Линси Аддарио.

Это моя работа. Любовь, жизнь и война сквозь объектив фотокамеры



скачать книгу бесплатно

– Думаю, это люди Каддафи, – сказала я.

Тайлер и Энтони помотали головами.

– Не может быть, – пробормотал Тайлер.

Через несколько секунд на горизонте показались небольшие фигуры в оливковой форме. Я оказалась права.

Тайлер тоже это понял.

– Не останавливайся! – крикнул он.

Когда вы приближаетесь к вражескому блокпосту, у вас есть два варианта – и исход обоих целиком зависит от удачи. Можно остановиться и сообщить, что вы – журналисты, надеясь на то, что к вам отнесутся с уважением, как к профессионалам, выполняющим свою работу. Второй вариант – проехать, не останавливаясь, уповая, что огонь не откроют.

– Не останавливайся! Не останавливайся! – кричал Тайлер.

Но Мохаммед затормозил и высунулся из окна.

– Sahafi! – крикнул он солдатам. – Журналисты!

Он открыл дверцу машины и вышел. Солдаты Каддафи окружили его.

– Sahafi!

В мгновение ока дверцы распахнулись, Тайлера, Стива и Энтони вытащили из машины. Я заблокировала свою дверцу и уткнулась лицом в колени. Раздались выстрелы. Подняв голову, я осознала, что осталась в машине одна. Я понимала, что надо выскочить и бежать, но не могла двинуться с места. Я заговорила вслух – так я поступаю, когда внутренний голос оказывается не слишком убедительным:

– Вылезай из машины. Вылезай. Беги!

Не поднимая головы, я выкарабкалась с заднего сиденья. Но, оказавшись на земле, сразу же почувствовала на плече руку солдата. Он тянул меня за руку и вырывал у меня камеры. Чем сильнее он тянул, тем сильнее я сопротивлялась. Вокруг нас свистели пули. Я видела фонтанчики пыли прямо под своими ногами. Повстанцы атаковали блокпост с той стороны, откуда мы только что приехали. Солдат одной рукой вырывал у меня фотоаппараты, а другой наводил на меня автомат.

Мы стояли так десять бесконечных секунд. Краем глаза я заметила, что Тайлер бежит вперед, к одноэтажному бетонному зданию. Все правильно. Нам нужно уйти с линии огня, прежде чем приступать к переговорам с солдатами.

Сбросив пояс с фотопринадлежностями и позволив забрать одну из камер (одновременно я попыталась вытащить карту памяти из второй), я побежала вслед за коллегами. Вокруг царил хаос, и им каким-то образом удалось вырваться. Я выбилась из сил и тут увидела, что Энтони совсем близко.

– Энтони!.. Энтони, помоги мне!

Энтони споткнулся и упал на колени. Когда он обернулся, его обычно спокойное лицо было искажено паникой. Я поняла, что он меня даже не слышит. Все это было настолько несвойственно ему, что я по-настоящему испугалась. Нам нужно было бежать за Тайлером – он бросился вперед и, казалось, вот-вот спасется.

Каким-то чудом нам, всем четверым, удалось добраться до бетонного здания; оно стояло чуть в стороне от дороги, и там можно было укрыться от пуль, которые свистели за нашими спинами. Я увидела ливийскую женщину с младенцем. Они плакали, какой-то солдат пытался их успокоить. На нас он не обращал никакого внимания – все равно нам некуда было бежать.

– Думаю, надо рвать отсюда, – сказал Тайлер.

Мы осторожно выглянули наружу – вокруг простиралась пустыня.

Через несколько секунд в дом вошли пятеро солдат Каддафи.

Они наставили на нас автоматы и стали что-то кричать на арабском. В их голосах явственно слышалась агрессия, лица были искажены от ярости. Нам приказали лечь ничком, толкая, чтобы стало понятно. Мы не подчинились, думая, что нас сейчас расстреляют, но потом все же опустились на четвереньки и начали молиться.

Я вжалась лицом в песок. Солдат стянул мне руки за спиной и пнул по ногам, чтобы я раздвинула их. Они кричали на нас и друг на друга, их автоматы были направлены нам в головы. Мы скорчились на земле, ожидая смерти.

Я посмотрела на Энтони, Стива и Тайлера, чтобы убедиться, что мы все еще вместе и живы, и сразу же снова уткнулась лицом в песок.

– Господи, Господи, Господи… Пожалуйста, Господи… Спаси нас!

Я подняла глаза и посмотрела вверх, на дуло автомата – и прямо в глаза солдату. Захотелось взмолиться, чтобы он сохранил мне жизнь, но во рту пересохло, словно вся слюна превратилась в пыль. Я не могла сказать ни слова.

