Люция Сулейманова.

Можно все. Возраст вдохновения



скачать книгу бесплатно

Вы все чаще грустно шутите с друзьями о том, что дошли до «взрослых» разговоров о болезнях и лекарствах. И в этой шутке – только доля шутки, потому что темы, которых вы еще вчера спокойно избегали, сегодня обретают пугающую актуальность и постоянство. Вы начинаете узнавать названия лекарств и обсуждаете их особенности, как заправские фармацевты. Вы почти безошибочно ставите друг другу диагнозы и рекомендуете способы лечения. Вам все чаще чего-нибудь нельзя – например, любимой еды и напитков. Вы покорно придерживаетесь диеты, отказываетесь от привычных прихотей и развлечений и больше не смеетесь над очередными новомодными чудодейственными рецептами здоровья, а прикидываете, не попробовать ли на себе очередную панацею.

На этом пути одни люди выбирают сражение, другие – приятие. Кто-то следит за своим рационом, маниакально проходит медицинские обследования, отслеживает колебания давления, голодает, принимает БАДы, напрочь отвергает законы природы и воспринимает возраст как врага, которого нужно как минимум постоянно удерживать на подступах к крепости, не пуская внутрь. А кто-то, махнув рукой, смиряется и только с усталой горечью подмечает очередной «отказ системы».

Не стоит заблуждаться, считая эти альтернативные варианты противоречащими друг другу. На самом деле они вписываются в одну и ту же концепцию – концепцию «дожития». Давайте посмотрим, как в ней решается проблема потери сил.

Параграф 2.2
Потери по всем фронтам

В среднем возрастная потеря сил начинает навязчиво ощущаться у женщин «вокруг пятидесяти», а у мужчин несколько позже. При этом, кстати, довольно часто срабатывает одна любопытная особенность: данный процесс в некоторой степени запускается психологическими настройками. И тогда потеря сил вполне может зависеть, например, от предустановки, связанной с принятым в государстве пенсионным возрастом: человек как бы рассчитывает свой «срок службы», ориентируясь на этот возраст. Еще одним таким этапом-маркером может быть семейный сценарий – возраст родителей, бабушек и дедушек, начиная с которого мы отмечали их физическое старение, усталость и утрату былого «всемогущества».

Человек, живущий в модели «дожития», воспринимает потерю сил как «начало конца». Он может сопротивляться этому факту или покорно признавать его, но в любом случае у него возникает довольно трагическое мироощущение. В решении этой проблемы общество (как в широком смысле, так и в узком, в рамках группы близких и знакомых) ему здесь не помощник – испокон века данный этап жизни воспринимался как совершенно естественный и неизбежный: так у всех, «все там будем».

Человеку, переживающему потерю сил, могут в лучшем случае сочувствовать, а в худшем случае его, как в Спарте, переводят в категорию «сбитых летчиков», «балласта», «слабого звена». А тем временем предприимчивые дельцы прекраснейшим образом используют его растерянность и буквально бомбят рекламой разнообразных мазей, таблеток и приспособлений для того, чтобы… нет, не вернуть былую активность и силу, а сделать свою жизнь на этом этапе менее обременительной для других.

И во всех этих милых с виду рекламных роликах мы видим следующую картину: сначала дедушка, игравший с внуками, согнулся в три погибели от боли, но потом, намазавшись волшебным кремом, он уже снова готов сидеть с детьми, чтобы разгрузить от забот их родителей…

Человек, существующий в модели «дожития» и признавший очевидную потерю сил, вынужден, пусть неосознанно, выбрать для себя определенное дальнейшее поведение. Такой выбор происходит на нескольких уровнях: на уровне мыслей, на уровне действий, на уровне поведения, на уровне эмоций, на уровне характера.

На уровне мыслей у такого человека пресекаются мечты и корректируются планы: «мне это не по силам», «я не потяну», «об этом даже думать не стоит», «и пытаться не буду», «куда уж мне, стар я для такого». Путешествия, поездки, спорт, праздник, увлечение, требующее интеллектуального и физического труда, – всё это воспринимается не как возможность, не как шанс и даже не как вызов, а как обременительная или непосильная каторга, как тяжкая обуза, а не предстоящая радость. И в списке «что мне когда-нибудь хотелось бы сделать» не ставятся галочки напротив выполненных желаний и реализованных стремлений, а безжалостно один за другим вычеркиваются пункты, потому что сбыться им не суждено. И в какой-то момент «хочу» и «могу» безнадежно меняются местами, и человек больше даже не мучается несбыточностью желаемого – он попросту перестает желать.

