Лион Измайлов.

Засланцы



скачать книгу бесплатно


История в лицах и анекдотах

История юмора в анекдотах

История юмора уходит в глубокую древность. Сколько существует человечество, столько существует и человеческий юмор. У животных, как мне кажется, нет чувства юмора. Чувство радости бывает, а вот юмор… Несмотря на то что лошади иногда ржут, я ни разу не видел, чтобы какая-нибудь лошадь рассказывала анекдот или собака умирала со смеху оттого, что какая-нибудь другая собака поскользнулась на арбузной корке и упала.

А вот люди шутили уже в каменном веке. Об этом рассказывают наскальные рисунки, найденные совсем недавно. На первом рисунке изображён человек в позе Жванецкого. Одна рука поднята, другая держит каменный манускрипт. Лицо такое, будто он шутит. Лица сидящих вокруг дикарей мрачные. Чувствуется, что оратору не удалось разбудить древнее чувство юмора.

На втором наскальном рисунке лица всего племени радостные, а посреди поляны на вертеле жарится первый в мире сатирик. Расшифрована и надпись, выбитая под рисунками. Оказывается, вся эта композиция называется «Шутка не прошла».

Прошла или не прошла – это вопрос второй. Важно, что шутки тогда уже были и население в основном понимало их правильно.

От тех далёких времён осталось немало шуток, связанных с людоедством, ну что ж, это было отражением насущных проблем, как сейчас – приватизация. Народ жил этим и, естественно, шутил по этому поводу. Так, один людоед долго не мог уснуть, ворочался на своём ложе. Потом сел, разбудил жену и сказал:

– Зачем я живу? Какова цель моей жизни?

Жена отвечает:

– Сколько раз говорила, не ешь на ночь интеллигентов.

Вот такая вот леденящая душу история.

В Древнем Египте шутили много и весело. При фараоне, как правило, кормились шуты. Общеизвестно, что когда фараон умирал, то вместе с ним в гробницу клали утварь, еду, лошадь, жену, собаку. Шута же замуровывали в гробнице живым, чтобы он веселил всю эту компанию.

Юмор помогал древнему человеку выжить. Известно, что сегодняшний обычай пропускать даму вперёд появился в глубочайшей древности. Древние люди жили в пещерах и на ночь заваливали вход огромным камнем, опасаясь хищных зверей. Утром, перед тем как выйти, камень отваливали от входа. Но выйти из пещеры охотник не решался, потому что не знал, кто там его подстерегает. Вот тогда-то и стали выпускать женщину вперёд. Дама выходила первой, а хищник уже сам отбивался как мог.

Вот такая вот древняя шутка, дошедшая до нашего с вами времени. Конечно, в те древние времена многое было связано с охотой, и юмор тоже был охотничий.

Муж однажды возвращается с охоты в шкуре, с копь ём, весёлый. Забирается в пещеру и говорит жене:

– Ну всё, дорогая, месяц теперь мяса не будешь покупать.

– Что, лося убил?

– Нет, зарплату пропил.

От древних финикийцев до нас дошёл такой случай. Один финикиец (жутко древний) ловил рыбу удочкой на берегу древней финикийской реки.

Вдруг он видит, как вверх по леске ползёт не менее древний червяк. Финикиец говорит:

– Ты что, сдурел, куда ты ползёшь?

Червяк говорит:

– Ты сам сдурел, меня там чуть не сожрали.

Древние евреи тоже были большие юмористы.

Так, у одного древнего еврея (где-то веке во втором новой эры) был сын. И вот этот сын взял и принял христианство. И этот древний еврей обращается к Господу и говорит:

– Господи! Ну что же это такое, я – правоверный еврей, воспитывал сына в лучших иудейских традициях, а он взял и стал христианином. Помоги, Господи, не знаю, что мне делать.

Проходит мимо другой еврей, но тоже древний, и говорит:

– Отстань от Господа. У него с сыном точно такая же история.

