улочкам и пили пиво в местных барах. Вероятно, между ними состоялись задушевные беседы, в которых Ленин делился с дедом размышлениями о теории и практике революции. Расставаясь, они обменялись адресами. Уж не знаю, какой адрес дал Филиппу Романовичу Владимир Ильич (может быть, шалаша?), но дед и вправду получил от вождя несколько писем. Они хранились в черной папке на верхней полке одного из двух высоких, до потолка, книжных шкафов красного дерева, и дотрагиваться до папки мне не разрешалось.

Отступление: о шкафах

Мы уезжали в эмиграцию в 1975 году. В то время антикварную мебель, книги, изданные до 1962 года, и предметы искусства вывозить из Советского Союза запрещалось, и мы за копейки в спешке их продавали. Среди покупателей нагрянули две знаменитости: Соловьев-Седой и Сергей Михалков.

Композитор приобрел красного дерева, отделанное бронзой (то ли александровское, то ли павловское) бюро с массой секретных колонок и ящичков, а классик детской поэзии купил оба книжных шкафа.

Год спустя подруга прислала нам из Москвы вырезку из газеты, в которой было напечатано интервью с Сергеем Михалковым.

«Какая красивая у вас обстановка, – сказал журналист, – сразу видно, что эти книжные шкафы живут в вашей семье не одно поколение».

«Да нет, – ответил честный Михалков, – тут какие-то евреи уезжали в Израиль и продали эти шкафы за бесценок».

Всё чистая правда, но мне почему-то было обидно до слез.

Отступление: о Ленине

…Когда папу арестовали, в доме, естественно, был обыск. Письма конфисковали, и дальнейшая судьба их была неизвестна. Но в 1990 году, приехав в Москву в качестве американской журналистки, я сделала попытку их найти и отправилась в Музей Ленина. А вдруг они там? Вдруг на стенде под стеклом я увижу стремительным ленинским почерком – «Милейший Филипп Романович!»? А рядом – круглым дедовским – «Милостивый государь Владимир Ильич!»?

Я рыскала от стенда к стенду в поисках семейной переписки, увы, напрасно! Писем я не нашла. Зато близко познакомилась с принадлежащими основоположнику вещами. В частности, с пальто, простреленному Фаней Каплан. Красные вышитые звездочки на плече этого пальто означали ранения, белые – пуля не задела, только пальто порвала. Это черное пальто, заключенное в стеклянный шкаф, являлось предметом изучения октябрят, пионеров, комсомольцев, коммунистов и пенсионеров на протяжении семидесяти или более лет.

Изучила я и картину художника Шматько, где Ленин рассказывает о плане ГОЭЛРО, и «роллс-ройс», который привез вождю из Англии тогдашний нарком внешней торговли Леонид Красин. Машина роскошная, но как-то противоречит коммунистическим принципам. А с другой стороны, что им в нормальной жизни не противоречит?

Музей Ленина растрогал меня тем, что там за услуги не брали денег. Гардеробщица приняла мое пальто и протянула номерок. А я в ответ протянула рубль.

– Ой, что вы! – испуганно вскрикнула она. – У нас всё бесплатно.

Как приятно сознавать, что в этом продажном мире нарождающегося капитализма сохранился островок коммунизма, где каждому – бесплатно, по потребностям.

После того как я изучила множество ленинских бюстов – мраморных, гипсовых, гранитных и бронзовых, полюбовалась Лениным, выполненным из цветного стекла, Лениным, вышитым крестиком на ковре, Лениным, вытканным на чем-то и из чего-то сотканным, нарисованным маслом, карандашом, гуашью и кровью, я подумала, что хотя музейные поиски писем оказались безрезультатными, это время не следует считать потраченным впустую. Короче, я решила продолжить мою «лениниану» и отправилась в Мавзолей. Между прочим, во второй раз.

Впервые я посетила его усыпальницу в двенадцатилетнем возрасте. По случаю дня рождения, совпадающего с Международным днем солидарности трудящихся, папа решил показать мне Москву. Его бывший студент, ставший высоким партийным чином, пригласил нас на первомайский парад. На трибуне Мавзолея стоял лично товарищ Сталин в окружении тогдашних членов Политбюро: Молотова, Берии, Микояна, Жданова и др. В порыве ошеломительного восторга, помутившего мой отроческий разум, я сочинила такие стихи:

 
Гремит победный марш над Родиной моею,
Сверкают звезды над красавицей Москвой.
Товарищ Сталин на трибуну Мавзолея
Пришел поздравить нас, товарищ мой.
 
 
Пришел сказать, чтоб мы за мир поднялись,
Чтоб не забыли ужасов войны.
Сказать врагам, что зря они старались,
Что дни их подлой жизни сочтены.
 
 
Запомни, друг: от края и до края
Свою страну должны мы защищать.
Чтоб Родина – великая, святая,
Могла легко и радостно дышать!
 

 
Любимый Сталин! Наш родной
Отец, учитель, друг и вождь!
Он на трибуне в жаркий зной
Шлет нам привет и в снег и в дождь.
 
 
А мы его благодарим,
«Спасибо» хором говорим
За то, что можно нам дышать,
Рождаться, жить и умирать!
 

И отнесла свои шедевры в школу. Учительница литературы, кудахтая от восторга, послала их в газету «Ленинские искры», и их опубликовали. Что-то настороженное появилось на папином лице, когда он, сняв очки и близко поднеся к глазам газету, прочел их вслух за обедом.

– Поздравляю, – сказала мама с непонятной мне грустью. – Мы вырастили Джамбула.

– Кто такой Джамбул?

– Акын, то есть поэт, – сказал папа.

– Как Пушкин?

Папа фыркнул чаем на скатерть, мама подавилась печеньем. Мне почудилось в их веселье нечто обидное, и пугливая муза умолкла. Если не считать мелких поэтических конвульсий, сотрясавших мой организм в периоды школьных романов, с поэзией как со сферой деятельности я рассталась навсегда.

В мой первый визит в Мавзолей мы с папой простояли в очереди чуть больше часа. Не поручусь за остроту и точность детской памяти, но она рисовала основоположника, одетого в полувоенный френч и уложенного, как музейный экспонат, под стеклом. Он был освещен то ли синей, то ли зеленой подсветкой, отчего, естественно, выглядел сине-зеленым. Жалко его было до слез.

Не то в 1990-м. Кроме почетного караула, перед Мавзолеем не было ни души, и мне пришлось ждать двадцать минут, пока соберется группа, достаточная для запуска в святая святых.

Ленин покоился в саркофаге, что твой Наполеон в парижском Доме инвалидов. Освещение мягкое, ровное, как бы солнце на закате. Элегантный темно-синий костюм (купленный весной 1917 года в стокгольмском универмаге PUB на Hotorget, когда он возвращался кружным путем из швейцарской эмиграции в революционный Петроград; с тех пор Ильич по магазинам не ходил), черный в белый горошек галстук, из нагрудного кармана выглядывает уголок белоснежного платка.

В отличие от Гроба Господня в Иерусалиме, около которого можно стоять на коленях, сидеть на корточках, молиться, медитировать и плакать, – в Мавзолее нельзя остановиться ни на секунду. Гуськом, затылок в затылок, мы обошли саркофаг, скосив на него глаза, и через две минуты тридцать секунд нас вынесло наружу. Покинув Мавзолей, я задала себе вопрос. Не оттого ли происходят все несчастья этой страны, что он по-прежнему с нами? С древнейших времен у самых примитивных народов выставление покойника напоказ считалось глумлением над усопшим. Так поступали с врагами и преступниками. А что, если оскорбленный ленинский дух кружит над страной и не выпускает народ из дьявольских объятий? Возможно, что когда бренный прах, наконец, предадут земле, его дух оставит в покое многострадальную страну.


…Но однажды, много лет спустя, случай свел меня с живым Ильичом. Как-то, путешествуя с мужем по Европе, мы заехали в Цюрих посетить могилу Джеймса Джойса. Знаменитый ирландец, величайший писатель двадцатого века, Джойс рано покинул свою родину. Он жил в Триесте, Париже и Цюрихе, в котором и умер в 1941 году. Его прах покоится на холмистом кладбище Флунтерн, на окраине города. Рядом с могилой небольшая статуя писателя. Джойс сидит на скамейке, нога на ногу, с открытой книгой в правой руке и сигаретой в левой. Задумчивый взгляд устремлен на сияющие вершины Альп.

Нам хотелось понять, за что Джойс так полюбил этот город. Цюрих не знаменит ни архитектурными памятниками, ни кровавой историей, ни выдающимися театрами, ни злачными притонами. Цюрих знаменит своими банками. Денежному населению планеты он известен как финансовая столица мира. У взращенных в советскую эпоху граждан Цюрих ассоциируется с именем Ленина.

Мы, увы, относимся именно к этой группе, и о том, что в Цюрихе до марта 1917 года жил в эмиграции Владимир Ильич, нам сообщили в раннем детстве. Конечно, этот факт не удержался бы в наших ветреных головах, если бы десятилетия спустя мы не прочли книжку Солженицына «Ленин в Цюрихе». Впрочем, въехав летним днем в этот город, мы меньше всего думали об основателе первого в мире…

Сняв номер в отеле и запарковав машину, мы отправились гулять по Цюриху. С первого взгляда он показался нам скучным и провинциальным – городом, где ничего не может произойти.

Проголодавшись, мы зашли в ресторанчик «Шале», стилизованный под тирольскую таверну. В пустом зале было прохладно. Мы заняли угловой столик и заказали бутылку красного вина и сырное фондю: нарезанные кубиками кусочки булки, которые надлежало макать в расплавленный сыр.

В этот момент открылась дверь, и в ресторан вошел Ленин в сопровождении трех человек. Вероятно, соратников. Они уселись в противоположном углу, и к ним тотчас подскочил официант. Через минуту он вернулся с бутылкой вина, откупорил ее и протянул Ленину пробку. Тот понюхал и кивнул. Официант плеснул вино в ленинский бокал. Ильич отпил, опять кивнул и потрепал официанта по плечу. Было видно, что он тут завсегдатай. Официант разлил по бокалам вино и, наверно, пошутил, потому что все засмеялись.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11