Лилия Макеева.

Везучая



скачать книгу бесплатно

Потом я ее долго не слышала и не видела. Так и не научившись напоминать о себе и «тыркаться», я набрала номер телефона Таси только один раз. И благодаря этому звонку, попала на просмотр следующего михалковского фильма «Без свидетелей».

Впечатление было сильное, но мрачное. Меня зверски раздражал герой Михаила Ульянова. Он был категорически не актером Михалкова, на мой взгляд. Прямолинейно злой какой-то. Откровенно злых персонажей в фильмах Михалкова нет. Отрицательных героев своих режиссер словно жалеет и, если не оправдывает, то хотя бы прощает. Но тут «искусственно-зубастому» моего прощения не было.

Слава Богу, что среди зрителей я не увидела Таси. Мне не хотелось ее огорчать. Она ведь безоглядно любила своего Маршала…

Больше я не видела Тасю никогда. Пару лет назад, в связи с изданием книги, я набрала номер секретариата студии Никиты Михалкова «ТриТэ». И услышала: «Его сегодня не будет. Он на похоронах Таси…»

Я тихо положила трубку.

Видела я эту уникальную женщину в жизни от силы пять раз, и то совсем коротко, а пишу эти строки и плачу. Царствие небесное Тасе…

Нас формируют порой не эпохальные события, не глубокие переживания, не длительное общение. А взгляд, вздох, интонация одной лишь фразы… Доверие души.

Глава 5. ШПАГИН НАГОЛО

Сам по себе диплом лучшей в стране театральной школы не функционировал. Нужно было где-то набирать навыки и мастерство. Считалось, что только каждодневный труд мог способствовать развитию актера. Желательно, у хорошего режиссера, в известном театре.

Прийти туда просто так разумному индивидууму в голову не приходило. Только показ. Выбираешь два-три отрывка из разных, желательно талантливых пьес, находишь партнера, согласного подыграть, репетируешь до готовности. Затем, если удастся, находишь через знакомых так называемые «выходы» на заведующего труппой или, если крупно повезет, на самого главного режиссера, и убеждаешь, что тебя стоит посмотреть. Если это срослось, остается согласовать день и час показа. И там уже не ударить в грязь лицом.

Что касается отрывков, я их давно выбрала. И выучила наизусть свои реплики. Не хватало только партнера…

На съемках «Красных колоколов» Сергея Бондарчука я оказалась в качестве участницы групповки. Это – следующая ступень актерского роста после массовки, – то есть, ты уже не просто в толпе, а чем-то из нее выделяешься и, тем самым, имеешь право стоять рядом с главными героями и с желанной камерой. Если повезет, и твой облик окажется ближе к эпохе настолько, что режиссер тебя разглядит в массе лиц, то в групповке может перепасть и конкретное задание от режиссера. А это уже не групповка – эпизод. Например, изображая у Бондарчука посетительницу модного кафе, в котором поет Александр Вертинский, можно экзальтированно крикнуть «Браво!» в конце исполняемой певцом песни. Крикнуть не просто, а талантливо и достоверно, чтобы Сергей Федорович подумал: «Какая потрясающая актриса!» и, наклонив красивую седую голову к ассистентке по актерам, незаметно спросил: «Как фамилия той, что так убедительно крикнула „браво“?» И вот ты уже – не как все.

Мечтая о своем шансе, несколько актеров в образах посетителей кафе даже курить не выходили во время коротких перерывов, когда, допустим, переставляли свет для нового кадра.

А вдруг режиссер в это время придумает сцену, для которой потребуется именно такой типаж? Ох, уж эти мне типажи. Актеры зависят и от них. Тот типаж, не тот типаж – уж какой родился. Попадешь в типаж – крикнешь «браво!», не попадешь – до следующей встречи! Будь ты хоть семи пядей во лбу, если твой лоб не типичен для изображаемого в фильме отрезка времени, можешь ждать своего звездного часа дальше.

