Лори Спилман.

Список заветных желаний



скачать книгу бесплатно

– Если он в тебя не втрескался, с какой стати он так с тобой возится? – пожимает плечами Меган.

Только-то. Ну, это еще не признак влюбленности. Оно и к лучшему. Мне нужна дружеская поддержка Брэда, а не его нежные чувства. Сама не знаю почему, я пускаюсь в объяснения:

– Дело тут не во мне, а в маме. Он помогает мне исключительно потому, что обещал ей. С его стороны это что-то вроде благотворительности.

Я надеюсь, что Меган примется убеждать меня в обратном, но она машет рукой:

– Ну, тебе виднее.

Все-таки у нас с Меган много общего, думаю я, понурив голову. Обе мечтаем о новом парне, не порвав с прежним.


Трясущимися руками я разворачиваю письмо. Несколько раз перечитываю фразу: «Моя дорогая, заставляй себя делать то, что внушает тебе страх». Зачем, мама? Чего ты хочешь от меня добиться? Я прячу письмо в карман и вхожу в ворота.

Прошло семь лет с тех пор, как я в последний раз была на кладбище Святого Бонифация. Тогда мы пришли сюда с мамой. Если мне не изменяет память, близилось Рождество и мы собирались покупать подарки. Но мама настояла, чтобы мы заехали сюда перед тем, как отправиться по магазинам. Помню, день тогда был холодный. Ветер разгуливал по улицам, разметывал тонкий слой снега, кружил его в воздухе, превращаясь в колючий ледяной вихрь. Мы с мамой, борясь с происками ветра, прикрепили венок из еловых ветвей к надгробию на могиле отца. Я быстро вернулась к машине и включила отопление. Волны тепла наполнили салон, я грела озябшие руки и смотрела в окно на маму, стоявшую у могилы с опущенной головой. Потом она смахнула перчаткой слезы с глаз и перекрестилась. Когда мама вернулась к машине, я притворилась, что настраиваю радио, и старалась не встречаться с ней взглядом. Мне было больно сознавать, что мама по-прежнему испытывает чувство к моему отцу, человеку, который ее предал.

Сегодня все не так, как семь лет назад. Чудный осенний день, небо такое голубое и ясное, что в скорый приход зимы невозможно поверить. Листья играют в пятнашки с теплым ветерком, белки пробегают под деревьями в поисках орешков. Я совершенно одна на этом красивом и тихом кладбище.

– Ты, наверное, удивляешься, что я пришла через столько лет, – шепчу я, глядя на папино надгробие. – Ты думаешь, я такая же, как мама? Не умею ненавидеть?

Я смахиваю с мраморной плиты сухие листья и присаживаюсь на краешек. Роюсь в сумочке, извлекаю из кошелька фотографию, притаившуюся между пластиковыми картами. Фотография изрядно истрепалась и выцвела, но она единственная, где мы изображены вдвоем с папой. Мама сделала этот снимок в рождественское утро, мне было тогда шесть лет. Одетая в красную фланелевую пижаму, я примостилась на колене отца, руки мои молитвенно сложены, словно, находя свое положение до крайности ненадежным, я молю Бога уберечь меня от опасности. Бледная рука отца лежит у меня на плече, вторая вяло свисает вдоль тела. На губах играет неуверенная улыбка, но глаза при этом пустые.

– Я была не такой, как тебе хотелось бы, да, папа? Почему ты никогда не улыбался, глядя на меня? Почему тебе так трудно было меня обнять?

Слезы жгут мне глаза.

Я поднимаю взор к небесам, надеясь ощутить прилив блаженного умиротворения. Наверное, именно такого результата ожидала мама, настаивая на выполнении этого пункта. Но все, что я ощущаю, – это ласковое прикосновение солнечных лучей к лицу. Рана в сердце по-прежнему невыносимо саднит. Слезы падают на фотографию, испуганные глаза изображенной там девочки становятся огромными. Я смахиваю капли рукавом блузки.

– Знаешь, папа, что меня особенно мучило? Мысль о том, что я никогда не стану такой дочерью, которая нужна тебе. Почему ты никогда не сказал мне, что я хорошая, умная, красивая? Ни разу, даже когда я была маленькой девочкой? – Я прикусываю нижнюю губу так сильно, что ощущаю во рту солоноватый вкус крови. – Я из кожи вон лезла, чтобы ты полюбил меня, папа. Я так старалась, так старалась… – Слезы ручьями текут у меня по щекам. Я поднимаюсь с плиты и смотрю на могильный камень так, словно это лицо отца. – Знаешь, это все мама придумала. Это она хотела, чтобы я наладила отношения с тобой. Сама-то я забыла о подобных глупых мечтах много лет назад. – Я касаюсь пальцами надписи «Чарльз Джейкоб Болингер». – Покойся с миром, папа.