Такая боязнь нового и неизвестного, отказ принимать любые вызовы опыту и покою, называется страхом открытого пространства. Корни этого страха кроются в памяти далеких предков из доисторических времен, которые никогда не забывали о том, что открытое пространство делает беззащитным: если ты на виду, то становишься легкой добычей для зверей или врагов из соседнего племени. И при необходимости выйти за пределы обжитой пещеры нас сковывает страх: что нас там поджидает, какие подвохи и удары судьбы? Так не лучше ли не высовываться и не бросать вызова большому опасному миру, а спрятаться: в тесноте, да не в обиде, знай, сверчок, свой шесток, не буди лиха, пока оно тихо…

Вы помните, с каким трудом осваивали пожилые люди мобильные телефоны? Как они боялись нажать что-нибудь не то, как писали себе целые памятки, фиксируя в них простейший алгоритм вызова абонента? А какой почти суеверный страх вызывали у них первые компьютеры! И как упрямо они отказывались даже попытаться освоить эту систему, убежденно доказывая, что «все равно ничего не поймут»!

При возрастной потере сил человек вынужден выбирать для себя определенное дальнейшее поведение. Этот выбор происходит на нескольких уровнях: на уровне мыслей, действий, поведения, эмоций и даже характера.

Но такому поведению есть объяснение. На уровне мыслей у человека модели «дожития» сужаются интересы, и процесс познания кажется утомительным, а интеллектуальные затраты на что-то новое – обременительными. Если раньше его манила новая книга или фильм, о котором все говорят, а любопытный факт побуждал раскапывать информацию дальше, то теперь его мозг затуманивает усталость, которая постепенно превращается в интеллектуальную лень, «сон разума». В результате все, что требует сосредоточенной умственной работы и мыслительных усилий, отвергается.

В стародавние времена старикам, потерявшим все зубы, пищу пережевывали те, кто помоложе. Сегодня человек возраста «дожития» нуждается в пережеванной интеллектуальной пище: он ждет, чтобы ему коротко и максимально доступно объяснили все, что требуется, и он все меньше склонен к анализу и критическому восприятию информации. А поскольку он автоматически признает право силы за более молодыми людьми, то постепенно проникается к ним чрезмерным и безусловным доверием. И тогда люди модели «дожития» назначают главным авторитетом кого-нибудь молодого, кто будет объяснять им правила этой непонятной стремительно меняющейся реальности, и эту истину в последней инстанции они не подвергают даже малейшему сомнению.

В результате они слепо верят рекламе на радио и покупают за огромные деньги никчемный мел под видом революционного лекарства. Они доверчиво слушают телефонного мошенника, уверенно навязывающего им какую-нибудь отвратительную обманную схему, и отдают ему последние сбережения, зачастую даже не ради себя, а ради грядущего обогащения детей и внуков. Они так давно отказались считать себя интеллектуально и физически полноценными в этой новой реальности и так безропотно передали все права «внешнему управлению», что стали совершенно беззащитными перед уверенностью, напором, апломбом, заумной скороговоркой и наглыми всезнающими интонациями молодых владельцев этого мира. Конечно же, молодые знают лучше! Конечно же, нужно просто слушаться, все равно не поймешь и не разберешься. Я же умный, я не попадусь на удочку мошенников – все звучит так логично, эти обаятельные интеллигентные специалисты не могут меня обмануть и желают мне только добра! А потом все вокруг только руками разводят, изумляясь самоубийственной доверчивости человека, который еще вчера был воплощением здравомыслия, разумного скепсиса, логики и интеллектуальной состоятельности. Вот именно: еще вчера. То есть до того момента, пока он сам себя не перевел в режим «дожития» на уровне мыслей.

На уровне действий у человека замедляется темп жизни и сокращаются «маршруты». Да, теперь все происходит медленнее: человек медленнее соображает и медленнее действует, ему трудно рассчитать и распределить свои силы, поэтому он предпочитает действовать «с походом», закладывая на все дела больше времени.

