Линдси Фэй.

Тайна семи



скачать книгу бесплатно

Будь я в более романтическом настроении, то, может, остановился и полюбовался бы ими чуть дольше. Но я продолжал вышагивать по Шестнадцатой улице, делая вид, что нет девушки по эту сторону океана, которая бы стоила того, чтобы занять мои мысли и внимание хотя бы на десять процентов.

Первоклассное троекратное ослиное упрямство и тупоголовость – так называл братец Вал эту мою одержимость. Увы, но тут я не мог ничего поделать. Мне хотелось украшать ради нее улицы флагами, брать с боем города. Если б мозг ее был картой, я бы взял изящную желтую ленточку, приколол бы нежно и безболезненно, а потом водил ею, чтобы отследить ход ее мыслей. Понимая, что это вряд ли возможно, я примеривал на себя роль парня, который будет запирать по ночам двери в ее дом, ибо она всегда отличалась дерзкой легкомысленностью, но никак не благоразумием. А уж проверять, заперты ли створки окон, – это занятие не для хрупкого создания с локонами. Так мне, во всяком случае, кажется.

Мерси Андерхилл находилась в Лондоне, а я – в Готэм-сити[6]6
  Готэм – одно из прозвищ Нью-Йорка.


[Закрыть]
. И вот вместо того, чтобы прийти к ней, я постучался в дверь дома 102 на Пятой авеню.

Трехэтажный дом из коричневого камня был построен лет пять тому назад, не больше, ведущие к нему ступени словно расплывались в широкой ухмылке между двумя унылыми каменными грифонами, застывшими по бокам на пьедесталах. Резная дверь тикового дерева, в ящиках для растений под окнами понатыканы сосновые ветки, на них красуются позолоченные шишки; каменный фасад разукрашен везде, где только нашлось свободное место. Даже черепичная кровля, казалась, так и вопиет о недавно привалившем богатстве. Грифоны как-то совсем не соответствовали этому месту – как, впрочем, и я.

Я попробовал позвонить. Звонок прозвучал как гонг, приглашающий императора к обеду, и двери распахнулись. Привратник, увидев меня, скроил такую гримасу, точно заглянул на скотобойню. Наверное, потому, что мое шерстяное зимнее пальто было унылого серого цвета и некогда принадлежало кому-то другому. И еще потому, что правая верхняя часть моего лица походит на застывшую лужицу воска. Но ведь он ни черта не знал о предыстории этого пальто. И в лицах, видно, не очень разбирается. А потому решил, что лучше промолчать, так я подумал.

Я все ждал, когда он что-нибудь скажет. А он просто стоял в дверях. Высокий, молчаливый, с бакенбардами.

И тогда я прикоснулся пальцами к медной звезде на жетоне, приколотом к лацкану.

– Ага, – протянул он таким тоном, словно только что обнаружил источник неприятного запаха. – Вам поручено искать картину… Полицейский, насколько я понимаю.

Я невольно усмехнулся. Я уже успел привыкнуть к подобному тону – именно так люди относятся к полицейским невысокого звания, пусть даже мало кто из них употребляет слово «поручено».

Впрочем, все это неважно. За годы работы в баре я наслушался разговоров тысяч людей из сотен городов. Прежде для меня это было даже своего рода игрой. Определить, кто есть кто и откуда. Одной из многих игр. И, по всей очевидности, Миллингтонам не удалось определить на слух выходца из Бристоля, который силился копировать лондонский акцент, вот они и наняли старого морского волка в лакеи. Это меня изрядно позабавило. И еле видная дырочка в ухе, куда некогда была вставлена серьга, тоже позабавила.

– Ну, как там у вас дома обстоят дела с кораблестроением? – спросил я.

Если вы ни разу не видели, как краснеет, а затем бледнеет пожилой морской волк, то многое потеряли в жизни. Да у него даже бакенбарды встали дыбом.

– Прошу, сэр, сюда, входите… И сразу дайте знать, если вам что понадобится.

Мы вошли в фойе, увешанное портретами дам нездорового вида – с собачками, с детьми и за рукоделием. Из двери напротив вылетел бойкого вида джентльмен лет пятидесяти пяти, на ходу поглядывая на золотые карманные часы. Очевидно, мистер Миллингтон собственной персоной.

– Здесь полицейский, хочет видеть вас, сэр, – отрапортовал лакей из Бристоля.

– О, чудненько! Как его имя, Тёрли?

Тёрли безмолвно, словно щука, раскрывал и закрывал рот. Этот несчастный так страдал, что я решил закрепить нашу с ним дружбу и бросился на помощь.

– Тимоти Уайлд. Буду рад сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть вашу собственность.

– Надо же, – пробормотал Миллингтон, пожимая мне руку. – Не совсем то, что я ожидал от шефа Мэтселла, но, полагаю, ему видней.

Не зная, чью сторону занять в этом споре, я предпочел промолчать.

– Я должен ехать в «Чейндж», – сокрушенно заметил он. – Так что просто провожу вас к комнате для музицирования, вернее… как это там у вас говорят? К месту преступления, правильно?

– Не могу знать.

– Понимаю, – растерянно протянул он.

По пути мистер Миллингтон поведал мне, что накануне утром, ровно в шесть, их горничная Эйми, войдя в это помещение, испытала настоящий шок. Миллингтоны являлись любителями искусств (комнаты, через которые мы проходили, просто утопали в китайских вазах и японских ширмах, стены сплошь завешаны живописными полотнами, изображающими херувимов, не слишком энергично выполняющих прямые свои обязанности), и каждое утро все эти драгоценные произведения искусства полагалось протирать и чистить. И еще проводить их опись, отметил про себя я. Так вот, увы и ах, но Эйми вдруг обнаружила, что на стене комнаты для музицирования не хватает одной миниатюры. После тщательнейших поисков о том уведомили Мэтселла, и теперь мне предстояло выступить в роли ищейки.

Не самая сильная из моих сторон. Я точно это знал.

– Жена страшно расстроена этим ужасным событием, – снова на миг возникли золотые часы мистера Миллингтона. – Стоит ли говорить вам, что это Жан-Батист Жак Огюстен?[7]7
  Жан-Батист Жак Огюстен (1750–1832) – французский живописец-миниатюрист.


[Закрыть]

В свое время я набирался ума, пользуясь огромной библиотекой одного очень эрудированного протестантского священника, а потому ответил с ходу:

– Придворный миниатюрист? Последний официальный, так сказать, художник короля Франции?

– О… Что ж, хорошо.

– И что она собой представляет?

Мне тут же сообщили, что представляет она собой пастушку в соломенной шляпе с розовыми ленточками. Как раз в этот момент мы подошли к комнате для музицирования. Там друг против друга стояли, словно дуэлянты, два рояля; имелась также виолончель, несколько красивых лютен и арфа с распахнутыми крыльями размером с чулан.

– Ужасно извиняюсь, но мне действительно пора бежать, – заявил Милингтон. – А вы, Тёрли, позаботьтесь о том, чтобы этот полицейский получил ответы на все свои вопросы, хорошо? А теперь… словом, вам лучше знать, что и как здесь делать, мистер Уайлд.

Я не знал. Но он удалился так быстро, что у меня не было возможности сообщить ему об этом.

Когда шаги хозяина затихли вдали, Тёрли смущенно затеребил свои бакенбарды.

– Я о том, что было чуть раньше, сэр. Сожалею и…

– Да будь вы хоть цыганской царицей, мне все равно. Кроме того, именно этого они от вас и ждали. Меня вы не смогли одурачить. Но это вовсе не означает, что вы не способны самым распрекрасным образом морочить им головы. Так что помогите мне разобраться с этим делом – и проехали, забыли.

Он улыбнулся, продемонстрировав кривые зубы; наверняка ни разу не улыбался так при хозяевах при дневном свете.

– Что ж, это честная игра, мистер Уайлд. Наверное, вы прежде всего хотите осмотреть комнату.

Я счел это разумной идеей и начал осматриваться. Разглядывать инструменты, эркеры, розовые шторы на них, злобного вида драконов, охраняющих камин. И едва подавил вздох разочарования.

Комната как комната. Ничего особенного.

Очевидно одно: миниатюра отсутствует. Одну из стен украшала коллекция из одиннадцати миниатюр; то были в основном портреты праздных и розовощеких представителей знати, но имелось и несколько изображений столь же розовощеких и праздных простолюдинов. Очевидно, их должно было быть двенадцать. Не хватало третьей справа во втором ряду. Обои в том месте, где висела миниатюра, были грязные, россыпь пышных чайных роз на них покрыта пылью. Три параллельные полоски пепельно-серой грязи. Я наклонился поближе, рассматривая это место.

Просто пустое место, ничего больше.

Я, слегка нервничая, провел пальцем по шраму у брови и пошел посмотреть замки на двойных дверях в комнату для музицирования.

– Я бы и сам назвал эти обстоятельства весьма странными, сэр. В полночь, когда я делал ночной обход, комната была заперта. Ключ есть у меня и у мистера Миллингтона; у миссис Торнтон, экономки, тоже есть ключ. Все они на месте. И потом, разве мистер Миллингтон не говорил вам, что вчера мы обшарили и перетрясли весь дом сверху донизу? Точно кому из нас могло прийти в голову хранить при себе ворованное добро…

Я строго покосился на него и закончил осматривать второй – судя по всему, нетронутый – дверной замок. Все красивые лондонские гласные Тёрли к этому времени полностью растворились в водах реки Эйвон, на берегах которой раскинулся Бристоль. Я уже почти полюбил его за это.

– Да они стоят целое состояние, некоторые из них. Та миниатюра уж определенно. А до этого, насколько я понимаю, у вас ничего никогда не пропадало?

– Никогда, сэр. Потому как никто из нас в деньгах нужды не испытывает. Особенно в краденых. Там, внизу, еды у нас навалом, в год положено три выходных по болезни, на каждое Рождество получаем премии. И у всех нас есть семьи, которых надобно поддерживать, а каждый божий день в город просачиваются по десять тысяч ирландцев. Так что никто не рискнет быть уволенным, тем более – с волчьим билетом.

Ирландцы действительно наводняли Нью-Йорк; ощущение возникало такое, что в каждой капле этой волны было, как минимум, по какому-нибудь Доннелли или Маккейлу. Никто их не любил – за исключением, разумеется, демократов типа моего брата Валентайна, ведь ирландцы всегда голосовали за них. Но уж определенно, что к домашней прислуге британского происхождения это не относилось – ведь их в любой момент за любую малейшую провинность могли вышвырнуть на улицу наиболее экономные хозяева. Я сочувствовал Тёрли. Его неприязненное отношение к ирландцам носило чисто практический характер, в отличие от злобной антикатолической паранойи, охватившей наше общество, от которой у меня просто волосы вставали дыбом.

Но еще в прошлом году ирландцы начали голодать, когда у них подошли к концу запасы картофеля. Зима еще не кончилась, а этот парень ничуть им не сострадал. У меня есть друзья среди ирландцев, есть сослуживцы-ирландцы, а потому я хорошо представляю, что это такое – экономить на еде. Мы с Валом однажды соорудили в котелке ужин из кашеобразной массы овощей, выданных нам из ресторанных запасов и объедков, пустили в ход зерна с недоеденных кукурузных початков в масле и три подобранных на улице каштана. Брат посолил все это, поперчил, разложил по тарелкам и украсил мое блюдо двумя каштанами, а свое – одним, и назвал все это салатом.

Как-то не слишком убедительно прозвучало.

– Ну, а когда вы запирали дверь, не заметили, что чего-то не достает?

– К сожалению, нет, да я и не присматривался. Последней в семье в эту комнату заходила миссис Миллингтон, после завтрака.

– А проникнуть сюда можно только через эти двойные двери или два окна – в том случае, конечно, если не было дубликата ключей… – Я отпер задвижку на одном из окон эркеров.

– Получается, что так, сэр. Но только вы, люди из полиции, можете понять, снимали с этого ключа дубликат или нет.

Я раздраженно, злясь на самого себя, прикусил нижнюю губу. Затем высунулся из окна, и лицо так и ожгло холодом. Стена здания, выходящая в проулок, была выложена из кирпича, вверх поднимался лишь один побег плюща, к тому же находились мы на втором этаже. Второе окно выходило на шумную Пятую авеню. Да, к окнам трудно подобраться, не оставшись незамеченным, к тому же оба они были заперты изнутри.

Я вернул задвижку на место и решил заняться тем, в чем был силен: разными историями и людьми, которые мне их рассказывают.

– У Миллингтонов есть дети? – задумчиво спросил я.

– Нет, детей нету. Два коронационных сервиза, дюжина уилтонских[8]8
  Уилтонский ковер – шерстяной ковер с низким ворсом и восточным рисунком, первоначально производился в г. Уилтон, графство Уитлшир, Великобритания.


[Закрыть]
ковров, пять…

– Ну, тогда, может, у хозяина дома пагубные привычки? Азартные игры, женщины?

Тёрли насмешливо фыркнул.

– У него одно пристрастие, почти спортивное. Запускать невод туда, где водятся денежки, прямо как в косяк сардин. И он в этом деле преуспел, сами видите. В отличие от многих других.

– Ну, а миссис Миллингтон? Возможно, у нее есть долги?

– Муж выделяет ей на карманные расходы. Где-то около сотни в месяц, за исключением декабря. Тогда ей причитается двести. Ну, сами понимаете, праздники и все такое.

А что, очень даже удобно, если вдруг ей втемяшится в голову приобрести десятую по счету серебряную вазу в виде лебедя. Я покосился на девять лебедей, выстроившихся на каминной доске; у каждого создания торчали из горла бутоны фуксии, выращенные, по всей очевидности, в теплице.

А потом вдруг заметил нечто куда более занимательное. Над камином висело зеркало.

Не то чтобы я когда-либо страдал манией самолюбования, или нарциссизмом, и так уж любил разглядывать свое лицо. Да оно того просто не стоит. Но каждое лицо индивидуально, и я предпочитал, чтобы мое оставалось в целости и сохранности. В зеркале отразились темно-русые волосы, разделенные на пробор и окаймляющие лоб, как два изогнутых крыла, суженный книзу подбородок с ямочкой в форме полумесяца, над ним – узкие четко очерченные губы, прямой нос, глубоко посаженные зеленые глаза. Но отчего-то при виде всего этого я вдруг ощутил тревогу; она волнами разошлась от висков к макушке. Так бывает, когда в пруд бросишь монетку.

– Ну, а прислуга в доме? – спросил я и отвел глаза от зеркала. – Кто они такие?

– Я. Всегда к вашим услугам, мистер Уайлд, – прошелестел он и стал загибать пальцы. – Миссис Торнтон – экономка. Агата – повариха. Ну затем Эйми, Грейс, Элен, Мэри и Роуз – горничные. Еще Стивен и Джек, они ливрейные лакеи. Потом еще Лили, она посудомойка. Это не считая кучера и конюхов, которые присматривают за лошадьми.

– Что можете рассказать о них? Что-то необычное, интересное?

Тёрли призадумался. В сердце моем вновь вспыхнула надежда, точно маяк в море.

– Агата по колену определяет, когда идет непогода, – ответил он мне с заговорщицким видом. – Всегда ужасно интересно. К примеру, этим утром оно у нее просто жуть до чего разболелось. А стало быть, нас ждут большие неприятности, мистер Уайлд.

Он даже не представлял, насколько большие.


Ко времени, когда я допросил всех слуг и с видом побежденного вышел затем на улицу перед домом 102, что на Пятой авеню, мне все же удалось узнать несколько любопытных фактов.

Во-первых, всю прислугу в доме охватила паника – каждый страшно боялся потерять место, – и они пустились в жуткие разоблачения. К примеру, Элен (горничная с первого этажа), эдакая серая мышка кокни, недавно с берегов Темзы, заявила, что миниатюру наверняка украла Грейс. Просто потому, что: «Да вы только посмотрите на нее! Сразу ясно!» По словам Грейс (горничной со второго этажа), низенькой чернокожей девушки, которая всегда стояла, аккуратно заложив руки за спину, украла сокровище Элен. Потому что Элен говорит чудно?, все ирландцы говорят так чудно?, и ВСЕ на свете знают, кто они такие, эти ирландцы. В ответ Элен обозвала Грейс наглой гулящей девкой, которая якшается с самым грязным цветным отрепьем в городе, а Грейс обозвала Элен маленькой тупой занудой, которая с радостью отдаст миниатюру за самую поганую шляпку, или просто продаст ее и купит себе на эти деньги женишка.

Я оставил обеих девушек в слезах, с ненавистью и страхом взирающими друг на друга через кухонный стол. У каждой стало одной подругой меньше.

На обратном пути я заглянул на постоялый двор на Пятнадцатой улице, где обосновался штат прислуги Миллингтонов, ведающий лошадьми. Выяснилось, что у Грейс действительно имеется дружок, один из чернокожих конюхов, парень по имени Джеб. Он наведывался к ней каждый день и обещал жениться, когда соберет денег на покупку участка под ферму в Канаде. Белый кучер напоследок шепнул мне, что у Джеба мог быть мотив.

Что ж, вполне предсказуемо.

В наших краях черных обвиняют в воровстве чуть ли не каждые десять секунд или около того. Почти так же часто, как ирландцев – в колдовстве. Мне довелось трудиться бок о бок со многими черными, получившими свободу – в портах, на пристанях, в ресторанах и так далее, жить с ними рядом, и ни разу ни одного я ни в чем таком не заподозрил. Меня это просто бесит! Чернокожие наделены тем же неукротимым стремлением вкалывать, что и евреи, готовые шить по шестнадцать часов в день. К тому же в детстве я посещал дом приходского священника в Андерхилле, как бы сейчас сказали – настоящий рассадник пагубных идей аболиционистов.

А потому я счел все эти мои интервью бесполезными и продолжил размышлять.

И однако же… ни один человек из прислуги не сказал ничего такого, что меня удивило бы. Этот город играет со своими обитателями в смертельно опасную игру под названием «стулья с музыкой»[9]9
  Стулья с музыкой – детская игра, когда дети бросаются по сигналу занимать стулья, которых всегда на один меньше, чем участников игры.


[Закрыть]
, и когда бренчание пианино стихает, последствия для самого нерасторопного ужасные – или медленная смерть, или быстрая. А стульев здесь всегда не хватает. Мало работы, мало еды, мало стен с крышами над головой. Может, всего хватало бы, если бы наша территория занимала половину Атлантики. Но сегодня не хватает стульев для десятков тысяч иммигрантов, которые с надеждой толпятся в прихожей. И лишь один стул из дюжины помечен табличкой «ДЛЯ ЦВЕТНЫХ», и еще один из десятка – табличкой «ДЛЯ ИРЛАНДЦЕВ»…

Так что это еще вопрос, кто кого успеет вытеснить и занять свободное место.

Подкрепившись селедкой с картошкой в ближайшей закусочной, я вернулся к дому, чтобы продолжить свои изыскания; в том числе планировал покопаться с тревожно бьющимся сердцем в ящичках бюро миссис Миллингтон, пока сама она отправилась развозить пригласительные открытки.

Но миниатюры там не оказалось.

Я отправился домой и выпил три стаканчика рома. Полезная штука, доложу я вам.

И вот наступило утро 14 февраля. Погодка улучшилась, высоко в небе повисла тонкая и шелковистая серая дымка, и у меня возникло ощущение, что неплохо было бы прямо сегодня заскочить к дантисту и вырвать гнилой зуб.

Я сбросил простыню. Мои апартаменты располагаются прямо над пекарней миссис Боэм «Свежайшая выпечка», а потому зимой полы подогреваются снизу печами. Господь да благословит эту женщину; благодаря ей в комнатах у меня тепло, как в июне. Обставлены они наспех и скудно: старая кровать с балдахином прямо у окна; столик на ножках в виде когтистых лап, который мой брат спас из пожара; стул, который я нашел на помойке; коврик, завалявшийся на чердаке миссис Боэм. И, наконец, комод, который я, скрепя сердце, решился приобрести на четвертый раз, когда убедился, что в моих аккуратно сложенных тогах кипит бурная жизнь местных насекомых. Но комната не выглядит пустой – возможно, потому, что обои покрыты рисунками углем. Пребывая в волнении, я рисую на них разные сценки из жизни.

Я нарисовал множество сцен.

А в крохотном «спальном закутке» окон вообще нет. И я, с разрешения миссис Боэм, увешал там все стены полками. И на данный момент на них стояло всего пять книг. Но я работаю над этим. Я привык пользоваться куда более богатой библиотекой.

Там проживал также не совсем обычный предмет, его вряд ли можно назвать книгой. Толстенная рукопись. Я писал в ней о том, что случилось прошлым летом, – куда лучшая альтернатива, чем выйти на площадь и орать об этом во всю глотку, надрывая легкие.

В августе прошлого года со мной на улице столкнулась молоденькая девушка, еще совсем ребенок, по имени Птичка Дейли. Она была храбра, напугана и вся в крови. И я просто не представлял, что же с ней делать, растерялся и смотрел на нее с тем же видом, с каким смотрят на сломавшуюся молотилку или раненого воробышка. Но я и сам был тогда сломлен, после пожара. Мир мой рухнул. И я заговорил с Птичкой не так, как обычно говорят с птенчиком-мэб, а она смотрела на меня не так, как смотрят на чудака, и мы сразу понравились друг другу. Она убегала из борделя, хозяйкой которого была Шелковая Марш – существо с красивым невинным личиком и золотистыми волосами, но при том совершенно бессердечное.

И вот я записал все это – не поддающееся описанию массовое захоронение в лесах, куда завела меня Птичка, и все остальное. Это ничуть не походило на написание полицейских отчетов – столь ненавистное мне занятие. Слова так и лились из-под пера, и внутричерепное давление при этом немного снижалось. Я пока что понятия не имею, что делать с этой стопкой бумаг, не знаю, почему не сжег рукопись сразу, как только поставил жирную точку в конце страницы. Но поступки людей труднообъяснимы, и я тут не исключение. Вот и лежит себе на полке.

Но мысли о Птичке продолжают меня посещать, вспыхивают, точно светлячки во тьме, и я этому рад. Мы с ней видимся довольно часто, и я еще больше радуюсь. Она куда как разумней меня. Но временами в воображении всплывает мадам Марш – сидит и улыбается, смотрит на меня. Не беззлобно. Но с абсолютным безразличием. Точно я некая сумма, которую надо подсчитать, или же рыба, которую следует выпотрошить перед тем, как зажарить на ужин. И когда я думаю о Шелковой Марш, то закрываю дверь в «спальный закуток», словно у рукописи, где о ней написано, есть скрытый глаз.

Короче, утром 14 февраля я чувствовал себя не в своей тарелке и сердито захлопнул страницы.

Одевшись, я спустился вниз и увидел миссис Боэм, которая с довольным видом раскатывала скалкой огромный шар теста. Он возвышался в центре стола, и от него исходил запах дрожжей и меда.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное