Лиз Уильямс.

Лучшая фантастика XXI века (сборник)



скачать книгу бесплатно

По пути домой он увидел женщину. Поезд остановился на мосту. Внизу сонно изгибалась маленькая речушка, золотая в лучах раннего утреннего солнца, над водой стелился призрачный туман, а на берегу стояла женщина с глиняным кувшином. Она искупалась в реке – выцветшее, поношенное сари влажно прильнуло к ее телу, когда она подняла кувшин, пристроила на бедре и начала взбираться на берег. Она будто светилась в рассветной дымке – туманное видение, округлый кувшин на округлом бедре. Их глаза встретились; он вообразил, что она увидела: замерший поезд, молодой человек с редкой бородкой, смотрящий на нее, как на первую женщину в мире. Она бесстрашно встретила его взгляд, словно богиня, заглянувшая к нему в душу. На мгновение между ними не осталось ни преград, ни границ – ни пола, ни религии, ни касты, ни класса. Потом она развернулась и скрылась за палисандровой рощицей.

Он не был уверен, действительно ли видел ее в рассветных сумерках или она была плодом его воображения, но долгое время она являлась для него воплощением первоначала. Иногда он думал о ней как о Женщине, иногда как о реке. Он приехал домой к похоронам. С упорным оптимизмом юности продолжал надеяться, что однажды удача повернется к нему лицом, он вернется в колледж и получит степень. Тем временем мать подыскивала ему невесту…

Абдул Карим женился, у него родились дети. Постепенно, за годы, что он провел, успокаивая буйные классы, занимаясь с учениками по вечерам и откладывая пайсу за пайсой из своей скудной зарплаты на свадьбы сестрам и другие расходы, Абдул Карим утратил связь с молодым, пылающим талантом, которым когда-то обладал, и с амбициями достичь высот, которые покорили Рамануджан, Кантор и Риман. Он стал медленнее соображать. Интеллект, обремененный годами тревог, изнашивается. Когда жена умерла, а дети выросли и разъехались, постоянно уменьшающиеся потребности Абдула Карима наконец сравнялись с нищенским доходом, и он понял, что снова может думать о математике. Он больше не мечтал потрясти математический мир каким-то новым прозрением, например, доказательством гипотезы Римана. Эти мечты развеялись. Он мог лишь надеяться погреться в лучах трудов своих предшественников и вновь испытать радость – чужих – озарений. Время сыграло с ним скверную шутку: у него появилась возможность, но он утратил способности, – однако это не преграда для истинной одержимости. Теперь, осенью своей жизни, он словно вновь ощутил дыхание весны, которая вернула ему старую любовь.

 
Пусть голод и жажда мир на колени поставили – но
Есть и другие Правды, помимо правды Любви…
 
Сахир Лудхианви, индийский поэт (1921–1980)

Иногда Абдул Карим устает от своей математической одержимости. В конце концов, он уже немолод. Сказываются бесчисленные часы, проведенные во дворе с тетрадью, карандашом и книгами по математике. Он поднимается, испытывая боль во всем теле, проверяет, как дела у матери, и идет на кладбище, где похоронена его жена.

Его жена Зейнаб была полной светлокожей женщиной, которая едва умела читать и писать и скользила по дому с ленивым изяществом.

Ее добродушный смех звенел во дворе, когда она болтала с прачкой. Она любила поесть – он до сих пор помнил нежные кончики ее пухлых пальцев, как они обхватывали кусочек ягнятины и вместе с несколькими зернышками шафранового риса благоговейно подносили ко рту. Ее габариты создавали впечатление силы, но против своей свекрови она устоять не смогла. Смех в глазах Зейнаб постепенно тускнел по мере того, как сыновья подрастали и оказывались под заботливым присмотром бабушки, на ее стороне женской половины. Сам Абдул Карим не догадывался о молчаливой войне между женой и матерью – он был молод и поглощен преподаванием математики сопротивлявшимся ученикам. Он заметил, что мать постоянно держала на руках младшего сына и напевала ему, а старший сын везде ходил за ней по пятам, но никак не связал это наблюдение с тем, что его жена становилась все бледнее. Однажды ночью он попросил ее помассировать ему ноги – так они называли секс – и нетерпеливо ждал, когда она придет с женской половины, желая найти утешение в ее уютной пышной обнаженности, мягких, шелковистых грудях. Наконец она появилась и встала на колени в изножье кровати, закрыв лицо руками, ее грудь вздымалась от приглушенных рыданий. Он обнял жену, гадая, что могло разбередить ее спокойную, добрую натуру, и она тесно прижалась нему. Никакие уговоры не смогли заставить Зейнаб открыть, что лежит у нее на сердце. Наконец, в перерывах между глубокими, судорожными вздохами, она сказала, что единственное, чего ей хочется в этом мире, – это еще один ребенок.