Мой типаж был грандиозно старомоден, судя по всему. На костюмные фильмы меня брали чаще всего. Мне шло декольте. Длинные, густые волосы послушно превращались под щипцами гримёров в букли. Высокий лоб, претендовавший на семь пядей, выглядел на экране достаточно «алебастрово». Талия легко забиралась в корсет. Веером словно с пеленок вертела тонкая, как будто аристократическая кисть. Мне нравилось семенить, изящно приподнимая подол платья. Костюмеры благодарили порой за это, ведь портнихи «Мосфильма» – мастерицы и рукодельницы, незаметные художники, как правило, влюбленные в свое дело, корпели над шлейфами и кружевами часами, а то и сутками.

Среди тех, кто не выходил курить, дежуря на страже судьбы, выделялся большеглазый, кудрявый, веселый блондин. Он перезнакомился со всеми, не забыв и про меня. Тем более, что посадили нас за один столик, ближний к эстраде с «Вертинским».

– Ты давно закончила институт?

– Год назад.

– В театре работаешь?

– Нет, только снимаюсь. А ты?

– А я уже семь лет в профессии. Три театра сменил.

– Ого! А что так?

– Да… Один раз пришел на спектакль пьяный и повалил декорацию. И не на себя, что характерно, а на партнеров.

– Ничего себе! Ранило их?

– Нет, но ушибы, царапины – весёленького мало. Меня сразу уволили. Второй раз – по семейным обстоятельствам, переехал в Подмосковье. Жена в декрет ушла, а моей зарплаты не хватало, мы же в Москве жилье снимали.

– Так ты уже отец?

– А что тут удивительного? – усмехнулся веселый блондин. – Я уже два раза отец. Делов-то! Не я ведь рожаю…

– Ну, да… А третий театр какой?

– А это даже не театр. Коллектив такой. Чтецкие программы делаю и «катаю» по обширным просторам родины. Но мне в театре хочется играть.

– Всем в театре хочется играть, – вздохнула я.

Как только включалась камера и звучала команда Бондарчука «Мотор!», Юра Шпагин – так звали «весёлого» – хлопотал лицом по-черному. Хлопотать лицом и сучить ногами – было любимым выражением нашего педагога, сильной, гордой и красивой Софьи Станиславовны Пилявской, народной артистки Советского Союза. Это означало активно изображать мимикой какое-либо душевное волнение, гримасничать, вращать глазными яблоками так, что они едва не выпадали прямо под ноги, которые сучили, то есть, постоянно перемещались и дергались, указывая опять-таки на мощные чувства, испытываемые персонажем. Вкупе все это выглядело неестественно, и на актерском сленге означало элементарный «зажим». Зажатый актер похож на марионетку, и Станиславский, окажись он рядом, ему ни за что не поверил бы.

Короче, хлопотать лицом и сучить ногами – это расписаться в том, что ты слабый артист. Слишком, волнуешься – значит, не совсем уверен в себе. Плохо работал над образом, стало быть. А вот если работал на совесть и буквально сжился со своим героем, то тебе передались его пластика и жесты, ты раскован и убедителен, поскольку знаешь, почему именно так ведет себя изображаемый тобой человек.

Юра дёргался, наверное, потому, что Бондарчук нам никаких указаний не давал. А что такое артист без режиссера? Ананас в собственном соку.

– Артисты массовки, внимание! Сейчас все аплодируем Вертинскому! Сразу, как кончится песня! Дайте фонограмму! – раздалось в мегафон пожелание второго режиссера.

