Линь Наоли.

Праздник тайфуна. Шанхайская проза



скачать книгу бесплатно

Переводчик Дарья Потапенко


© Линь Наоли, 2017

© Дарья Потапенко, перевод, 2017


ISBN 978-5-4485-7304-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

В канун праздника середины осени падре принял решение побеседовать с Иосифом об общем пациенте. Он не видел доктора уже несколько лет, но восстановить потерянные контакты оказалось нетрудно: кое-кто из бывших одноклассников смог подбросить священнику верный номер. С Иосифом падре говорил на английском, хотя тот прекрасно владел китайским языком. Так они общались со времен начальной школы, когда шестилетний Иосиф избегал межкультурного взаимодействия и отвечал всем исключительно по-английски, даже родной японский коверкая нью-йоркским акцентом. Иосиф, по паспорту Китамура Йоши, родился в Токио в семье японского банкира и американской еврейки. Брак родителей был незначительным побочным явлением крупного инвестиционного слияния. Насколько было известно падре, их семейная жизнь не задалась, но все продукты слияния – и корпорация Китамура-Джонсон, и старший сын Йоши, получили отличную реализацию. Компания имела успех на бирже, Йоши с отличием окончил шанхайский медицинский по специальности «лечебная психиатрия».

Иосиф назначил встречу в кофейном баре на углу Тайань-лу и Укан-лу, в одном из малолюдных районов концессии. Заведение держали русские, ничего не понимавшие в кофе, и публика здесь собиралась неоднородная – если вообще собиралась.

Утром в кофейне было пусто. За барной стойкой одиноко сидела деловая китаянка, с озабоченным видом листавшая ленту в телефоне. В дальнем углу ждал Иосиф.

– Китамура-сан, – падре присел напротив.

Иосиф насмешливо поморщился

– Зачем так официально, падре? Весь город знает меня как Иосифа, а тебе я бы простил даже унизительное Йоши-тян, – сказал Иосиф, барабаня пальцами по столу.

– Йоши-тян, – улыбнулся падре. – Ты меня прости, что я сразу к делу. Буду рад увидеть тебя еще раз и поговорить как старые друзья. Но сегодня уж очень серьезный повод. У тебя был пациент по имени Чжан Лоу?

– Ты должен лучше меня знать, что такое конфиденциальность, падре, – пальцы Иосифа, бьющие по столу расслабленным ритмом, замерли. – К счастью, мое начальство, в отличие от твоего, может и не узнать. Да, тот парень появлялся у меня несколько раз. Не могу сказать, что сильно преуспел в его лечении.

– Ты знаешь, что с ним случилось?

– Спрыгнул? – Иосиф азартно потер руки.

Падре кивнул и перекрестился.

– Я так и знал! Он появлялся нерегулярно, поэтому я не беспокоился. Но рано или поздно этим бы закончилось.

– Я хотел спасти его, но не смог, – падре расстроено опустил взгляд. – Изо всех сил пытался. Чжан Лоу ходил на все мессы. И после каждой мы говорили с ним. Мне казалось, он меня слышит. А потом в следующее воскресенье он приходил еще мрачнее, чем раньше.

– Уж не винишь ли ты себя, падре?

– Йоши-тян, я знаю, что всех не спасешь, и в моих силах лишь молиться за души грешные.

Меня другое смущает… После каждой беседы мне казалось, что я достучался до Чжан Лоу, отвел его богопротивные мысли. Но на следующей неделе я с удивлением отмечал, что Чжан будто бы еще сильнее укрепился в своем чудовищном намерении. Положение ухудшалось настолько стремительно, что мне показалось это неестественным. Как будто кто-то регулярно возвращал его к мыслям о суициде. Ты подобного не замечал?

Йоши сделал осторожный глоток эспрессо, с опаской оценивая сегодняшнее достижение русского кофейного искусства.

– Ты прав, падре. Это моих рук дело.