Абдул Карим прислушивался к современным идеям; он считал, что два ребенка, тем более мальчика, – более чем достаточно для семьи. У него было четыре брата и сестры, и он пережил нищету и боль расставания с мечтой об университетской карьере ради того, чтобы помочь семье. Он не хотел, чтобы его детям пришлось пройти через это. Но когда жена шепнула, что хочет еще одного ребенка, он поддался.

Теперь, оглядываясь назад, он жалел, что не попытался понять истинные причины ее огорчения. Беременность оказалась сложной. Мать почти полностью взяла на себя заботу о мальчиках, а Зейнаб лежала в постели на женской половине, молчаливо плача и прося Аллаха спасти ее. «Это девочка, – мрачно сказала мать Абдула Карима. – Только девочка может принести такие неприятности». И посмотрела за окно, во двор, где когда-то играла и помогала развешивать белье ее собственная дочь, мертвая сестра Абдула Карима, Айша.

И это действительно оказалась девочка, мертворожденная, которая забрала с собой мать. Их похоронили вместе на крошечном неопрятном кладбище, куда Абдул Карим приходил, когда испытывал уныние. Могильный камень покосился, могила заросла травой. Отец тоже был похоронен здесь, и трое братьев и сестер Карима, умерших до того, как ему исполнилось шесть. Не хватало только Айши, пропавшей Айши, которая утешала маленького мальчика, – он помнил сильные, щедрые руки, изящные, пахнущие ароматной хной ладони, гладкую щеку.

На кладбище Абдул Карим отдает дань памяти жены, а его сердце трепещет от царящего здесь запустения. Он боится, что если кладбище разрушится, погребенное сорняками и временем, он забудет Зейнаб, и ребенка, и свою вину. Иногда он пытается вырвать сорняки и высокую траву голыми руками, но изящные ладони ученого быстро покрываются порезами и ссадинами, и он вздыхает и думает о суфийской поэтессе Джаханаре, которая несколько веков назад написала: «И пусть мою могилу скроет зеленая трава!»

Я часто размышлял о роли в процессе открытия знания или опыта, с одной стороны, – и воображения и интуиции, с другой. Я считаю, что между ними существует определенный основополагающий конфликт, и знание, призывая к осторожности, подавляет полет воображения. Следовательно, некоторая наивность, не обремененная традиционной мудростью, иногда может быть полезна.

Хариш-Чандра, индийский математик (1923–1983)

Гангадхар, его школьный друг, недолго работал учителем литературы хинди в муниципальной школе; теперь он – научный сотрудник Библиотеки наследия Амравати и, в свободное время, поэт. Он единственный человек, с которым Абдул Карим может поделиться своей тайной страстью.

Со временем Гангадхар тоже увлекается идеей бесконечности. Пока Абдул Карим корпит над Кантором и Риманом и пытается осмыслить теорему о распределении простых чисел, Гангадхар совершает набеги на библиотеку и возвращается с сокровищами. Каждую неделю Абдул проходит две мили до дома Гангадхара, слуга проводит его в уютную гостиную с изящной, пусть и старой мебелью из красного дерева, и они делятся своими открытиями за чашкой кардамонного чая и шахматами. Гангадхар не в состоянии понять высшую математику, но понимает терзания ученого и знает, каково это – откалывать по кусочку от стены неведения и прозреть свет озарения. Он находит цитаты из Арьябхаты и Аль-Хорезми и говорит другу такие вещи: «Ты знаешь, Абдул, что грекам и римлянам идея бесконечности не нравилась? Аристотель спорил с ней и считал вселенную конечной. Из греков только Архимед дерзнул посягнуть на этот пик. И пришел к выводу, что различные бесконечные количества можно сравнивать, что одна бесконечность может быть больше или меньше другой…»

И по другому поводу:

«Французский математик Жак Адамар – это он доказал теорему о распределении простых чисел, которая приводит тебя в такой восторг, – так вот, он утверждает, что существует четыре стадии математического открытия. Если подумать, как и в работе художника или поэта. Первая – ознакомиться и изучить то, что известно. Вторая – дать этим представлениям уложиться в твоей голове, подобно тому, как восстанавливается между посевами земля под паром. Затем – если повезет – случится вспышка, момент озарения, когда ты увидишь что-то новое и интуитивно почувствуешь, что это правда. Последняя стадия – проверить это прозрение на соответствие математическим законам…»

Абдул Карим думает, что если ему удастся справиться с первыми двумя стадиями Адамара, возможно, Аллах вознаградит его озарением. А может, и нет. Когда-то он надеялся стать вторым Рамануджаном; теперь эти надежды умерли. Но ни один истинно Влюбленный не уйдет от порога дома Возлюбленной, даже зная, что его не впустят.