Маршруты сокращаются и в буквальном, и в переносном смысле. Во-первых, человек действительно начинает бояться расстояний – те условные метры, которые раньше он преодолевал, сам того не замечая, теперь заранее вызывают чувство усталости и дурноты. Во-вторых, количество маршрутов все уменьшается и в конце концов сводится к нескольким регулярным, знакомым и необходимым. Условно говоря – до магазина и обратно, до поликлиники и обратно, до аптеки и обратно, до дома детей или ближайших родных и обратно. Новые пути кажутся избыточными, а порой даже опасными, не стоит и пускаться в это полное неизведанных угроз путешествие. А в-третьих, маршруты в широком смысле этого слова спрямляются и упрощаются до предела.

В первую очередь сокращаются маршруты «мыслительные»: человек начинает все упрощать, и ему уже не интересно, а утомительно углубляться в «переулки», узнавать что-то параллельно, уходить в «боковики». Помните, как в детстве и особенно подростковом возрасте нас раздражала склонность пожилых людей к банальностям и «общим местам»? Но если очень молодой человек наделяет мир подчас даже избыточной сложностью и даже в самой расхожей любовной коллизии видит уникальность, то человек возраста «дожития», напротив, предпочтет свести даже самую непростую историю к понятной картотечной формуле, к очевидному «вода мокрая, а Волга впадает в Каспийское море». Потому что ему так проще и удобней, потому что у него уже нет сил вглядываться в оттенки и подмечать нюансы.

На уровне поведения у человека меняются привычки, включается «режим энергосбережения», прогрессирует экономность усилий и движений. Ему приходится учитывать и держать в уме многое – как уже существующие болезненные проявления, так и возможные. Человек начинает медленнее двигаться, осторожнее ходить и садиться, предусматривать какие-то вспомогательные ресурсы. Если можно лежать – лежит, если можно сидеть – сидит… Это тот самый этап, на котором еще вчера веселые и активные участники всевозможных вечеринок и поездок, всегдашние борцы «за любой кипиш» вдруг радикально меняются – теперь они как можно раньше уезжают из гостей (о ночевке там и речи не идет – «нет-нет-нет, я должен спать только в своей постели»), отказываются приехать на день рождения или пикник («что-то я уставшим себя чувствую, и там-то и сям-то побаливает, и погода не очень»), придирчиво выбирают условия поездок и проживания, да и в качестве курорта рассматривают в основном тихие санатории и отели семейного отдыха, как можно дальше от шума.

В фильме «О чем говорят мужчины» был прелестный монолог Алексея Кортнева как раз на эту тему. Не могу отказать себе в удовольствии его процитировать: «С какого-то времени появился этот вопрос „Зачем?“. Вот раньше тебе говорили: „Слушай, я с двумя девушками познакомился, у них квартира свободна в Отрадном, посидим, выпьем! Поехали!“ Ты сразу ехал. Если бы тебя спросили „А зачем?“, ты бы сказал: „Как зачем? Ты чё, дурак? Две девушки, отдельная квартира! Посидим, выпьем, ну?!“ А сейчас… тебе говорят „поехали“, а ты думаешь: „Две какие-то девушки… левые. Квартира у них в ОТ-РАД-НОМ! Это ж ехать туда, пить с ними… потом то ли оставаться, то ли домой… завтра на работу. Зачем?!“»

На уровне эмоций – снижается способность к ярким реакциям и глубоким чувствам. Общий эмоциональный фон, я бы сказала, блекнет и бледнеет. В данном случае речь идет, к сожалению, не о мудрости, приходящей с годами, – речь идет о специфическом равнодушии, усталости и склонности оберегать себя от сильных переживаний, которая оборачивается апатией: человека ничего не удивляет, ничего не радует, ничего не волнует. Яркие краски жизни сменяются даже не пастелью, а сепией, как на расплывчатых старинных дагерротипах.

Пресловутое пристрастие некоторых представителей старшего поколения к сериалам и ток-шоу вызвано в том числе и этим фактором – почти атрофированной способностью к эмоциональному сопереживанию. Такое искусственное «вздергивание» (резкие колебания чувств сериальных героев или истерики героев ток-шоу), с одной стороны, создает иллюзию прежней вовлеченности в накал страстей, а с другой стороны, совершенно безопасно для нервов – все эти чужие или выдуманные люди не затрагивают души и сердца. Эту эмоциональную усталость можно описать словами из песни Михаила Боярского: «Все пройдет, и печаль, и радость». Но речь в данном случае не о мудром изречении царя Соломона, а о добровольном осознанном уходе со сцены и оставлении ее другим без боя.

На уровне характера потеря сил выражается в нарастающей консервативности, ворчливости и брюзжании. Все новое воспринимается как враждебное: еще бы, ведь все это нужно узнать, осознать, применить, выучить правила игры, разобраться в деталях… Нет уж, проще отвергнуть сразу. «В наше время такого не было», «мы такими не были», «что они все бегают, и шумные такие, и прически ужасные, и одежда некрасивая, и мода какая-то неинтересная, то ли дело было у нас». Что уж говорить о постоянной констатации того, что что-то из нового вам недоступно, не получается, не выходит.

Необходимость затратить серьезные усилия для практически любого действия заранее вызывает сильнейшее раздражение. Его можно направить на себя, можно вовне, но суть от этого не меняется: человек практически постоянно пребывает в недовольном настроении и ожидании какой-нибудь неприятности или разочарования. Это глухое раздражение в какой-то момент становится привычным, распространяется на характер в целом и постоянно присутствует фоном даже в хорошие, казалось бы, моменты. Пресловутая постоянная старческая ворчливость родом именно из этих первых ростков – из обиженной досады на собственное постоянное «не могу».

Параграф 2.3
Едем с ярмарки

За примерами людей, испытывающих потерю сил в модели «дожития», далеко ходить не надо. Мы, например, постоянно видим их на экране телевизора: и реклама товаров для пожилых людей, о которой я говорила выше, и соответствующие возрастные герои фильмов и сериалов отечественного производства – все это является прекрасной иллюстрацией к отношению к потере сил в концепции «дожития».

Но откуда берутся эти обобщенные герои? Из реальной жизни. Это – образ, сформированный многими поколениями: бабушки и дедушки, с какого-то момента (обычно с момента выхода на пенсию) обреченные на жизнь на даче и уход за внуками как единственное приложение своей деятельности. Причем всем вокруг кажется, что такая жизнь ничуть не утомительна и представляет собой тот самый «заслуженный отдых», о котором так много говорят. Но, если вдуматься, дачные работы, хозяйство и хлопоты с маленькими детьми – занятия весьма непростые и ресурсозатратные. И при этом по самой своей специфике они еще и представляют собой настоящую «колею», зашоренный маршрут для бега белки в колесе, когда одно дело сменяется другим и оглянуться буквально нет возможности. И уж тот факт, что «заслуженный отдых» может быть временем для себя, а не доказыванием своей полезности, пригодности и двужильности, ни самому человеку, ни его окружению даже в голову не приходит! «Работа на воздухе», «работа с людьми» – что еще нужно пенсионеру? О чем еще ему мечтать? И даже если молодежь, заботясь о пожилых родителях, отправляет их на курорт, то нагружает заодно и внуками, как бесплатных нянек.

Человек возраста «дожития» с какого-то времени начинает воспринимать свое «не могу» с известным смирением, не обращая внимания на всяческие «тут кольнуло, там стрельнуло», и снижает планку требований и ожиданий как к себе, так и к реальности. Его спасением от отчаяния становится философия сокращения усилий и адаптации к постоянно сужающимся возможностям. Но ощущение безнадежности и увядания, которое охватывает его все больше и больше, лишает этот этап его жизни (который иногда продолжается многие годы) радости и свободы.

Я знаю немало людей, которые начинают готовиться к наступлению немощности еще в активном возрасте – например, делают ремонт с учетом грядущего неминуемого бессилия, размещают тут и там всяческие поручни, за которые можно будет ухватиться, чтобы встать, и предусматривают различные мелочи, которые когда-нибудь облегчат их положение. Я знаю людей, для которых диагностирование болезни, знакомой по родителям, бабушкам и прадедам, является маркером непоправимого перехода к старости, даже несмотря на то, что медицина давно уже шагнула вперед и позволяет поддерживать достойное качество жизни при многих недугах. Я знаю людей, которые безропотно заранее планируют отказ от каких-то потребностей и буквально одержимы страхом грядущей физической несостоятельности и зависимости. И все это – наследие и проявление концепции «дожития».

В традиционных обществах (я бы даже употребила выражение «патриархальных», если в слове «патриарх» выделить не мужскую, а статусную составляющую: глава рода, почтенный старейшина) наступление этого периода компенсируется выстроенной веками системой отношений: младшие берут на себя обслуживание старших, снимают с их плеч ставшие непосильными обязанности, принимают на себя их бытовое сопровождение. При этом речь не идет о низведении пожилого человека до положения утомительной бесполезной обузы – напротив, он окружен почетом и уважением. Он не должен изо всех сил доказывать, что «ты еще крепок, старик Розенбом», и отказ тела подчиняться не наполняет его таким ужасом бессилия. Старейшине, вождю или аксакалу нет нужды самому совершать какие-либо действия, требующие физических усилий, и наступление этого этапа его совершенно не тяготит – благодаря сохранению и даже приумножению морального превосходства и авторитета. Это «дожитие»? Да. Но, я бы сказала, это «дожитие» в его идеальной форме, если в данном случае вообще можно говорить об идеале. Такой подход разумен и ценен в обществе, ориентированном на старость и наделяющем старость безусловными достоинствами и «бонусами». Когда-то очень-очень давно наше общество тоже было таким – и отголоски этого мы можем сегодня найти в классической литературе – у Пушкина, Толстого и Бунина, и даже в литературе более позднего периода (вспомните всех этих лукавых, мудрых и безусловно уважаемых стариков у Шолохова, например).

Но с тех пор прошло немало лет, сменилась не одна формация, «смешались в кучу кони, люди», и мы получили очень специфическое общество, которое, может быть, и декларирует на словах какие-то обнадеживающие обещания, но на деле относится к теряющему силы человеку как к лузеру – проигравшему, сошедшему с дистанции. Такое общество придерживается концепции «дожития», но при этом оно утратило культ старости, и только надписи в общественном транспорте о необходимости уступить место пожилым людям выглядят теперь как наскальные рисунки древних племен (особенно если учесть, что они давно уже мало кого мотивируют действительно уступить место немощному пожилому человеку). «Акела промахнулся» – великая находка Киплинга, да есть ли вообще хоть что-то, чего он не учел и не отразил в своей «Книге джунглей»? Человек не смог сделать то, что еще вчера делал отлично, и его списывают со счетов. Нет, его не сталкивают со скалы и не относят умирать на вершину горы Нараяма – просто автоматически переводят в категорию бесполезных членов общества, непригодных уже ни к чему такому, что требует хоть каких-то физических усилий.

Для человека возраста «дожития» спасением от отчаяния становится философия сокращения усилий и адаптации к постоянно сужающимся возможностям.

Присловье «старый да малый» и расхожая сентиментальная формула слабости «дети и старики», безусловно, имеют под собой прочную объединяющую основу. В обществе модели «дожития» юный и пожилой человек действительно уравнены, так скажем, в правах. К ним относятся как к слабым, несмышленым, требующим заботы и руководства, потому что они действительно физически (а порой и интеллектуально) не в состоянии делать то, на что способен активный взрослый человек на пике своего развития и возможностей.

Я еще неоднократно вернусь к этому сопоставлению, потому что оно реализуется на всех уровнях и во всех сферах деятельности. Но сейчас мы говорим конкретно о недостатке сил, и, казалось бы, этим очевидным фактам трудно что-либо противопоставить. Да, пожилой человек, так же как ребенок, не уверен в своих силах, ему трудно правильно рассчитать свои возможности, он вынужден постоянно соизмерять с ними свои желания и потребности и чаще всего довольствоваться малым. Он не может передвинуть условное пианино и бодро пройти несколько условных кварталов, не может с ходу заучить несколько страниц условного иностранного разговорника и физически защитить себя от обидчика, не может… да много чего еще он не может, этот список велик и разнообразен, но разница все же есть. Во-первых, ребенок научится, а пожилой человек уже разучился. Во-вторых, ребенок на пути постижения безрассудно смел и не оставляет попыток освоить новый навык, а пожилой человек, напротив, все более осторожен, опаслив и боязлив. Но одна очень важная часть упускается из виду: опыт. Ребенку еще лишь предстоит его получить, а у нашего героя опыта в достатке, только он растерян и сбит с толку новым этапом в своей жизни, поэтому не понимает, как этот богатый опыт можно использовать и применять в новых обстоятельствах: зачем мне нужен теперь этот опыт, если я уже еду с ярмарки, как я теперь смогу использовать все то, что я пережил и прожил, разом ставшее бесполезным и бессмысленным?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5