Я резко поворачиваюсь и покидаю кладбище чуть ли не бегом.


Пять часов вечера. Я на станции Аргайл, и меня все еще трясет. Черт побери, отец ухитрился достать меня даже через много лет после своей смерти! Вагон набит до отказа, и я ощущаю себя куском ветчины в сэндвиче. С одной стороны меня теснит девочка-подросток в наушниках, из которых доносится какая-то лирическая композиция, состоящая исключительно из непечатных выражений. С другой стороны – парень в бейсболке с надписью «Godhearsu.com». Меня подмывает спросить, каким компьютером пользуется Бог, но я догадываюсь, что шутка не пройдет. Встречаюсь взглядом с высоким темноволосым мужчиной в плаще цвета хаки от «Барберри». Глаза его смеются, а лицо кажется мне знакомым. Мы возвышаемся, как башни, над двумя зажатыми между нами девчонками. Мужчина наклоняется ко мне:

– Современные технологии разрушают все границы, да?

– Да уж. – Я смеюсь в ответ. – Исповедальни скоро останутся в прошлом.

Он улыбается. Я перевожу взгляд с его карих глаз, в которых пляшут золотистые искорки, на мягко очерченный, чувственный рот. Замечаю черную нитку на его плаще, и тут меня пронзает догадка. Кажется, я знаю, где его видела. Несколько раз я наблюдала из окна нашего дома, как ровно в семь вечера он входит в подъезд. Мысленно я окрестила его мистером Барберри, потому что на нем всегда был один и тот же плащ – именно тот, что и сейчас. Хотя мы с ним никогда не встречались, пару месяцев я тайно по нему вздыхала, пока он не исчез.

Я уже собираюсь представиться, но тут звонит телефон. На экране высвечивается служебный номер Брэда.

– Бретт, привет, – слышу я в трубке. – Это Клэри Коул. Я получила ваше сообщение. Мистер Мидар может встретиться с вами двадцать седьмого октября…

– Двадцать седьмого октября? Но это же через три недели. А мне нужно… – Я осекаюсь, не договорив.

«Мне нужно его увидеть» прозвучит чересчур пылко. Но сегодняшний визит на кладбище затянул меня в эмоциональный водоворот. Знаю, Брэд поможет мне выбраться.

– Я бы хотела встретиться с ним раньше. Например, завтра.

– Очень жаль, но на следующей неделе он очень занят, а потом уезжает в отпуск. Мистер Мидар сможет принять вас двадцать седьмого октября, – повторяет Клэри.

– Что ж, делать нечего, – тяжело вздыхаю я. – Но если в ближайшее время у него появится окно, пожалуйста, свяжитесь со мной. Очень вас прошу.

И тут я слышу название своей станции, засовываю телефон в карман и начинаю пробираться к выходу.

– Удачного дня, – говорит мистер Барберри, когда я протискиваюсь мимо него.

– И вам того же.

Я выхожу из вагона, и волна меланхолии накрывает меня с головой. Брэд Мидар уезжает в отпуск, и мне это вовсе не нравится. Интересно, куда он собирается? Один или с девушкой? За все время нашего знакомства у меня не было возможности узнать, в каком состоянии его сердечные дела. Сам он никогда об этом не заговаривал. Да и с какой стати? Я всего лишь его клиентка, одна из многих. Но Брэд – единственная ниточка, связывающая меня с мамой. Ее посланник, исполнитель ее последней воли. Неудивительно, что я так нуждаюсь в нем. Как потерявшийся щенок, я увязалась за первым встречным человеком с добрым лицом.

Глава 8

Когда мама была жива и здорова, по четвергам мы устраивали семейные вечера. Вся семья собиралась за столом в мамином доме, и беседа лилась так же непринужденно, как и вино «Совиньон блан». Мама сидела во главе стола и умело направляла нить разговора: то на политические события, то на наши повседневные дела, то на личные проблемы каждого. Сегодня, впервые после смерти мамы, Джоад и Кэтрин предприняли отважную попытку возродить чудесную атмосферу тех вечеров.

Джоад встречает меня и целует в щеку:

– Спасибо, что приехала!

Он еще не успел снять полосатый фартук, повязанный поверх замшевого пиджака.

Я сбрасываю туфли. Ноги мои утопают в пушистом белом ковре. Джоад в отношении дизайна интерьеров придерживается классических традиций, а Кэтрин больше привлекает современность. Результатом подобного сочетания вкусов явилась их безупречная квартира, выдержанная в белых и бежевых тонах, украшенная оригинальными живописными полотнами и образчиками современной скульптуры. Честно говоря, эта просторная стерильная квартира кажется мне удручающе холодной и совсем не уютной.

– Вкусно пахнет, – замечаю я.

– Это запеченное седло ягненка, – сообщает Джоад. – Скоро будет готово. Что-то ты задержалась. Джей и Шелли уже принялись за второй стакан пино.

Как и следовало ожидать, мамино отсутствие ощущается, словно зияющая дыра, в которую тянет сквозняком. Мы пятеро сидим в прекрасно обставленной столовой, из окон которой открывается вид на реку Чикаго, и делаем вид, что не замечаем этого сквозняка. Опасаясь тягостного молчания, болтаем без умолку. После двадцатиминутного доклада Кэтрин, посвященного доходам «Болингер косметик» и планам расширения компании, главным предметом разговора становится моя персона. Кэтрин осведомляется, почему со мной не приехал Эндрю. Джей хочет узнать, не устроилась ли я уже работать учительницей. Каждый из этих вопросов заставляет меня внутренне содрогнуться, как очередной толчок землетрясения. Чувствую, мне необходима передышка. Когда Джоад встает, чтобы покрыть карамелью свой знаменитый кулинарный шедевр – крем-брюле, я, извинившись, отправляюсь в туалет.

Пересекая холл, я бросаю взгляд в направлении логова Джоада. В небольшую, обшитую панелями красного дерева комнату, кабинет и святилище брата, я никогда не захожу без приглашения. Знаю, в запертых ящиках шкафов у него хранятся коллекционные бутылки шотландского виски и хумидоры с кубинскими сигарами. Не знаю, зачем они ему, ведь курить в доме Кэтрин все равно запрещает. Проходя мимо открытых дверей кабинета, я замечаю на столе нечто, привлекающее мое внимание, и замираю на месте, вглядываясь в полумрак.

Нет, никакой ошибки быть не может. На письменном столе лежит записная книжка в красном кожаном переплете. Мамина записная книжка, которую я так долго и безуспешно искала.

Что за черт?! Я вхожу в кабинет. Разыскивая пропавшую книжку, я спрашивала о ней у всех, включая Джоада. И он заверил меня, что в глаза не видел никакого красного блокнота. Я хватаю находку и, не в силах терпеть ни секунды, начинаю ее листать. Вижу мамин почерк, и в груди у меня теплеет. Первая запись в дневнике датирована летом 1978 года. Лето накануне моего рождения… Да, этот дневник поистине бесценен. Неудивительно, что Джоад захотел его заполучить. Но зачем понадобилось похищать его у меня? Неужели он думал, я буду владеть таким сокровищем одна, не поделившись с ним и Джеем?

Но не успеваю я прочесть хотя бы строчку, как из холла доносятся шаги. Это Джоад! Я впадаю в оцепенение, подбирая слова, чтобы рассказать ему, как обнаружила дневник. Но внезапно внутренний голос приказывает мне молчать. Если Джоад скрыл от меня, что нашел дневник, это может означать лишь одно: он не хотел, чтобы я прочла его. Джоад проходит мимо, не заглянув в открытую дверь. Я испускаю вздох облегчения, прячу красную книжку под джемпер и выскальзываю из кабинета так же бесшумно, как туда проникла.

Надев пальто и застегнув его на все пуговицы, я вхожу в столовую:

– Прости, Кэтрин, но мне придется вас покинуть. Я себя неважно чувствую.

– Давай мы тебя отвезем, – предлагает Шелли.

– В этом нет необходимости, – качаю я головой. – Возьму такси. Извинитесь за меня перед Джоадом.

Я покидаю квартиру, пока брат не успел узнать о моем бегстве.

Когда за мной захлопывается дверь лифта, я облегченно вздыхаю. Помоги мне, Боже, я, кажется, стала воровкой! Правда, украла я то, что принадлежит мне по праву. Я вытаскиваю обретенное сокровище из-под джемпера и прижимаю к груди, словно это мамина рука. О, как я тоскую по ней в эту минуту! Она всегда чувствовала, когда мне нужна помощь.

Лифт, вздрогнув, ползет вниз. Голос разума советует мне приняться за чтение дома, уютно устроившись на кровати и включив настольную лампу, но я не могу совладать с охватившим меня нетерпением.