Падре охнул, неловко замотав головой.

– Нет, Йоши, ты меня не так понял. Я вовсе не хотел сказать…

– Однако ты попал в самую точку. У Чжана развился серьезный невроз, уходящий корнями в прошлое. Он годами находился в депрессии. Мысли о суициде в таких случаях неизбежны, но Чжан был глубоко религиозен, поэтому ему казалось важным во что бы то ни стало избавиться от них. В итоге он загнал греховное желание так глубоко в подсознание, что оно стало влиять на все его действия. Ты замечал, что в последнее время с ним все время что-то происходило? Та авария в апреле, потом странный желудочный недуг, от которого его организм был не в состоянии переваривать пищу. Две неосознанные попытки самоубийства – только две, о которых я узнал. Это необходимо было вытянуть наружу, иначе он бы вскрыл себе кишки – знаешь, случайно напоровшись на кухонный нож. Каждую нашу встречу я говорил с ним о самоубийстве. Ты уже нашел злодея, Гао-тян.

Между ними воцарилась тишина. Иосиф спокойно пил кофе, закусывая импортным мятным пряником. Падре молился.

– Нет, это не то, – наконец, выдохнул он. – Ты хороший врач, Йоши. Он не мог спрыгнуть в результате твоей терапии. Ты же не подговаривал его совершать самоубийство?

Йоши расхохотался, чуть не подавившись пряником.

– Дио мио, падре. Конечно, нет. Он совершеннолетний, я выдал ему его диагноз от и до. Мы проговаривали его лечение, а не планировали суицид. Я держал его на антидепрессантах, чтобы ему не пришло в голову совершать сознательное самоубийство. Но об этом просто необходимо было говорить – согласно моему опыту и современным работам по психиатрии. Судя по результату, и то и другое можно смело отправлять в мусорку.

– Тут другое, Йоши, – падре задумчиво потер висок и оставил указательный палец на кончике правой брови, в надежде удержать беспокойную мысль. – Как-то раз Чжан Лоу обронил такую фразу: «она понимает меня как никто, но она предлагает мне грех». Естественно, мы говорили на китайском, и я не мог узнать, о женщине он говорит или о мужчине. Во время исповеди я не мог расспрашивать об этом. А в последний раз, когда мы виделись, он спросил: «грех от Евы, падре?» Конечно, я ответил, что грех от Змия, но Чжан Лоу махнул рукой. «Грех от меня самого. А она лишь облегчает мой путь». Это были его последние слова, сказанные мне. Что ты думаешь, Йоши?

Иосиф коснулся салфеткой уголков губ, повертел в руках пачку сигарет и, достав одну, со вздохом отправил обратно. В заведении не разрешалось курить.

– Он никогда не говорил мне об этом, падре. Я даже удивлен, что в его жизни была какая-то женщина – и главное, достаточно важная, чтобы упомянуть ее на исповеди.

– Я не думаю, – священник поморщился, пытаясь точнее сформулировать мысль. – Что у него с этой женщиной была романтическая связь. Он упоминал о ней исключительно говоря о «своем грехе». Мы оба владели этим кодом, Йоши. И сладострастие тут ни при чем.

Падре хотел заплатить за кофе, но Иосиф остановил его, заявив, что хозяин заведения – его должник, и сегодняшнее угощение не будет стоить им ни одного мао. Так и вышло – русский на выходе кивнул Иосифу и неловко поклонился падре. Православные и лютеране, жившие в пределах концессии, иногда ходили на его мессы и молились по своей традиции, слушая англоязычные проповеди с задних скамей.

Встреча с Иосифом ничего не прояснила.

Падре укорил себя за то, что не был с ним до конца честен. На самом деле, он знал про Чжан Лоу намного больше, чем рассказал.

Впервые несчастный пришел в церковь два года назад, когда Гао только начал проповедовать. Можно сказать, они подружились – по неопытности, и от природного дружелюбия у Гао со многими прихожанами складывались отношения более близкие и человеческие, чем того требовала профессия.

Чжан происходил из обычной китайской семьи. Родители придерживались буддийского учения, носили красные даосские нити на запястьях и запросто могли зайти в христианский храм втихаря помолиться Амитофу. Сам Чжан Лоу пришел в церковь вслед за невестой Ли Фань, которая выросла в Сеуле в приемной христианской семье.

Влюбленные посещали проповеди Гао вместе – ровно полгода, до тех пор пока не случилось несчастье. Ли сбила машина, Чжан в тот день был с ней. Он видел, как приближается внедорожник и громко окликнул Ли. Она обернулась и замерла. Чжан Лоу был уверен, что если бы не он, Ли осталась бы жива.

С момента трагедии он не пропускал ни одной мессы. Мысли о самоубийстве присутствовали с ним с самого начала, но из уважения к богу невесты он не мог себе этого позволить. А потом он и сам уверовал. Уныние вернулось к нему недавно на фоне жизненных неурядиц. Падре старался отвлечь его от мрачных мыслей, но с момента появления в его жизни той женщины, все усилия священника были напрасны. Каждый раз, снова видя Чжана падре понимал, что тот общался с женщиной и лишь укрепился в своем страшном намерении. Ее звали Бэй, и Чжан Лоу никогда не видел ее в реальной жизни.


***

– Святой отец, я согрешила, – шепчущий голос так горячо приблизился к узорной решетке, что падре пришлось отклониться в сторону. – У меня совсем не было времени каяться. Я грешила каждый день, а затем приходила домой и бессильно валилась на постель, сознавая свой грех, но ни с кем не говоря о нем. Мне было стыдно.

Красные губы Фэйфэй круглым пятном метались за темным резным деревом. Лихорадочное дыхание пахло арбузной жвачкой. Фэй всегда жевала жвачку перед исповедью, каждый раз с разным вкусом.

– Я стала думать о нем больше. И знаю, что каждая мысль – грех. Мысли стали хуже. Иногда мне удается отвлечься от них, но в иные дни я даже во время еды об этом думаю, представляю, будто он смотрит на меня или говорит мне что-то. Когда чищу зубы, думаю. У меня два греха, один – уныние, и второй – сладострастие. Я знаю, о чем говорю. Раньше мои мысли о нем были невинны, но теперь они не невинны. Я позволила себе подумать так один раз, и с тех пор не могу остановиться. И мы с вами знаем, падре, это греховно вдвойне. Потому что о нем нельзя вовсе думать. Никак нельзя, а тем более, как я. И я плачу каждую ночь. Я боюсь каждой новой встречи, но без них как без воздуха. Падре.

Он уже привык к этому звуку и узнавал его с легкостью. Двадцатилетняя Фэйфэй сглатывала слезы.

Падре исповедовал ее давно и знал, что за грех терзает ее сердце. Будучи замужем, Фэй страдала от тайной страсти к другому мужчине. На каждой исповеди она шептала, что это ее чувство греховно, почти противоестественно. Падре понимал: вряд ли за грозными словами скрывается что-то поистине страшное. Скорее всего, Фэйфэй влюбилась в университетского профессора, возможно, тоже женатого. О том, чтобы признаться ему, не было и речи, но девушка все равно терзалась чувством вины. Она просила наказания, но падре никогда не был с ней слишком суров.

– Простите меня грешную, – шепот красных губ робко поцеловал узорную решетку ставни.

– Бог простит, – улыбнулся Гао, изображая пожилой бас.

Тайфун, пришедший с корейских островов, к середине сентября затянул шанхайское небо жемчужной дымкой. От резких порывов ветра выжженная солнцем зелень срывалась с ветвей и покрывала мощеные улицы французской концессии. Когда к 28 сентября облака потемнели и пролились первым несезонным дождем, в Шанхае наступила осень – самая холодная за последние десять лет.

Ступив за порог церкви, священник суетливо полез в портфель за зонтом. Козырек над входом не спасал от сочного косого ливня, и рукава сутаны успели промокнуть, пока Гао неловко раскрывал зонтик.

Круглое красное пятно в мокрой дымке терпеливо ожидало его внимания.

– Фэйфэй! – Гао чуть не выронил зонт.

– Ты сегодня долго, падре, – прихожанка тряхнула короткими волосами. Элегантное каре до середины шеи и летний плащ Прада выдавали в ней богатую модницу – из той узкой и на удивление симпатичной прослойки, которую в Шанхае именовали «вторым счастливым поколением».

– А где господин Ван Мин? Кажется, я не видел его сегодня в церкви.

– А меня видел?

Гао заморгал. Об этом его предупреждали, в этом заключалась опасность дружбы с прихожанами – как избежать греха, гуляя в туманной области недоговорок и недознания? Анонимность исповеди и дружеская искренность сталкивались под кривым углом, и Гао стоило огромных трудов огибать его правильной дорогой.

– Я видел, как ты заходила в церковь. На исповедь.

Внимательный взгляд Фэйфэй потерялся в тумане усилившегося ливня.

– Ван Мин не ходит на исповедь, – сообщила она.

– И точно. Я ни разу не исповедовал его.

– А меня исповедовал?

– Тебя исповедовал.

Красные губы Фэйфэй приоткрылись. Гао смиренно опустил голову. Жемчужная патина ливня скрывала неуверенность и страх греха.

– Я много раз говорила Ван Мину, что нужно исповедоваться. Но он точно не хочет слышать. Скажи, он хороший прихожанин, падре? Он ведь был на всех твоих проповедях. А мне кажется, ты и шимпанзе научишь христианству.

– Не дави на него, Фэй. У каждого своя дорога к вере, для кого-то это путь в один день, кому-то приходится плутать. Его путь долог, но он уже много лет не сворачивает с него.

Красные губы Фэй надулись, точно нераспустившийся бутон шиповника.

Впервые ее привели в церковь в возрасте семи лет. В тот год компания ее отца заключила ряд важных сделок, а мать получила лекторскую должность на факультете китайской драмы. В детстве Фэй бегала с соседскими девчонками в местный буддийский храм. У старшей из девочек была любовь с сыном настоятеля. Фэй нравилась предвечерняя тишина буддийского сада, запах цветущего пруда, прохлада каменных мостиков. Нравилось наблюдать за сыном настоятеля и старшей девочкой, игравшими в го на скамейке под ивовым деревом. Но когда семилетняя Фэй ступила на порог Церкви Святого Иосифа и прослушала свою первую проповедь, ей стало ясно – пора детских игр закончилась, и теперь начнется ее настоящая, взрослая жизнь.

– Я провожу тебя до дома, падре, – Фэй взмахнула короткими волосами и перебежала улицу. Брызги от каблуков разводили круги на лужах.

– А у тебя есть минутка? – Гао усмехнулся вырвавшейся глупости. Из исповедей Гао знал три вещи: Фэй влюблена в неправильного парня, Фэй – невинная грешница, и у Фэй никогда нет времени. – Могу представить, как ты занята, Фэйфэй. Недавно в новостях говорили, как студент попал под машину, зачитавшись на ходу. Вас перегружают.

Девушка поджала губы в тонкую линию.

– Сегодня я уже опоздала по всем своим делам, нет смысла гнаться за потерянным временем. Это мой крест, Гао, мое наказание. Я не успеваю. Хотела устроиться на подработку, но на это совсем нет времени. Нет времени купить осенние ботинки. Нет времени подготовить резюме. Нет времени сходить в бассейн. Нет времени завтракать по утрам. Нет времени варить кофе. Нет времени на йогу.

– Милая Фэй, прекращай болтать чушь, не то мне станет неловко, что ты с таким графиком умудряешься находить время на нас с Иисусом.

Фэй хихикнула, запрокинув голову, гладкие пряди взметнулись на голубом ветру веером гейши.

– Как бы мне хотелось быть свободной, Гао. Как бы мне хотелось, чтобы моим грехом была праздность. Посмотри на них, – Фэй осуждающе ткнула пальцем в полицейского, прикорнувшего на припаркованном у клена служебном мотоцикле. – Откуда люди вообще берут время на жизнь?

– Они не тратят его на пустяки. На осенние ботинки, барбекю с подружками и кофе. Ты замужняя женщина, Фэй. Лучше бы в твоем воскресном списке важных дел иногда появлялся муж.

Девушка резко отвернулась, словно неосторожность Гао хлестнула ее по щеке. Гладкие волосы и дорогое пальто трогательно намокли, и падре, опомнившись, немедленно пустил ее под зонт.

– Прости за занудство, Фэй, – вздохнул Гао, когда они переходили на восточную сторону Нанкинской улицы. – Но мои книжки говорят, что замужним дамам неплохо бы иногда глядеть в сторону собственного мужа. Ты вообще мои книжки читаешь? Библию, например? Дельная вещь, всем прихожанам советую.

– Падре, – Фэйфэй закатила глаза. – Не дури мне голову. Мне двадцать лет. Я же вроде ничего. Зачем было так рано бежать замуж. Мои ровесницы крутят у виска. Я понимаю, если бы в меня влюбился принц Чарльз или господин Ма Юнь – был бы смысл подсуетиться. Но Ван Мин? Ни копейки за душой, семья обычная. Мне все это не важно, но как мама с папой допустили…

Как всякий практичный китаец, падре понимал Фэйфэй. Как христианский священник, желал научить смирению – и не находил слов.

– Представь себе – мы встречались меньше года. Я зачем-то сразу познакомила его с родителями. Так он влюбился в моего отца сильнее, чем в меня. Они как будто нашли друг друга после десятков лет, потерявшиеся родственные души, индийские сестры-близнецы. Вот пусть бы папа сам за него и выходил! Знаешь, он считает, что Ван Мин добьется успеха. Из уважения не дает ему денег, не помогает в продвижении. Смешно. Я замужем, живу на папину кредитку, а мой муж не может себе позволить лишний раз взять такси. Я даю ему денег на носки и подарки мне. Мы до сих пор живем в доме моих родителей, потому что Ван Мин не может купить квартиру, где нас не съедят подвальные крысы. Мой отец раздаривает загородные дома партнерам по бизнесу, но сам мечтает собрать «четыре поколения под одной крышей» и точно не будет помогать с отдельным жильем. А моя карьера? Знаешь, зачем папа поступил меня в вуз? Чтобы в будущем муж мог при случае похвастаться женой с ученой степенью. А я могла бы шантажировать его, как мама: «я потратила на тебя свои лучшие годы, а ведь могла добиться таких успехов!». Им кажется, это оздоравливает атмосферу в семье. Давай здесь свернем на Чанань-лу. Это грустно, падре. Зачем люди женятся, когда не любят? А потом – зачем продолжают жить вместе без любви? Это же очевидно: когда любишь, а когда нет. И если твоё сердце нашло свое место, то нужно не переставать любить, нужно все время сильно, старательно любить, не оглядываться назад, не давать себе ни минуты передышки. Иначе все сломается. А если все сломалось, то не починить. Зачем дальше себе врать, зачем врать людям, которые тратят свою жизнь на тебя. Надо уметь проигрывать с достоинством, а не сидеть во вранье со счастливыми лицами.

Гао едва удержался от смеха. Несчастная в браке и влюбленная в неподходящего мужчину, Фэйфэй оправдывала разводы. И конечно, она не могла найти более удачного конфидента, чем католический священник.

– Мне так грустно, падре, – ее губы искривились красным конфетным бантом в серой пелене дождя и вновь раскрылись. – Я не хочу так же врать. Но делаю это каждый день. Зачем? Бэй говорит, что жизни без вранья нет. Что мы обманываем на каждом втором вдохе. Если не можешь врать, то жизнь не для тебя.

– Бэй? – холодный ветер задул под плотное сукно сутаны, застигнув Гао врасплох. Отродясь в Шанхае не было таких суровых осеней.

– Подружка. Или друг. Если честно, я ни разу не спрашивала. Мы общаемся только в интернете.

Падре остановился. Фэйфэй поскользнулась и ухватилась за его руку, чтобы не упасть. Капли дождя попали на удивленное лицо.

– И давно общаетесь? На каком сайте?

Девушка растерянно молчала в ответ на резкость падре. Гао хотел было повторить вопрос, но Фэй подняла ладонь.

– Прости, падре. Я отвечу. Глупо, что сама завела об этом речь. Мы не на исповеди, и я не обязана… Но какой лицемеркой надо быть, чтобы столько рассуждать о недопустимости вранья и тут же соврать. Я была на сайте самоубийц, падре. Не говори ничего, пожалуйста. Я знаю, что даже мысли об этом – грех. Но я думаю, падре. И мне нужен кто-то, кто сможет провести меня через дантовы круги. Это не ты, Гао. Ты не сможешь опуститься на такое дно.

Губы Фэйфэй горели в сумерках.

2

Ученики, сидевшие друг на друге за крошечным столиком с маркировкой «Горы Будды», то и дело выворачивали шеи, чтобы взглянуть на одинокую Дуняшу, мрачно листавшую «Карамазовых» возле окна.

«Я вас запомнила, – думала Дуняша, в очередной раз перечитывая про старца Зосиму, – у каждого проверю домашку в понедельник. Как тусить, так мы первые, а как глаголы учить – так это извините, времени не было, скрипка-баскетбол-бабушке помогали».

Старшеклассники зашли в «Челябинск» случайно, никто и предположить не мог, что вечер готовит им настолько пикантное развлечение – наблюдать молоденькую учительницу в вертепе разврата. Дуняша сомневалась, следует ли ей продолжать подавать хороший пример, уткнувшись в книгу и деликатно отказываясь от беседы с подвыпившими китайцами. Или возможно, проводя вечер в баре в одиночестве, она выглядит в их глазах настолько жалко, что растеряв остатки уважения, они и вовсе перестанут делать домашние задания? Как будто того, как она изображает канадку перед их родителями, чтобы преподавать английский за несколько сотен баксов в месяц, недостаточно?

Дуняша достала из сумочки железную фляжку и сделала глоток. Закусила мятным пряником, чтобы сбить легкий запах агавы.

Вчера ей исполнилось двадцать семь лет.

– Пойдем покурим, красотка, – развязный пекинский акцент резанул ухо. Дуняша оторвалась от книжки, чтобы сладко нахамить в ответ господину Ухажеру, но увидела перед собой знакомое славянское лицо.

Миша работал пиарщиком мексиканского бара в соседнем квартале – его задача заключалась в том, чтобы приводить как можно больше иностранцев и поить их бесплатным алкоголем. У Миши за плечами была кандидатская по Платону, неудачный брак с женщиной и еще менее удачный с мужчиной, заброшенная карьера банковского служащего, несколько несложившихся стартапов и собака-терьер. Зато он здорово передразнивал пекинских простолюдинов, заканчивая все слова диалектным «эр».

Дуняша накинула черный плащ и вышла на улицу. Дождь ненадолго перестал, затянутое смогом и тучами небо не выдавало звезд. В тишине звенел приглушенный шум «Челябинской» публики и стук костяшек маджонга – старики вытащили на улицу низкий стол из соседней закусочной и играли уже пятый круг. Дуняша увидела «просящую руку» у старика в клетчатой рубашке.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4