– Пожалуйста, – только и прошептала я. – Пожалуйста…

Я уже ожидала автоматной очереди – и смерти. Я думала о Поле, о моих родителях и сестрах, о бабушках, которым уже за девяносто. Я физически ощущала каждую секунду. Солдаты продолжали переругиваться, их автоматы по-прежнему были направлены на нас.

– Jawaz! – неожиданно крикнул один из них.

Им нужны были наши документы, и мы подчинились. Солдат наклонился и начал обыскивать меня, вытаскивая все, что было в карманах моей куртки: BlackBerry, карты памяти, какие-то бумажки и счета. Руки его двигались быстро. Он не заметил моего второго паспорта, который вместе с деньгами был спрятан в специальном поясе джинсов. И тут он дотянулся до моей груди. И остановился. А потом сжал мою грудь, как ребенок сжимает резиновый мячик.

– Пожалуйста, Господи, – взмолилась я, сжимаясь в клубок. – Только не изнасилование!

Но солдата увлекло нечто другое. Он снял с меня мои серые кроссовки с ярко-желтыми подошвами. Я услышала звук расшнуровываемых шнурков, потом ощутила холодок на ступнях. Солдат связал мне щиколотки и куском ткани перетянул запястья за спиной – так сильно, что они онемели. А потом он ткнул меня лицом в песок.

Увижу ли я родителей? Увижу ли Пола? Как я могла так с ними поступить? Достану ли я свои камеры? Как я здесь оказалась?

Солдаты подняли меня и потащили куда-то в сторону.

***

В тот день в Ливии я задавала себе вопросы, которые я задаю себе и сегодня. Почему я занимаюсь этой работой? Почему я рискую собственной жизнью ради фотографий?

Даже после десяти лет работы военным корреспондентом ответить на эти вопросы нелегко. С таким призванием рождаются немногие. Его открываешь в себе случайно, постепенно. Все мы попробовали такую необычную жизнь и такую удивительную профессию – и захотели продолжать дальше. И неважно, что это тяжело, мучительно и даже опасно. Да, мы так зарабатываем на жизнь, но работа эта для нас – скорее добровольная ответственность. Она делает нас счастливыми, потому что мы понимаем смысл своей жизни. Мы – свидетели истории. Мы влияем на политику. Но за это приходится платить высокую цену. Когда журналиста убивают в перестрелке, когда он наступает на противопехотную мину и лишается ног, когда его друзья и родные сходят с ума от беспокойства, потому что его похитили, я всегда спрашиваю себя, почему выбрала для себя такую жизнь.

Я не представляла, что буду военным корреспондентом. Мне хотелось путешествовать, изучать мир за пределами Соединенных Штатов. И камера стала моим верным и надежным спутником. Она открыла мне новые миры и позволила увидеть людей в самые интимные моменты их жизни. Мне посчастливилось наблюдать жизнь со всех сторон. Каждый день я с восторгом узнавала что-то новое. Когда я бралась за камеру, то понимала, что это единственное, чем хочу заниматься.

В двадцать два года в Аргентине я узнала, что мое хобби может принести деньги – сначала 10 долларов за снимок. А когда начала работать, карьера фотожурналиста перестала казаться недостижимой мечтой. Вопрос заключался в том, как продвинуться в мире, где царит жестокая конкуренция. Я стала стрингером агентства Associated Press в Нью-Йорке. Набравшись опыта, я решилась на более рискованные задания и начала путешествовать – сначала на Кубу, потом в Индию, Афганистан, Мехико. Я вполне комфортно чувствовала себя в таких местах, которые другие люди считают опасными. Чем больше я видела, тем смелее и любопытнее становилась.

Я была еще начинающим репортером, когда события 11 сентября изменили мир навсегда. Вместе с сотнями других журналистов я стала свидетелем вторжения в Афганистан. Многие из нас впервые участвовали в истории мира – вместе с нашей армией и нашими бомбами. Война против террора породила новое поколение военных журналистов. И чем более несправедливыми становились войны, тем сильнее была преданность своему делу. Мы должны были показать миру правду, и ощущение высокой миссии захватывало нас целиком и полностью. На линии фронта мы становились семьей. Мы были свидетелями романов, браков, разводов и смертей друг друга. Сейчас, когда военные действия в Ираке и Афганистане почти прекратились, мы чаще всего встречаемся на свадьбах и похоронах.

Когда я только начинала работать, то стремилась освещать самые значительные события, но со временем мои предпочтения изменились. Я видела фотографии в газетах, журналах и Интернете, и сердце мое разрывалось от боли. Лагеря беженцев в Дарфуре, женщины в Демократической Республике Конго, раненые ветераны… Меня охватывала непередаваемая тоска – и это беспокойство звало меня в путь. Работа придавала жизни смысл. Я могла две недели фотографировать в Уганде женщин, умирающих от рака груди, а в самолете по дороге домой планировать следующую поездку, к маоистским повстанцам в джунглях Индии. Вернувшись домой, в Лондон, к мужу и сыну, я принялась за обработку восьми тысяч снимков, сделанных в Уганде, прерываясь только для того, чтобы погулять с Лукасом в парке и, возможно, обсудить с редактором очередную поездку на юг Турции. Когда люди спрашивают меня, почему я езжу в такие места, они задают неправильный вопрос. Главная проблема для меня заключается не в том, ехать или не ехать в Египет, Ирак или Афганистан. Проблема в том, что я не могу оказаться в двух местах одновременно.

Вместе с тысячами людей, которых я фотографировала, я делила радость жизни, смелость сопротивления угнетению, скорбь утраты, стойкость сопротивляющихся, жестокость худших из людей и нежность лучших. Я много лет поддерживаю отношения с местными жителями, которые помогали мне устраивать встречи и объясняли тонкости чужой культуры. Переводчик, с которым я тринадцать лет назад работала в Афганистане, может неожиданно появиться на совещании в Организации Объединенных Наций. Это такие же мои друзья, как и все остальные. И когда в их странах происходят новые трагедии, я сразу же хочу узнать, как течет их жизнь. Они часто пишут мне: «Вы приедете, мисс Линси?»

Конечно, эта работа очень опасна. Мне пока что везет. Меня дважды похищали. Я попадала в тяжелую автомобильную аварию. Два мои водителя погибли во время нашей совместной работы – две трагедии, в которых я буду всегда винить себя. Я пропустила рождение племянников, свадьбы друзей, похороны близких людей. Я бросила бесчисленное множество бойфрендов, и еще больше мужчин бросили меня. Я на годы отложила брак и рождение детей. Но я здорова. В моей жизни сложились замечательные, теплые отношения. Я даже нашла мужа, который принял меня такой, какова я есть. Как и многие женщины, выйдя замуж, я столкнулась со сложным выбором. Я пыталась найти хоть какой-то баланс между ролью матери и работой фотожурналиста.

Но я верю и всегда верила в то, что если буду напряженно трудиться и дарить свою любовь своим близким, то смогу создать гармоничную жизнь и насладиться ею в полной мере. Фотография сформировала мое отношение к миру. Она научила меня не сосредоточиваться на себе, а смотреть на окружающий мир. Она научила ценить жизнь, к которой я возвращаюсь, откладывая фотоаппарат. Работа помогла мне больше любить свою семью и чаще смеяться вместе с друзьями.

Порой, говоря о своей профессии, журналисты становятся высокопарными. Некоторые из нас жить не могут без адреналина, другие – эскаписты по природе. У некоторых в личной жизни царит полный хаос, и это причиняет боль тем, кто любит их больше всех. Такая работа может уничтожить человека. Я видела многих друзей и коллег, которые стали просто неузнаваемыми: они стали раздражительными, потеряли сон, отдалились от друзей. Но, увидев столько страданий этого мира, нам трудно поверить в то, что счастливые, свободные и процветающие люди рядом с нами тоже могут страдать. Нам комфортнее в самых мрачных уголках мира, чем в собственных домах, где жизнь кажется слишком простой и легкой. Мы не слушаемся внутреннего голоса, который твердит, что надо прекратить снимать жизнь других людей и начать строить собственную.

Но есть нечто такое, что поддерживает и сплачивает нас: привилегия видеть то, чего не видят другие; идеалистическая вера, что фотография может повлиять на души людей; восторг от создания произведений искусства и внесения своего вклада в мировую базу знаний. Когда я возвращаюсь домой и начинаю рационально оценивать пережитый риск, сделать выбор трудно. Но когда делаю свою работу, то живу полной жизнью. Я – это я. Это моя работа. Наверняка в мире есть другие варианты счастья, но это – мой.