К тому моменту, как двери лифта раскрываются, я разбита, раздавлена, уничтожена. Доковыляв до стула в углу вестибюля, я бессильно падаю на него. Загадка, которая мучила меня всю жизнь, наконец разрешена.


Возможно, прошло несколько минут. Возможно, несколько часов. Короче говоря, я понятия не имею, как долго просидела в оцепенении, прежде чем услышала голос брата.

– Бретт! Прошу тебя, не открывай этот блокнот! – приглушенным голосом молит Джоад, приближаясь ко мне.

Я не отвечаю. Я лишилась дара речи. И не могу двинуть ни рукой, ни ногой.

– Господи боже! – Он опускается передо мной на корточки и хватает красную книжечку, лежащую на моих коленях. – Я так надеялся догнать тебя, пока ты это не прочла.

– Почему? – Собственный голос доносится до меня, как из тумана. – Почему вы решили, что от меня надо это скрывать?

– И правильно решили. – Он отводит с моего лица прядь волос, влажную от слез. – Стоит лишь посмотреть на тебя сейчас. Ты только что потеряла маму. Новое потрясение тебе совершенно ни к чему.

– Черт побери, я имела право знать!

Голос мой словно отскакивает от мраморных плит пола. Джоад оглядывается по сторонам и смущенно кивает сидящему за столом консьержу.

– Давай поднимемся наверх!

– Нет, – цежу я сквозь плотно сжатые зубы. – Ты должен был мне все рассказать! Хотя на самом деле это должна была сделать мама! Я всю жизнь не могла понять, почему он так паршиво ко мне относится. А она не придумала ничего лучше, чем сообщить мне об этом… таким вот способом.

– Послушай, Бретт, но ведь точно неизвестно, как там было на самом деле, – говорит Джоад. – В дневнике нет ничего определенного. Возможно, ты все же дочь Чарльза Болингера.

Я угрожающе наставляю на него указательный палец:

– Нет, я не дочь этого подлеца! И он это знал. Поэтому и не мог меня полюбить. А мама всю жизнь боялась сказать мне об этом.

– Хорошо-хорошо. Но может быть, этот Джонни Мэннс – подлец еще почище. И мама не хотела, чтобы ты пыталась его искать.

– Глупости! Это же ясно как день. Мама оставила мне этот дневник. И не вычеркнула девятнадцатый пункт из этого идиотского списка, хотя Чарльз Болингер давным-давно умер. Она хотела, чтобы я нашла своего настоящего отца. При жизни она не решалась открыть мне правду. Но, по крайней мере, у нее хватило смелости сделать это после смерти. – Я буравлю Джоада взглядом. – А ты, ты хотел оставить меня в неведении. Кстати, ты давно уже об этом знаешь?

Джоад озирается и растерянно трет рукой свой бритый череп. Садится на стул рядом со мной и таращится на книжечку в красном переплете:

– Я нашел это много лет назад. Мы тогда как раз переезжали на Астор-стрит, и я помогал маме собирать вещи. Когда прочел, чуть с ума не сошел. Но маме и словом ни обмолвился. Увидеть этот дневник в день похорон для меня было настоящим шоком.

– Говоришь, чуть с ума не сошел? А ты не почувствовал, как она была счастлива, когда писала эти строки? – Я раскрываю дневник и читаю первую запись: – «Третье мая. После двадцати семи лет дремы пришла любовь и пробудила меня ото сна. Женщина, которой я была прежде, сказала бы, что так поступать нельзя, что это безнравственно. Но женщина, которой я стала теперь, чувствует – то, что происходит, сильнее меня. Впервые в жизни мое сердце обрело истинный ритм».

Джоад умоляюще вскидывает руку, словно не может больше слушать. Я немного смягчаюсь. Бесспорно, это удар – узнать, что у твоей матери был любовник.

– Кто еще знает, кроме тебя? – спрашиваю я.

– Только Кэтрин. Но, может, в данную минуту она рассказывает об этом Джею. И Шелли.

Мой брат поступил так, как считал нужным. Он заботился обо мне. Оберегал меня.

– Джоад, я справлюсь с этим, – говорю я и промокаю глаза рукавом пальто. – Жаль, что мама не рассказала мне раньше. Хорошо, что она все же это сделала. Теперь я непременно найду своего отца.

– Я знал, что ты вобьешь это себе в голову, – кивает Джоад. – Понимаю, что отговаривать тебя бессмысленно.

– Ты всегда был понятливым, – улыбаюсь я. – Ты ведь отдашь мне дневник, верно?

– Конечно отдам. – Джоад гладит меня по голове. – Но мы должны решить, какой линии придерживаться.

– Ты о чем?

– О том, что эту историю совершенно ни к чему выносить на публику. Мама была брендом нашей компании. И если ее безупречная репутация окажется запятнанной, это может нанести урон деловым интересам.

У меня перехватывает дыхание. Выясняется, что причины, которыми руководствовался мой брат, не так уж благородны. Для него я – досадное пятно на репутации, оскверняющее сияние бренда «Болингер».


Ночью, пока Эндрю спит, я тихонько выскальзываю из кровати, хватаю халат и ноутбук, спускаюсь в гостиную и устраиваюсь на диване. Хочу набрать в поисковике имя Джонни Мэннса и тут обнаруживаю в «Фейсбуке» сообщение от Кэрри Ньюсом. Долго разглядываю фотографию женщины довольно простецкого вида, которая когда-то была моей лучшей подругой.

Бретт Болингер? Моя подруга из Роджерс-Парка, с которой мы расстались много лет назад? Поверить не могу, что ты до сих пор меня помнишь, не говоря уж о том, чтобы отыскать меня в «Фейсбуке»!

У меня столько приятных воспоминаний, связанных с тобой. Это невероятно, но через месяц я собираюсь приехать в Чикаго. 14 ноября Национальная ассоциация социальных работников будет проводить конференцию в отеле «Маккормик». Может, выберешь время пообедать со мной? Или, еще лучше, поужинать? Ох, Бретель, как я рада, что ты меня нашла! Я так по тебе скучала!

Бретель. Так она меня называла, когда мы были детьми. Однажды ей надоело слушать мои жалобы на горькую участь девчонки с мальчишеским именем, и она представила мне на выбор целый список имен:

– Хочешь, буду звать тебе Бретчен? Бретта? Бретани?

В конце концов мы сошлись на Бретель. Это имя вызывало в воображении пряничные домики и очаровательных находчивых детишек. С тех пор так и повелось. Для всех я носила мужское имя Бретт, а моя самая любимая подруга называла меня Бретель.

Как-то раз солнечным осенним утром Кэрри сообщила, что ее мама получила приглашение преподавать в университете Висконсина. В своих форменных клетчатых юбках и белых блузках мы брели по аллее, ведущей в Академию Лойолы, школу, где мы обе учились. Кажется, я до сих пор слышу, как шуршали сухие листья у нас под ногами, вижу золотисто-красный балдахин ветвей над нашими головами. До сих пор чувствую боль, которая пронзила меня, когда я узнала, что скоро расстанусь с Кэрри. Даже теперь, столько лет спустя, отзвуки этой боли заставляют ныть сердце.

– Сегодня вечером я ужинаю с папой, – сообщила я.

– Здорово! – воскликнула Кэрри, неизменно переживавшая мои проблемы, как свои. – Наверняка он по тебе соскучился.

– Может быть, – пожала я плечами и разворошила ногой кучу опавших листьев.

Некоторое время мы шли в молчании. Потом Кэрри повернулась ко мне:

– Бретт, мы переезжаем в другой город.

В тот раз она не стала называть меня Бретель. Испуганная, я заглянула ей в лицо. В глазах Кэрри стояли слезы. Тем не менее я отказывалась верить своим ушам.

– Шутишь?

– И не думаю. – Кэрри громко шмыгнула носом.

– Высокий класс! – воскликнула я.

Мы одновременно прыснули со смеху и еще долго смеялись, осыпая друг друга сухими листьями. Когда приступ буйного веселья наконец прошел, мы молча уставились друг на друга.

– Пожалуйста, скажи, что вы никуда не уезжаете! – взмолилась я.

– Уезжаем, Бретт. Я сама ужасно расстроена, но это так.

В тот день мой мир потерпел крушение. По крайней мере, так мне казалось. Моя лучшая подруга, которая читала мои мысли, разделяла мои желания, хохотала над моими незамысловатыми шутками, собиралась меня покинуть. Мэдисон был так же далек от Роджерс-Парка, как и Узбекистан. Пять недель спустя я, стоя на ступенях крыльца опустевшего дома Кэрри, махала рукой вслед отъезжающей машине. В первый год разлуки мы писали друг другу часто, как верные любовники. А потом она приехала ко мне на уик-энд, и после этой встречи мы перестали общаться. До сих пор не могу простить себе того, что сделала тогда. Никого из новых своих друзей я не смогла полюбить так, как любила Кэрри Ньюсом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8