«Что меня действительно тревожит, – делится он с Гангадхаром во время одной дискуссии, – что меня всегда тревожило, так это теорема Гёделя о неполноте. Согласно Гёделю, в математике должны существовать утверждения, которые нельзя доказать. Он показал, что одно из таких утверждений – континуум-гипотеза Кантора. Бедный Кантор, он лишился ума, пытаясь доказать то, что невозможно ни доказать, ни опровергнуть! Что, если все наши идеи о простых числах и бесконечности – такие же утверждения? Если их нельзя проверить на соответствие условиями математической логики, как узнать, что они истинны?»

Это очень его беспокоит. Он сидит над доказательством теоремы Гёделя, пытаясь понять его, пытаясь найти обходной путь. Гангадхар подбадривает друга: «Знаешь, в старых легендах великое сокровище обязательно охраняет чудовище соответствующей величины. Может, теорема Гёделя – это джинн, охраняющий истину, которую ты ищешь. Может, вместо того чтобы убивать его, тебе следует с ним, ну, подружиться…»

Благодаря своим занятиям, благодаря беседам с Ган-гадхаром Абдул Карим вновь начинает считать Архимеда, Аль-Хорезми, Хайяма, Арьябхату, Бхаскару, Римана, Кантора, Гаусса, Рамануджана, Харди своими подлинными друзьями.

Они учителя, а он – их скромный студент, ученик, поднимающийся на гору по их следам. Подъем дается нелегко. В конце концов, Абдул Карим стареет. Он предается мечтам о математике, приходя в себя лишь для того, чтобы позаботиться о матери, которая становится все слабее.

Некоторое время спустя даже Гангадхар делает ему выговор:

«Человек не может жить с такой одержимостью. Ты хочешь пойти по дорожке Кантора и Гёделя? Береги свой разум, друг мой. У тебя есть долг перед матерью и перед обществом».

Гангадхар не понимает. Разум Абдула Карима поет вместе с математикой.

Предел функции f(N) при N, стремящемся к бесконечности…

Сколько раз он задавал себе вопросы, начинающиеся с этих слов. Функция f(N) может быть функцией распределения простых чисел, или числом матрешек материи, или границей Вселенной. Она может быть абстрактной, как параметр в математическом пространстве, или земной, как ветвление морщинок на лице его матери, которая дряхлеет под деревьями личи на мощеном дворе. Дряхлеет, но не умирает, словно живая апория Зенона.

Он любит свою мать, как любит дерево личи: за то, что она существует, что сделала его тем, кто он есть, что дала ему приют и заботу.

Предел… при N, стремящемся к бесконечности…

Так начинаются многие теоремы математического анализа. Абдул Карим гадает, что за математика управляет медленной дугой умирания его матери. Что, если жизни не нужны минимальные пороговые условия? Что, если смерть – лишь предел некой функции f(N) при N, стремящемся к бесконечности?

 
Мир, в котором жизнь человека – лишь пешка,
Мир, полный смертопоклонников,
Где смерть стоит меньше, чем жизнь…
Это не мой мир…
 
Сахир Лудхианви, индийский поэт (1921–1980)

Пока Абдул Карим, подобно многим заблуждавшимся дуракам и гениям, балуется математикой бесконечности, мир меняется.

Он смутно осознает, что снаружи что-то происходит – что люди живут и умирают, что случаются политические волнения, что это самое жаркое лето за всю историю, и в северной Индии тысяча людей погибла от перегрева. Он знает, что Смерть стоит за плечом его матери, выжидая, и делает для нее все, что может. Хотя он не всегда соблюдал пять ежедневных молитв, теперь он исполняет намаз вместе с ней. Она уже начала превращаться в гражданина другого государства – живет обрывками и клочками минувших дней, зовет то Айшу, то давно умершего мужа. Слова утраченной юности слетают с ее дрожащих губ. Приходя в себя, она просит Аллаха забрать ее.