Зазвучала песня «Сегодня полная луна, как бледная царевна». Актер, изображавший певца, стал правильно разевать рот и жестикулировать. Все послушно внимали и заинтересованно смотрели. Фонограмма закончилась. Мы, как зайцы в барабан, заколотили руками в перчатках. Стоп! Снято. Бондарчук остался доволен. После нескольких дублей ладони болели, а от Вертинского подташнивало. К тому же хотелось есть, а к пирожным нам не велено было притрагиваться. Юра Шпагин, похоже, устал, потому что перестал дергаться. И вот тогда, в перерывах между дублями, выяснилось, что он ищет партнершу, чтобы показываться в театры.

– Мы с тобой могли бы сделать показ на двоих. Ты показываешься – я тебе подыгрываю, и наоборот. Давай порепетируем Сарояна «Эй, кто-нибудь!». Я эту пьесу в областном театре два сезона играл и свой текст знаю. Там классный отрывок, можно здорово сделать. Для актрисы очень выигрышный материал! Ты там весь диапазон свой проявишь! – обратился Юра ко мне взволнованно, если не сказать – пылко.

– Да, диапазон мой просится наружу, чего греха таить. Я уже своих однокашников в партнеры брала, но как-то не заладилось.

– Вот посмотришь – мы заладим, – оптимистично заявил Шпагин.

Его предложение стоило того, чтобы несколько часов бить в ладоши, так и не отведав вкусное на вид пирожное.

Текст я выучила быстро. Мы встречались для репетиций почти каждый день. Довольные друг другом, мы с Юрой быстро подружились. За обнаженность природы я прозвала его «Шпагин наголо», согласно воинственному восклицанию мушкетеров «Шпаги наголо!»

С Юрой было легко. Он был искренним, спонтанным, открытым, без двойного дна человеком. Несколько наивным – и от этого провинциальным. А если учесть, что я и сама была такая, тандем у нас сложился. Репетируя, мы орали, срывали голоса, шептали и плакали в конце отрывка настоящими слезами, удивляясь, как хорошо мы друг другу подходим. Настрой был только на победу. Особенно, когда Юра велел мне смешать в литровой банке грецкие орехи, мед и протертый лимон вместе с корочкой, дать настояться в темноте и кушать столовую ложку этой смеси ежедневно.

– Ты не представляешь, как это заряжает! Такой витамин прёт! – кричал мне в лицо Юра с вытаращенными глазами. Ничего не оставалось, как поверить.

Видимо, благодаря витаминам, мы по-пластунски пробрались на показ в театр имени Гоголя. Не скажу, что нам рьяно хотелось работать именно в этом театре – изо всех московских театров он был самый нереспектабельный. Но ведь начинать с чего-то было надо.

Показ был общий. То есть, не только мы со «Шпагиным наголо», а еще несколько пар трепещущих артистов. Но, несмотря на вовремя съеденную смесь, мы там как-то затерялись. Хотя после, когда расходившиеся артисты делились впечатлениями от показа, кто-то сказал, что я комиссии понравилась, но подобная артистка в этом театре уже есть. Типаж! Твой меч – моя голова с плеч…

– Первый блин всегда комом, не переживай! – подбадривал меня Юра. – Главное, что мы не поодиночке. Один в поле не воин – хорошая пословица. Мы еще всем покажем.

– Да не хочу я воевать. Мне бы, знаешь, мирным путем…

– «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…» – пропел Шпагин на всю улицу, по которой мы шли к метро.

– Юр, а ты хотел бы, чтобы твои дети стали артистами?

– Ни за что! Я же им не враг.

– Почему сразу враг? А если талант? Если они гении?

– Вот только если гении. А так мыкаться, как я – не пожелаю никому, тем более – своим деткам. Доказывать постоянно, что ты не осёл и не бездарь. Муторно.

– Я тоже… Не хочу доказывать.

– Может, нам другие профессии надо было выбрать?

– Не знаю… Мне с юности казалось, что это дело – для меня. Я не учитывала, насколько сложно окажется потом, уже с дипломом. Что прописка на пути встанет.