Вообще эти древние евреи, они странный были народ. И отношения у них с Богом тоже какие-то были странные. Ну, например, один еврей долго просил у Бога, чтобы он (еврей) выиграл в лотерею. Просил его где-то около года. И ныл, что он никак не выигрывает, до тех пор, пока наконец Бог не выдержал и сказал: «Но дай же мне шанс, купи хоть один лотерейный билет!»

Что касается Средних веков, то, по мере развития цивилизации, юмора становилось всё больше и больше. Японцы, например, всегда были жутко юморные ребята. По-своему, конечно. Хохотали, как говорится, до упаду. Некоторые смеялись так, что не выдерживали и делали себе харакири. Отсюда и пошло выражение – животики надорвать…

Был однажды в Древней Японии такой случай. Один самурай уехал в командировку. Возвращается домой, а у его самураихи в постели уже другой, но тоже самурай. С мечом, естественно, обнажённым. Этот первый самурай говорит:

– Но аната-ва, сто ето вы тута делаете, самурай-сан?

Жена говорит второму самураю:

– Вот, видишь, я говорила, что он дурак.

Этот самурай стал хохотать, а тот, который дурак, сделал харакири. Гостю.

Китайцы тоже народ весёлый. Но смеются над такими вещами, которые нам, европейцам, кажутся странными.

Вот, например, им, китайцам, почему-то становится жутко смешно, когда рождаются дети. Ну, вот родился новый ребёнок, и все вокруг умирают со смеху.

Жутко смешливый народ. Очень любят посмеяться. И вот так, смехом-смехом, а их уже миллиард. Когда они образумятся, станут серьёзными, поймут, наконец, что это всё не шуточки?

Но вернёмся в Европу. В Средние века в Европе много было сексуального юмора. Так, один король, проезжая через деревню, встретил молодого человека, как две капли воды похожего на него.

– Сколько вам лет? – спросил король крестьянина.

– Тридцать, – ответил тот.

– По всей видимости, – сказал король, – приблизительно тридцать один год назад через вашу деревню проезжал мой отец.

– Нет, – ответил крестьянин, – ваша матушка. Да, много было юмора, связанного с супружеской неверностью. И это можно понять. Телевидения не было, кино – тоже. Электричество и в помине не существовало. Ну, представьте себе: вечер, темень хоть глаз выколи, что бы вы на их месте делали?

Рассказывают, был такой случай. Один рыцарь, уезжая в Крестовый поход, оставил ключ от пояса невинности своей жены ближайшему своему другу. Единственному человеку, которому он безгранично доверял. Не успел рыцарь доехать до городской стены, как его догоняет этот самый друг и говорит:

– Хорошо, что ты не успел далеко уехать, ты перепутал и оставил мне какой-то другой ключ.

Во времена инквизиции, когда люди от недостатка зрелищ жарили друг друга на кострах, много было этого «жареного» юмора.

Ну, например, одного мужика обвинили ни с того ни с сего в колдовстве и собрались сжечь. Разложили хворост под ним. Великий инквизитор скомандовал: «Давай!» Только собрались поджечь хворост, как этот привязанный к столбу начал ржать, как лошадь. Хохочет, слёзы по лицу текут. Его спрашивают:

– Ты чего?

Он говорит:

– Анекдот вспомнил. Жутко смешной.

Ему говорят:

– Расскажи.

Он говорит:

– А отпустите?

Ему говорят:

– Если Великий инквизитор засмеётся, отпустим.

Правда, тот вообще никогда не смеялся. Дуб дубом. А приговорённому терять уже нечего, он и рассказывает:

– Встречаются два крепко пьющих еретика. Один жутко мрачный.

– Ты чего?

– Да вот, как пьяный домой приду, жена в дом не пускает.

Второй говорит:

– А ты разденься догола, она дверь откроет, ты одежду всю брось внутрь, не оставит же она тебя голым на лестничной площадке.

Дня через три они встречаются. Первый ещё более мрачный.

– Представляешь, – говорит, – стою перед дверями, разделся, дверь открывается, я бросаю туда всю одежду и слышу: «Следующая станция – «Павелецкая»…

Все вокруг, конечно, заржали, а инквизитор спрашивает:

– А что тут смешного?

Ну и сожгли мужика. А жаль. Анекдот-то хороший. Просто мужик этот своё время опередил. Родился раньше времени. Он семимесячным родился, когда ещё не было метро.

Что касается России, то на наших бескрайних просторах люди шутили широко и бесшабашно, иногда до смертоубийства.

Ещё во времена дохристианские такое творилось! Народ разгульный был, поклонялись Перуну, устраивали на полянах всякие танцы, обнимались, мёд пили, портвешком лакировали, во жуть была, все голые!

И где-то в веке восьмом, под Новгородом было дело (эта история на берестяных грамотах до нас дошла). Один, значит, добрый молодец, который по профессии был ходок из варяг в греки, часа в три ночи вдупель пьяный, возвращается домой и волочёт с собой красну девицу, тоже вумат, что в переводе с древнерусского означает вдрабадан.

И вот этот добрый молодец стучится в дверь своей курной избы. Дверь открывает жена в одной ночной сорочке и с батогом в руках. Он ей, жене, говорит: «Тсс, скажи, что ты – моя сестра».

Ну, потом, конечно, до конца жизни ходил с одним глазом, но шутка удалась. Эта девица чуть со смеху не померла.

Да, любили тогда пошутить. Во времена Василия Третьего такая, например, история приключилась. Идёт похоронная процессия. Несут, стало быть, гроб. А в гробу сидит мужик в лаптях, шапке и на гармошке наяривает.

Навстречу дружбан:

– Кольк, ты, что ли?

– Ну.

– Так тебя же хоронят!

– Ну.

– Так ты же ещё живой!

– А их это колышет?

Во времена Екатерины жуткий был разврат. Она сама любила погулять, ну и придворные не отставали. Чуть что не так, давай изменять друг другу. Так, помнится, осталась от тех времен история.

Один боярин, а может, и дворянин, Василий, возвращается из деревенского имения домой, в столицу. Внезапно возвращается, не предупредив. Входит в комнату жены, а она в постели и больная. Кричит:

– Ой, умираю! Ой, зови лекаря.

Василий свет-Гаврилович кидается из жениной комнаты за врачом, а в коридоре сынишка говорит:

– Папк, там в шкафу дядя Петя сидит.

Василий возвращается в комнату, открывает шкаф, а там действительно дядя Петя сидит под одеждой.

Василий посмотрел на Петра и говорит:

– Петя, ты что, сдурел? Жена помирает, а ты с сыном в пряталки играешь.

И всё. Жена тут же на поправку пошла. Всё наладилось. Они долго жили, счастливо и умерли в один день, но в разные годы.

А во времена Павла какая история была. В то смутное время очень были в моде карточные игры. Вот однажды павловские вельможи играли в преферанс. Втроём играли. И один из них сел на мизере сразу на три взятки. Кто играет в преферанс, знает, что это такое, а кто не играет, поверьте – это плохо.

И так этому проигравшему плохо стало, что он дал дуба, то есть тут же прямо за столом отбросил сандалии и его обнял кондратий.

И вот идёт похоронная процессия, и несут гроб среди прочих и двое его друзей.

И один из них говорит:

– А вот если бы пошли с семёрки пик, то он схватил бы не три, а все пять взяток.

А второй отвечает:

– Да ладно, и так хорошо.

А царь Павел, который рядом был, он это всё услышал и говорит:

– Какие же вы бессердечные люди.

И точно, как в воду смотрел, они же, эти два типа, потом участвовали в его убийстве. Но, правда, были пьяными, хотя это и не послужило им смягчающим вину обстоятельством. И что интересно, Александр Первый заставил их, цареубийц, нести гроб с телом Павла. Исторический факт. И тут им уже не до разговоров было о мизере. Тут лишь бы ноги унести.

А то ещё при Александре Третьем была история. Он, Александр Третий, не очень любил евреев. Любил, но не очень. Ну, и народ, конечно, в соответствии с этим, тоже не шибко евреев жаловал.

И вот едут как-то в поезде генерал с собакой и еврей. И генерал издевательски так говорит собаке:

– А ну, Мойша, служи!

И собака служит.

– А ну, Мойша, сидеть!

И собака сидит.

– Лежать, Мойша!

И собака лежит.

Генерал всё это продемонстрировал еврею, а потом говорит:

– Ну что, умная собака?

Еврей говорит:

– Такая умная, что, если бы не была евреем, запросто могла бы стать генералом.

Генерал юмор оценил и захохотал, а потом, когда шутка до него дошла, хохотать перестал и насупился.

Вот такие вот дела. Бабка внучку родила.

В последующие века тоже, конечно, было много смешного, но об этом я вам расскажу как-нибудь в другой раз.

Честно говоря, мне все эти анекдоты надоели, кроме одного, детского, который мог быть в любом веке в любой стране.

На уроке в школе учитель говорит:

– Кто считает себя тупицей, пусть сам добровольно встанет.

Никто, конечно, не встаёт. Вдруг один ученик поднимается.

Учитель говорит:

– Ты действительно считаешь себя законченным тупицей?

– Нет, – говорит ученик, – просто неудобно, что вы один стоите.

Вот такая курага, кто не верит, тот врага.

М. И. Кутузов

Помню, было дело в 1812 году. Лето. Жара страшная. Приезжает ко мне посыльный, не какой-нибудь – генерал. И говорит:

– Михаил Илларионович просит вас приехать к нему в Фили.

Я говорю:

– А что стряслось?

Генерал говорит:

– Просто-таки даже неудобно вам напоминать: война, сударь.

– Ну, это-то я знаю, война-то давно, а что сейчас-то стряслось?

Генерал говорит:

– По большому секрету скажу вам, не сегодня завтра битва будет, судьба России решается, Михаил Илларионович просит не мешкая явиться к нему.

Делать нечего, собираюсь, скачу, лошадей загнал три штуки, однако очень скоро предстал пред ясным оком нашего полководца.

Он в полном расстройстве говорит:

– Хочу с тобой, мил дружок, посоветоваться, что делать.

– А что делать? – задаю я ему дурацкий вопрос.

– А то, – говорит Кутузов, – французы здесь уже, рядом. Силища у них огромная. И ты не забывай, это ж всё-таки Наполеон… Он, конечно, шельма, но гений. Военный гений. А я, ты знаешь… да старый я к тому же. Все устранились, всё на меня скинули. Я один за всё в ответе и что делать – не знаю. Завтра совет в Филях. Все приедут, все спрашивать будут. А что отвечать-то?

У него войска – тьма, а у меня – с гулькин нос. Да ведь у него опыт сражений, кого только не побеждал.

Бой давать? Или сразу отступить? Да кто я такой?! А ведь спрос с меня будет. Ежели проиграю – вся вина на мне. Выиграю – царь-батюшка победитель. Да не о том, пусть хоть кто победитель, лишь бы голову не сложить да позором свою седую не покрыть.

В общем, подскажи, что делать-то, не оставь меня, сиротинушку.

– С чего это, – говорю, – сиротинушку?

– А с того, что у меня и папа, и мама, все перекинулись в мир иной. – И глаз на меня выставил, а из глаза слеза крупная, как виноградина, покатилась. Виноград есть, «дамские пальчики», вот такая вот продолговатая слеза из глаза пролилась, причём одна.

Удивительный он человек, Михаил Илларионович. Но, вижу, нервы у него расстроены, надо как-то ему настроение поднимать. Говорю:

– Михаил Илларионович, а вы знаете, чем сирота отличается от портсигара?

– Откуда ж нам, неучам, такое знать? – И вторую слезу пускает. Она у него по щеке, по одежде и в голенище сапога закатилась.

«Вот ведь интересный, – думаю, – человек, этот Кутузов. Он же и Голенищев. Может, потому и Голенищев, что слезу умеет в голенище пускать».

– А тем, – говорю, – отличается портсигар от сироты, что портсигар без папирос, а сирота и без папи рос, и без мами рос.

Что с ним было! Он так хохотать начал, видно, чисто нервное. Ну, напсиховался и, значит, вразнос. Хохочет, умирает со смеху, просто истерика какая-то, и слёзы льются, причём круглые. Вот, когда с горя, продолговатые были, а когда от смеха – круглые, прямо как шарики прозрачные. И тоже все в голенище скатываются. Но уже много этих слёз. Я ещё подумал, как бы он ноги-то не промочил и не простудился.

А он отсмеялся, говорит:

– Ну, насмешил ты меня, а дело-то всё равно делать надо. Никуда не денешься. Что завтра на совете говорить?

– А вы, – говорю, – батюшка Михаил Илларионович, сидите там тихо и не вылезайте поперёд всех. Пусть они выскажутся, а вы делайте вид, что дремлете.

– Как так дремлю?

– А так, свой единственный глазик прикройте и посапывайте. Пусть они говорят.

– Ну, и что?

– А ничего. Вы же знаете, на всё воля Божья, верно?

– Верно.

– Значит, что бы вы ни сказали, что бы ни придумали – решать-то не вам.

– А кому? Царю, что ли?

– Да, – говорю, – Царю, но Небесному. А там, батюшка Илларионыч, будь что будет.

– И то правда, – сказал Михаил Кутузов, – не зря я тебя позвал, всегда верный совет дашь.

И вот начался на другой день совет. Меня там, конечно, не было. Кто ж меня, штатского, на совет секретный пустит? Я ведь и разболтать могу. Я такой. А после совета призывает меня Михаил Илларионович к себе.

– Ну, как, – говорю, – прошло?

– Прошло-то вроде неплохо, – как-то нерадостно говорит Кутузов.

– Так что же не так-то? Что было-то?

– Так вот в том-то и дело, даже не знаю, с чего начать.

– С начала, с самого начала начните.

– Ну, так собрались все самые, можно сказать, из самых. Я совет открыл, а сам, значит, делаю вид, что кемарю.

– Ну, и дальше что?

– А то, ты не поверишь – я на самом деле уснул. Сначала-то понарошке посапывал, а потом, ты не поверишь, даже и не заметил, как взаправду уснул.

– Ну, и что дальше было?

– А то, что проснулся я и не знаю, чего они говорили, кто что предлагал. Я говорю им: «Ну, что ж, вы, дорогие други мои, соратники, дело своё знаете, так что не подведите меня, батюшку царя и Отчизну нашу. За нами Москва, и отступать нам пока что некуда. А там как Бог даст», – и попрощался с ними. И вот теперь и не знаю, что же завтра будет.

– Да как Бог даст, так и будет.

– И то верно, – сказал Михаил Илларионович, – а то, может, сходишь к ним, спросишь, кто из них что предлагал, может, что дельное?

– Нет, – говорю, – нельзя. Во-первых, неудобно.

– А во-вторых что? – насторожился Кутузов.

– А во-вторых, – говорю, – враг наш, Наполеон, хоть и поганец, а где-то верно сказал: «Нельзя план перед сражением менять».

– Почему?

– Потому что тогда неясно будет, хороший был план или нет.

– Так и сказал?

– Точно так и сказал.

– Вот ведь шельмец. А неглупый шельмец. Постой, – вдруг спохватился он, – так ведь это план менять нельзя, а у меня же никакого плана.

– Отсутствие плана – это тоже план, – глубокомысленно произнёс я.

После чего Кутузов махнул рукой и пошёл спать.

– Не усну теперь, – почему-то сказал он.

– Нервничать будете?

– Нет, – ответил Михаил Илларионович, – я же тебе говорил, на совете уже выспался.

На том мы и разошлись.

Знаю, что и Кутузов молился, и я молился. А дальше вы всё знаете.

После Бородинского сражения у нас выбора не было, пришлось Москву оставлять. Все шишки, конечно, на Кутузова посыпались.

И мне от него досталось – ворчал он: «Послушался тебя, дурака».

А тут как раз кто-то Москву поджёг, и заполыхала Москва, и пришлось Наполеону Москву покидать, а тут уж и Кутузов смекнул, что надо ему, Наполеону, другой дороги не давать, а гнать его по старой, разорённой Смоленской дороге.

И тут как пошло, как поехало, как погнали французов… Тут уж и сам Михаил Илларионович мне бутыль самогона поставил, хорошего подмосковного первача.

И выпили мы с ним, и салом закусили, и сказал он мне:

– Верно ты тогда подсказал, верно. Ведь ежели бы я не заснул тогда на совете, наверняка бы какую-нибудь глупость сморозил. Все бы исполнять кинулись, глядишь, всё бы и по-иному вышло. Дал Бог, выиграли бы мы эту Бородинскую битву. И так мы Москву по-умному оставили, и москвичи её по-умному сожгли. Вот оно всё как разумно получилось. О чём это говорит?

– О чём? – спрашиваю.

– А о том, что на каждую гениальную голову в России пыльный мешок найдётся.

Вот так он эту фразу и сказал. Это уж потом она преобразилась и стала звучать по-другому. Дескать, на каждую хитрую попу всегда найдётся кое-что с винтом.

А потом эта поговорка уже приобрела тот вид, который вы все, конечно, знаете.

Вот такой он был, Михаил Илларионович Кутузов. Мудрый был человек. Как говорится, и хитёр и мудёр.

И мы его за это помним до сих пор и почитаем.

И только сейчас, глядя на современную жизнь, понимаешь, как прав был Кутузов: для того чтобы спасти Россию, надо порой сжечь Москву.

Александр II

Самое главное, что сделал в своей жизни царь Александр II, – отмена крепостного права. Далось это нелегко. Мы давно ему говорили, что крепостных пора отпускать на волю. Это же был позор нации. Рядом, в Европе, все люди свободны, а у нас – европейская страна и на тебе – крепостные. Причём доходило до маразма, некоторые владельцы крестьян, самые заскорузлые из помещиков, до сих пор использовали право первой ночи. То есть перед свадьбой крепостная девушка должна была прийти на ночь к помещику.

Жена помещика к этому относилась спокойно. Да и крестьяне, надо признать, так уже к этому привыкли, что порой даже шутили: «А пущай барин чёрную работу сделает, а мы уж потом будем сливки снимать».

Вот так иногда шутковали эти развратники. А мы ещё боролись за отмену для них крепостного права.

Однако время шло, Александр, царь-батюшка, всё хотел отменить это рабство, но почему-то это ему никак не удавалось. Одни, либералы, говорили – надо отменять, другие, ретрограды, кричали: «Ни за что!» И ретроградов было, конечно, больше, чем нас. Кому охота отдавать своё, кровное. А их же не просто отпускать надо было, их же надо было наделять землёй, а поскольку денег у крестьян не было, то платить за землю должно было государство. Тогда мы, либералы, предложили царю поговорить с самим народом. Надо же и крестьян спросить: а хотят ли они на свободу?

– Что за глупый вопрос! – вскричал царь. – Как человек, находящийся в рабстве, может не хотеть свободы?!

– А вот так, – загадочно говорили ретрограды. – Вы, царь-батюшка, вспомните, как в двенадцатом году Наполеон листовки разбрасывал, что хочет освободить крестьян от крепостного права. Что получилось?

– А что? – испуганно спросил царь.

– А то, – отвечали ретрограды, – что весь народ поднялся на борьбу с Наполеоном. Пока ещё он не объявлял о своём намерении освободить крестьян – в партизаны шли ни шатко ни валко, но не очень-то. А как объявил, так крестьяне на него, на Наполеона, обозлились, все, кто мог, в партизаны пошли.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5