Хотя Абдул Карим неусыпно заботится о матери, раз в неделю он с облегчением отправляется сыграть в шахматы и побеседовать с Гангадхаром. Пока его нет, соседская тетушка присматривает за матерью. Вздыхая, он идет по знакомым с детства улицам, его туфли вздымают облачка пыли под древними ямболанами, на которые он лазил мальчишкой. Он здоровается с соседями: старым господином Амином Кханом, который сидит на своей плетеной кровати, сопя над кальяном; близнецами Али, сумасбродными мальчишками, которые гоняют балкой велосипедную покрышку; торговцем Имраном. Немного побаиваясь, переходит оживленную рыночную дорогу, минуя выцветшие тенты Муншилаля и сыновей, минуя стоянку рикш, и сворачивает на тихую улочку, затененную палисандрами. Гангадхар живет в скромном белом бунгало, посеревшем от бесчисленных муссонов. Деревянная калитка в стене привычно скрипит, приветствуя Абдула Карима.

Но приходит день, когда в доме Гангадхара не играют в шахматы.

Мальчик-слуга – не Гангадхар – проводит Абдула Карима в знакомую комнату. Усаживаясь в привычное кресло, он замечает, что шахматная доска убрана. Из внутренних комнат доносится шум: женские голоса, скрип тяжелых предметов, которые волокут по полу.

Пожилой мужчина входит в комнату и при виде Абдула Карима останавливается. Он кажется смутно знакомым; наконец Абдул припоминает, что это какой-то родственник жены Гангадхара, возможно, дядя, который живет на той стороне города. Они пару раз встречались на семейных торжествах.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает мужчина без привычной вежливости. Он сед, но крепко сложен.

Озадаченный и немного оскорбленный, Абдул Карим говорит:

– Я пришел сыграть в шахматы с Гангадхаром. Его нет дома?

– Сегодня шахмат не будет. Тебе что, мало вреда, который вы причинили? Ты явился издеваться над нашей скорбью? Так вот что я скажу тебе…

– Что случилось? – Возмущение Абдула Карима смыто волной мрачного предчувствия. – О чем вы говорите? С Гангадхаром все в порядке?

– На случай, если ты не знаешь, – отвечает старик насмешливо, – вчера вечером твои люди сожгли автобус на дороге в Пахарию. В нем было десять человек, все индусы, они возвращались из храма с семейной церемонии. Все погибли ужасной смертью. Говорят, это сделали твои люди. Не позволили выбраться из автобуса даже маленьким детям. Теперь весь город бурлит. Кто знает, что может произойти? Мы с Гангадхаром увозим его семью в более безопасный район.

Глаза Абдула Карима широко распахнуты от ужаса. Он не может найти слов.

– Сотни лет мы, индусы, терпели вас. Хотя мусульмане на протяжении веков грабили нас и убивали, мы позволяли вам строить свои мечети и поклоняться своему богу. И вот как вы нас отблагодарили!

В мгновение ока Абдул Карим стал одним из «твоих людей». Он хочет сказать, что не имеет никакого отношения к гибели тех индусов в автобусе. Не он поджег его! Но слов нет.

– Можете себе представить, господин учитель? Можете представить пламя? Их крики? Эти люди никогда не попадут домой…

– Могу, – мрачно отвечает Абдул Карим. Встает, но тут в комнату входит Гангадхар. Он явно слышал часть разговора, потому что мягко кладет руки на плечи Абдула Карима, в отличие от старика, признавая его. Это Абдул Карим, друг, чья сестра много лет назад не вернулась домой.

Гангадхар поворачивается к дяде своей жены.

– Дядя, пожалуйста. Абдул Карим совсем не похож на этих негодяев. Добрее человека я не встречал! И до сих пор неизвестно, кто они такие, хотя весь город полнится слухами. Абдул, пожалуйста, сядь. В какие времена мы живем, раз можем говорить друг другу подобные вещи! Увы! Кали-юга[2]2
  Кали-юга – последняя из четырех юг (эпох) в индуистском временном цикле; характеризуется упадком нравственности и вырождением человеческой цивилизации.


[Закрыть]
действительно наступила.

Абдул Карим садится, но его трясет. Все мысли о математике исчезли. Его переполняют неприязнь и отвращение к варварам, которые совершили это зверство, неприязнь и отвращение к человечеству в целом. Что за выродившийся вид! Жечь и разрушать, прикрываясь именем Рамы, или Аллаха, или Христа, – вот вся наша история.

Качая головой, дядя выходит из комнаты. Гангадхар рассказывает Абдулу о давно минувших событиях, прося прощения за дядю.