– Вот и я до сих пор думаю, что профессия моя – для меня. А вообще, кто знает, на что я еще способен? Иногда не сплю ночами, до утра сам с собой беседы веду. Может, я просто поддался всеобщему соблазну? Какие-то комплексы юношеские меня в актерство погнали. А теперь поздно менять, переучиваться поздно. Я раньше не понимал, что же всех так привлекает, чего все прутся в театральный? А тут на книжку по психологии наткнулся. Там теория одна прописана: человек, который идет в актерскую профессию, бессознательно настроен на уход от реальности. Сцена – это ведь как другой мир, параллельный. На ней о своих печалях забываешь. Уходишь в роль с головой, и она перестает перемалывать твои думки и проблемы.

– Да, наверное. Когда эта роль есть в наличии. В этом-то – вся сермяга…

– Хорошее выражение. Надо включить его в свой рацион.

Мы вошли в метро – отнюдь не место для продолжения дискуссии на тему выбора жизненного пути и безработицы. Слишком шумно. К тому же у меня сильно разболелась голова.

– В рацион? Ты хотел сказать – лексикон?

– А чем тебе рацион не нравится? – засмеялся Шпагин.

– Ну, да, правильно: лексикон – это набор слов, а тут целая фраза. Значит, ее употребление – уже рацион.

– Ух, ты! Какую теорию гладкую вывела! Может, ты и впрямь не актриса? Может, в тебе умерла какая-нибудь Мария Склодовская-Кюри?

– Умерла так умерла! Анекдот знаешь, про тёщу? Ты его просто обязан знать: у тебя же есть тёща.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи, это же наболевшая тема всех зятьев!

– Да я анекдоты не запоминаю. Только конец помню. Там зятю врачи говорят: «Ваша теща умерла. Но мы можем попробовать ее реанимировать». А зять вскрикивает: «Нет уж, нет уж, на фиг, на фиг, померла так померла!»

– Ой, классный анекдот, мать! Надо записать, а то я их тоже не запоминаю.

– Этот не забудешь, зять.

– Пожалуй, ты права. Ладно, побежал, дети ждут. Тебе на какую ветку?

«Ветками» назывались в обиходе линии метро. А я представила себе живую, зеленую веточку сирени и почувствовала себя птичкой. И, уходя от реальности в своем направлении, помахала Шпагину крылом.

Глава 6. ИНТЕРКОНТИНЕНТАЛЬ

Бурая листва обозначилась в проталинах. Через сквер возле дома стали ходить от метро прохожие, сокращая путь. Вспомнили про насиженные места птицы. Пора стало мыть окна! – апрель. Сосед Сашка даже завязал. Рая перестала визгливо на него покрикивать.

– Ходит, прям, как жаних… – провожала он идущего по коридору Сашку собственническим, плотоядным взглядом. Ей давно было пора замуж.

В Москву прилетела моя подруга Лариса, живущая в Австрии. Мы договорились встретиться в холле гостиницы «Белград». В номер к ней не поднимались: тогда отслеживались связи с заграницей. Подруга вполне легально вышла замуж за иностранца средней руки и сама имела диплом обычной переводчицы, но от греха подальше мы решили отпраздновать нашу встречу в другом месте. Ларисе непременно хотелось экзотики, и мы пошли для начала в «Пельменную».

Кафе в те времена выглядели забегаловками. Столики стоячие – некогда расслабляться, страна строит коммунизм, так что нечего рассиживаться! Мы съели, стоя, по порции серых пельменей с белой сметаной из грубых, фаянсовых тарелок с надписью «Общепит» и пошли гулять по Москве. Отрыжка кислецой органично вошла в экзотическую программу посещения родины подругой.

– Иногда страшно хочется картошечки с селедкой, обычной, «Иваси», – жаловалась она.


«Иваси»! Конечно! Это была бочковая супер-селедка по сравнению с той, разделанной под Европу «Матиас», что все знают сейчас. Жалкое подобие…

– Я тебе пожарю сегодня вечером, хочешь?

– Нет, вечером меня пригласили в «Интерконтиненталь».

Это было название ресторана в недавно открывшемся Центре Международной Торговли на Краснопресненской набережной. Хаммеровский Центр – так его еще называли, видимо, желая выразить пиетет могущественному Хаммеру, – мне еще не доводилось видеть. Манящее к себе издалека, стального цвета сооружение с памятником жилистому Гермесу снаружи и кукарекающим петухом-часами внутри – вот где экзотика! Попасть туда было невозможно. Особые пропуска, милицейский кордон, шлагбаумы с будками. А там, внутри – «церберы», хоть и соотечественники. Поговаривали, что в этот оазис Запада даже вездесущим валютным проституткам не всегда удавалось проскользнуть. А пропуска выдавали сугубо по предъявлению иностранного паспорта.

– У меня там, на австрийской фирме дружок появился. В Дюссельдорфе на выставке познакомились. Уже два года в Москве, влюбился тут в русскую – така-ая ду-ура… Но ведет себя умно, и он, кажется, попался. Наверное, женится. Хотя и мне тоже улыбается своим жемчужным ртом иногда как-то не по-дружески. Знаешь, у него такие зубы красивые! Как на картинке. Хочешь, пойдем вместе? Я поговорю с ним. Если он нас сможет сегодня провести – увидишь. Не влюбись только! – предусмотрительно остерегла меня Лариса.

Она знала, о чем говорила. Иностранцы были тогда в Москве редкостью и заведомо облагораживались – в силу своей недоступности, а не каких бы то ни было достоинств. Но меня Гансы и Вальтеры, равно как и Майклы, совершенно не привлекали. Но Лариса, видя мои мытарства, настойчиво предлагала «прислать» для меня в Москву потенциального жениха. Кое-какие искатели приключений видели у нее дома мою фотографию и рвались в бой за обретение русской девушки в качестве жены. В принципе, это было реально – с технической точки зрения. О чувствах речь не шла. Но я отклоняла любые варианты с постоянством уверенного в своих пристрастиях человека. Представить себе, что покину Москву, а заодно любимого человека и мечту стать настоящей актрисой, мне, при всем моем богатом воображении, не удавалось. Я искренне верила, что мое место здесь.


«Двушку», то есть – монетку достоинством в две копейки, я имела при себе всегда. Телефоны-автоматы обслуживались именно «двушками». Всего за две копейки, если на том конце провода согласны, можно было говорить часами. А еще утверждали, что мы только строим коммунизм! За этот минимальный взнос государству мы и позвонили представителю загнивающего капитализма, австрияку Петеру, втиснувшись вдвоем в тесную телефонную будку, спроектированную явно на одного.

– Петруха! Так мы встречаемся вечером? Яволь! А если я приду с подругой? Не бойся, она ест мало – актриса, за фигурой следит. Шучу-шучу! Хорошо, что ты не против. Мы, правда, уже пельменей налопались. Не огорчайся – растрясём, пока доедем… Bis zum Treffen! До скорого!

Лариса повесила трубку, и мы с ней, как Чичиков и Манилов, только в режиме «реверс», выпростались задом из будки.

– Замётано! – засмеялась Лариса, обнажив передние зубы с пикантной диастемой. – Ты английский немного знаешь? Вспоминай. В этой ситуации он представительней немецкого. Вечером будешь изображать иностранную подданную.


– А я за нее сойду?

– Наденешь мое пальто – сойдёшь. А я пойду в куртке, на продажу тут привезла… Но разок с ней ничего не сделается. Ярлык не буду отрезать – вот и всё.

– А обувь? – я уныло посмотрела вниз, на свои сапоги отечественного производства, которые не говорили, а орали о своем происхождении, разинув отклеивающиеся «рты» подошв. Заметно это было лишь при ближайшем рассмотрении, поэтому Лариса, не приглядываясь, махнула рукой:

– Возьмешь с собой туфли, переобуешься там, да и всё. – Отрезала она мои комплексы.


Иностранкой меня делали только красивые очки с затемненными на двадцать пять процентов линзами, которые отсвечивали бирюзовым цветом. Спасибо папе! Конечно же, большую надежду на перевоплощение в западную леди давал диплом лучшей в стране театральной школы. И все-таки, когда мы приблизились к буржуазному пятачку, было страшно.

Стемнело. Многое вокруг стало менее заметным. Кроме моих сапог странного розоватого цвета, похожего на цвет кожицы молодого поросенка до зажарки. Сапоги совершенно не сочетались с пальто подруги болотного цвета, и мне казалось, что вся Москва показывает на меня пальцем: «Какая безвкусица!»

Стеклянные двери сверкали, словно вход во владения Хозяйки Медной горы. Там уже поджидал нас внушительного вида милиционер. Он поглядывал в нашу сторону, и я отчетливо видела, какое строгое, неподатливое у него выражение лица. Такого не прошибёшь никаким обаянием.

Лариса, шурша красивой курткой, уже минуты две говорила со мной на английском. Мне приходилось кивать и цедить сквозь сжатые от страха зубы «йес».

Петер, даже издали мало похожий на Петруху, маячил за стеклянной дверью. Я сразу увидела его зубы. Что и говорить? – с такими зубами можно быть только австрияком.

Лариса предъявила свой зарубежный документ. Я топталась сзади, перебирая ногами поактивнее, чтобы страшненькие сапоги мельтешили – так их труднее разглядеть.

Петер приоткрыл дверь и, глядя конкретно на меня, что-то запредельно дружелюбно проартикулировал. Я закивала, будто действительно понимаю, и обрадовано воскликнула: «Йес, Петер!» У меня почему-то получился французский прононс. Если милиционер хоть немного знает французский, мне конец. Но редкий советский милиционер «долетал до середины Днепра» – то бишь, до знания иностранного языка. Ему это было так же сложно проделать, как и гоголевской птице…

Служитель порядка лениво попридирался к Ларисе, но она уже два года была насквозь буржуазна, и ему пришлось с этим смириться. А по мою душу Петер заготовил пропуск для одного сопровождающего его австрийскую личность.

Ура! Мы оказались внутри. Как раз в это время прокричал петух в часах открывшегося перед нами, огромного холла с потолком до последнего, двадцатого этажа. Мама моя! Я казалась себе затравленным, провинциальным лилипутом. Стараясь не таращить глаза, семенила за подругой. Перед нами маячило следующее препятствие – гардеробщики с лицами гэбешников, облаченные в какие-то ливреи или мундиры.

Лариса успела кинуть мне на ходу:

– Пока по-русски ни гу-гу! Могут тормознуть…

Моя спина под заграничным пальто покрылась русской испариной. Однако гардероб был пуст. Только мы с Ларисой да уставившиеся на нас монолитные гардеробщики.

На Ларисе были изящные полусапожки, поэтому она перекинула через стойку только курточку. Надламываясь на длинных ногах, подруга отошла к зеркалу поправлять волосы. Забыв, по-моему, про меня.

– Куда?! – закричала я беззвучно, в ужасе столбенея. Надежда на то, что Лариса отвлечет от моих сапог эти две услужливые «статуи», иссякла, едва зародившись.


Стоять на месте столбом было чревато последствиями. Лихорадочно вспоминая какие-нибудь простенькие английские слова, я достала туфли и стала, мыча, показывать на них – где тут можно переобуться? Если бы я сначала сняла пальто, к счастью, удлиненное, то весь камуфляж потерпел бы грубое фиаско при одном беглом взгляде на сапоги. Ведь они выглядели предательски отечественными. А уж эти гардеробщики заграницы тут понавидались, разбираются, небось…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10