Часть первая
Открытие мира

Коннектикут, Нью-Йорк, Аргентина, Куба, Индия, Афганистан

1. Нью-Йорк не дает второго шанса

…Моя старшая сестра Лорен любит рассказывать про меня историю. Как-то летним днем вся наша семья собралась в бассейне. Мне было всего полтора года, плавать я не умела, поэтому просто стояла на плечах у отца, а старшие сестры и мама плескались рядом с нами. Неожиданно, не говоря ни слова, я согнула колени и прыгнула в воду. Сестры застыли в ужасе. А папа сказал, что отпустил меня, потому что знал, что со мной все будет в порядке. Из воды я выбралась с широкой улыбкой…

***

Дом нашей семьи в Вестпорте, штат Коннектикут, был настоящим калейдоскопом трансвеститов и странных людей в стиле Гринвич-Виллидж. В гостях у нас всегда были люди, которых немногие пригласили бы к себе. Мои родители, Филипп и Камилла, держали модный салон красоты Phillip Coiffures и часто приглашали своих работников, клиентов и друзей. Бывшая их сотрудница, Безумная Роза, страдала маниакально-депрессивным психозом. Большую часть времени она непрерывно курила и несла какую-то чушь. Мексиканец Вето, открытый гей – большая редкость в конце 70-х годов, сочинял песенки для моих сестер, а потом играл их на рояле в гостиной. Когда мы с сестрами возвращались из школы, нас часто встречал Фрэнк – мы звали его Тетушкой Дакс, потому что он ходил в женской одежде и с гордостью носил боа из перьев.

Летом родители пригласили двух диджеев с Лонг-Айленда, чтобы те крутили нам записи Донны Саммер и Bee Gees. Вокруг бассейна постоянно стояли закуски, «Кровавая Мэри» и бутылки с вином. Метаквалон, марихуана и кокаин считались в порядке вещей. А хмурый дядя Фил иногда надевал свадебное платье, чтобы разыграть церемонию на лужайке. Никто не собирался уезжать. И это никогда не казалось мне странным – так был устроен наш дом.

Нас было четыре сестры – Лорен, Лайза, Лесли и я. Разница в возрасте между каждой была два-три года. Я была младшей, и обо мне заботилась наша обожаемая няня-ямайка Дафна. Она всегда защищала меня, когда Лайза и Лесли пытались меня побить или приклеивали мне к носу бумажки. Наш дом был суматошным и веселым. Обычно по двору бегали 10–15 девочек-подростков. Вредная еда никогда не переводилась на кухне. То и дело кто-то плюхался в бассейн, а мокрые полотенца и купальники валялись повсюду. Вся улица слышала наш визг, когда мы носились по лужайке в купальниках, натирали друг друга маслом для загара и катались с большой голубой горки.

Мои родители были людьми счастливыми и веселыми. Я никогда не слышала, чтобы они повышали голос, особенно друг на друга. Высокий, широкоплечий отец всегда называл маму «куколкой». А она вечно с кем-то дружила и брала под свое покровительство. Мы и шагу не могли сделать по главной улице Вестпорта, чтобы кто-нибудь из ее клиентов не останавливал нас, глядя нам прямо в глаза, словно мы должны были знать, кто эти люди.

– Вы так выросли, – говорили они и указывали на собственные колени. – Мы видели вас, когда вы были вот такими…

По рассказам мамы, весь Вестпорт наблюдал за моим взрослением. Каждый день кто-нибудь говорил мне, какая за-а-а-амечательная у меня мама.

Отец был спокойным интровертом. Но если его удавалось разговорить, он мог часами разговаривать с одним человеком. Большую часть времени он проводил в своем розовом саду – сто кустов, более двадцати пяти сортов! – или в оранжерее, где росли папоротники, стрелиции, жасмин, камелии, гардении и орхидеи. Когда мне нужно было его найти, я шла по длинному шлангу к лужам, собиравшимся в желобах кирпичного пола оранжереи.

Я никогда не понимала, сколько труда требуют его цветы, потому что рядом с ними он был так счастлив. В салоне он работал десять часов, а перед этим несколько часов проводил в оранжерее, ухаживая за растениями, словно каждое из них было маленьким ребенком. Наблюдая за ним, я пыталась понять, чем они привлекают его. Он водил меня между гигантскими кадками и горшками и показывал миниатюрное мандариновое деревце, усыпанное плодами, или орхидею, выросшую из заказанных в Азии и Южной Америке саженцев. Орхидеи росли на кусках коры, словно в родных джунглях.

– Это Strelitzia reginae, или райская птица, – говорил папа. – А это Gelsemium sempervirens, каролинский жасмин… А вот это орхидея-башмачок, Paphiopedilum fairrieanum.

Названия были длинными и непонятными – бесконечный поток гласных и согласных. Меня поражало то, что папа знает такие удивительные вещи. И мне было интересно, почему тяжелая работа доставляет ему такую загадочную радость.

***

27 сентября 1982 года, когда мне было восемь лет, мама усадила нас с сестрами в машину, привезла на стоянку перед салоном и выключила двигатель. Наверное, она выбрала эту парковку, потому что салон был ее вторым домом и нейтральной территорией для нее и отца.

– Ваш отец уехал в Нью-Йорк с Брюсом, – сказала она. – Он не вернется.

Отец ушел.

Управляющий отделом дизайна в универмаге Bloomingdale’s Брюс был одним из множества мужчин, обитавших в нашем доме. Как-то днем мама отправилась в магазин, чтобы подыскать жалюзи для отцовской оранжереи. Брюс привез ее домой в своем двухместном «Мерседесе», чтобы посмотреть фронт работ. И оказался в типичной атмосфере дома Аддарио: на плите кипели несколько кастрюль с едой, по комнатам бродили родные и друзья, все болтали и громко смеялись. Он сразу же почувствовал теплоту нашего дома.

– О боже! – воскликнул он. – Какой прекрасный дом!

Брюс вырос в очень холодной семье в городе Терр-От, Индиана, и дух итальянского товарищества, царящий у нас, сразу же его очаровал. Он был харизматичным, талантливым, очень ярким человеком. Они с мамой сразу же стали друзьями. Они вместе ходили за покупками и общались так, словно отца и не было. Родители отправили Брюса в школу парикмахеров, чтобы он стал колористом, и выделили ему комнату в нашем доме, когда ему не захотелось возвращаться в свою квартиру в Нью-Йорке. Четыре года Брюс был членом нашей семьи.

И только в 1978 году отец начал обманывать маму с Брюсом. Роман длился несколько лет, прежде чем папа смог признаться себе в том, что влюблен. Мой отец подавлял свою гомосексуальность с подросткового возраста. Его мать Нина прибыла на остров Эллис в 1921 году с тысячами других итальянских иммигрантов. С собой они привезли свои предубеждения и консервативные католические взгляды. В 50-е и 60-е годы гомосексуальность считалась психическим заболеванием и находилась вне закона. Отец думал, что моя мама отправит его в психушку, если он признается ей во всем. Когда же он набрался смелости и сказал, что влюблен в Брюса, она спросила:

– Разве ты не можешь поверить в то, что это нормально?

Я была слишком мала, чтобы понять, почему от нас ушел отец. Это нам предстояло узнать самим или в школе. Мы слышали, как другие дети шептались в коридорах: «Этот парикмахер… он гей… их отец гей». Не помню, чтобы женщины в нашей семье хоть когда-нибудь говорили о его гомосексуальности. Кажется, мы говорили только о жизни других людей.

По выходным мы навещали папу и Брюса в их новом доме, расположенном в полумиле от нашего, на берегу моря. Лорен, старшая из нас, особенно остро ощущала отцовское предательство. Через два года она окончила школу и уехала учиться в Англию. Лайза, Лесли и я стали по-настоящему близки. За следующие пятнадцать лет отец практически исчез из нашей повседневной жизни. Самые важные события моей жизни происходили без него.

Пустоту заполнила мама. В перерывах между приемом клиентов она приходила на все мои спортивные соревнования, восхищалась отличными оценками и давала советы, когда у меня начался первый роман. Она была очень стойким человеком – эту черту она унаследовала у собственной матери, Нонни, которая в одиночку вырастила пятерых детей. Мама старалась быть сильной и не злиться на отца. Она постоянно повторяла мантру, которой научила и нас всех: «Делай то, что делает тебя счастливым, и ты добьешься успеха в жизни». Похоже, так она избавлялась от одолевавших ее негативных чувств. Она старалась делать вид, что ничего не произошло. Думаю, что такое отношение мамы к их разрыву и мое детство, проведенное рядом с изгоями общества, помогли мне понять, что отец нашел счастье, которого заслуживал. Меня утешало то, что папа бросил маму ради мужчины, а не ради другой женщины.

***

Веселье по выходным ушло в прошлое. Отец продолжал работать вместе с мамой, оказывая ей моральную и финансовую поддержку, но напряженность подобной ситуации оказалась невыносимой для всех. Через шесть лет папа вместе с Брюсом открыл собственный салон. Большая часть стилистов и клиентов ушли от мамы к нему. Мама изо всех сил боролась за то, чтобы сохранить салон. Она никогда не умела зарабатывать и без отца больше не могла поддерживать прежний образ жизни. Первой жертвой пал двухместный «Мерседес». Мама не могла оплачивать счета за дом и машину. Почти каждый месяц у нас отключали то электричество, то воду, а однажды среди ночи приехал судебный пристав, чтобы арестовать нашу машину. Каждое утро я первым делом выглядывала из окна, чтобы проверить, стоит ли машина перед домом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6