– Вопрос политических манипуляций, – говорит он. – Британские колонисты нашли нашу слабость, использовали ее, натравили нас друг на друга. Открыть дверь в ад легко, закрыть – намного сложнее. Все эти годы, до британского правления, мы жили в относительном мире. Почему мы не можем захлопнуть дверь, которую они распахнули? В конце концов, разве религия велит нам убивать ближних?

– Какая разница? – с горечью отвечает Абдул Карим. – Мы, люди, – испорченные существа, друг мой. Мои собратья-мусульмане обращают молитвы к Аллаху, Всемилостивому и Милосердному. Вы, индусы, считаете, что Isha Vasyam Idam Sarvam – бог повсюду. Христиане предлагают подставлять другую щеку. Но у всех нас руки в крови. Мы извращаем все – мы берем слова о мире, произнесенные пророками и святыми, и используем их как оружие, чтобы убивать друг друга!

Его так сильно трясет, что он едва может говорить.

– Лишь в математике… лишь в математике я вижу Аллаха…

– Успокойся, – говорит Гангадхар. Велит слуге принести воды господину учителю. Абдул Карим пьет и вытирает губы. Из глубины дома выносят чемоданы. На улице ждет такси.

– Послушай, друг мой, – говорит Гангадхар, – тебе следует подумать о своей безопасности. Отправляйся домой, запри двери и позаботься о матери. Я отсылаю домочадцев и через день-другой присоединюсь к ним. Когда это безумие закончится, я тебя найду!

Абдул Карим отправляется домой. Все выглядит как обычно – ветер гоняет мусор по улицам, лавка, в которой продают паан, открыта, на автобусной остановке толпятся люди. Потом он замечает, что нигде нет детей, хотя сейчас летние каникулы.

Овощной рынок бурлит. Люди скупают все подряд, словно безумные. Абдул Карим берет несколько картофелин, лук и большую тыкву и идет домой. Запирает дверь. Его мать, которая больше не может готовить пищу, смотрит, как он готовит. После еды он укладывает ее в постель, а сам отправляется в свой кабинет и открывает книгу по математике.

Проходит день, может, два – он не следит. Он помнит, что нужно заботиться о матери, но часто забывает поесть. Его мать все больше времени проводит в том, ином мире. Сестры и брат звонят из других городов, встревоженные сообщениями о вспышке насилия; он просит их не тревожиться. Когда все успокоится, они смогут приехать и проведать его и мать.

 
Сколь удивительна ты, о Загадка Вселенной,
Постичь тебя может лишь тот,
кто поистине Любит.
 
Буллех Шах, пенджабский суфийский поэт XVIII века

Логика лишь ратифицирует достижения интуиции.

Жак Адамар, французский математик (1865–1963)

Как-то утром он выходит из темноты кабинета в солнечный двор. Вокруг корчится и пылает старый город, но Абдул Карим видит и слышит только математику. Он садится в древнее плетеное кресло, берет с земли палочку и начинает чертить в пыли математические символы.

Краем глаза он замечает фаришту.

Абдул Карим медленно поворачивается. Темная тень остается, ждет. На этот раз Абдул Карим проворно вскакивает на ноги, несмотря на внезапный укол боли в колене. Он идет к двери, к манящей руке, и шагает за порог.

На мгновение он испытывает чувство кошмарной дезориентации – он словно провалился сквозь иное измерение в этот скрытый мир. Затем тьма перед глазами рассеивается, и Абдулу Кариму открываются чудеса.

Стоит тишина. Он смотрит на бескрайние землю и небо, подобных которым никогда не видел. Темные пирамидальные силуэты усеивают ландшафт, гигантские монументы чему-то за пределами понимания Абдула Карима. Огромный многогранный объект висит в бледно-оранжевом небе, где нет солнца, лишь разлито рассеянное мерцание. Абдул Карим опускает взгляд на свои ноги в привычных поношенных сандалиях и видит, что в песке извиваются и плодятся крошечные создания, похожие на рыбок. Забившийся между пальцами песок кажется теплым и эластичным, будто это и не песок вовсе. Абдул Карим делает глубокий вдох и чувствует, что к запаху его собственного пота примешивается что-то странное, похожее на жженую резину. Тень стоит рядом, наконец плотная, почти человеческая, если не считать отсутствия шеи и обилия конечностей – их число словно меняется, и сейчас Абдул Карим насчитывает пять.

Темное отверстие в голове распахивается и смыкается, но звука нет. Вместо этого Абдулу кажется, будто ему в сознание вложили мысль, посылку, которую он вскроет позже.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное