Лилия Макеева.

Везучая



скачать книгу бесплатно

– Пока! – как можно легче ответила я. Он провел рукой по моим волосам.

Я наклонила голову и на секунду задержала его руку, приподняв плечо…

Дверь не захлопнулась – тихо, тайком язычок замка попал в паз. И шагов на лестнице тоже не было слышно.

Я пошла в ванную и тщательно, с мылом, смыла всю косметику. Выпрямившись, увидела в зеркале мокрое, беззащитное лицо без малейших признаков сексуальности. Где он ее во мне нашел? Ерунда какая-то. Он просто меня сильно любит.

Вернувшись в комнату, встала на колени в кресле, стоящем вплотную к стене, и прижалась лбом к настенному календарю. Это был плакат с его фотографией. Календарь – прошлогодний, да и он на фото – лощеный, парадный, чужой. И все-таки его взгляд в объектив камеры удавалось принять за устремленный на меня. И, ложась спать, я сказала портрету «спокойной ночи», прежде чем погасила свет…

Сегодня мне кажется, что я и тогда временами осознавала собственную незрелость, наивность и глупость происходящего, вслух говоря себе самой: «Дура». Но осуждению подвергала лишь свое поведение, свою врожденную или почерпнутую в литературных женских образах жертвенность. На него не посягала. Богу – богово.

Глава 4. ДОВЕРИЕ ДУШИ

А рядовым смертным тоже надо было как-то жить. Не паузы заполнять между нашими встречами, а именно жить, насыщая день событиями, желудок едой, а внутренний мир духовной пищей.

В поисках разовой работы, в длинных, гулких коридорах киностудии «Мосфильм» мир хоть и не казался добрее, но иллюзия движения вокруг твоей персоны все-таки периодически возникала. И вот тут просыпался кураж. Он, в свою очередь, провоцировал своеобразную эйфорию, когда преодоление преград не только не пугает, но и подхлёстывает. На личном термометре мгновенно поднимался ртутный столбик самооценки. В такие дни я могла всё.

Мне давно нужно было наведаться в актерский отдел, напомнить о себе. Начальник этого отдела уже знала меня в лицо после нескольких ярких эпизодов – как она меня уверяла, подбадривая. И после одной дефицитной оправы. Людям, вынужденным носить очки, приходилось довольствоваться тем, что предлагали оптики. А в них нечего было выбирать, особенно стильным женщинам, каковой и являлась начальница актерского отдела.

Оправы мне доставал папа. В глухой казахстанской провинции, по «блату». «Блатом» назывались знакомства с влиятельными людьми, близко стоящими к дефицитным товарам или услугам. Я могла по звонку папы, директора станции техобслуживания личных автомобилей, войти в оптику с черного входа и выбрать себе из нового поступления одну или две подходящие оправы. Ничего приличного на витрине, разумеется, не было. А вот внутри, где меня как постоянного клиента уже знали, можно было сразу и линзы вставить. И выйти из подсобного помещения оптики уже в новых, еще тепленьких после обточки стекол очках. Одну из таких оправ я и подарила – как очкарик очкарику – начальнице актерского отдела. Этому предшествовала профессиональная пропаганда. Однажды более опытная актриса, с которой мне довелось сниматься, давала мне в перерывах между съемками советы по преодолению тягот актерского ремесла.

У нее давно сложилось стойкое убеждение, что талант сам по себе ничего не значит.

– Знаешь, сколько таких талантливых и образованных, как ты? Толпы! И все хотят играть главные роли. А главных ролей сколько? На весь фильм – одна. Тут уйму везения нужно. Мне вот до сих пор по-крупному так и не выпала карта. Благо, замуж вышла удачно, муж меня обожает, дети растут, грех жаловаться. Но карьера-то стухла. А у тебя данные хорошие. Я чувствую, толк из тебя будет.

– Да… Педагоги тоже так говорили…

– Педагоги, – усмехнулась актриса. – Педагоги – не боги. Большинство-то из них – не такие уж и знаменитые. Тоже, знаешь, судьбы не у всех сложились. Профессия, что и говорить, трагическая. Сколько талантов так и не раскрылись. Сколько просто банально погибли… Но ты – яркая, заметят. Только помогай себе, не сиди на одном месте, тыркайся. С ассистентами дружи. В актерском отделе подарочек сделай.

– Я это так не люблю!

– Не люблю… – передразнила меня необидно старшая по актерскому цеху. – А сниматься хочешь? Сейчас, знаешь, не подмажешь – не подъедешь. Все – честные и благородные, а от коробки конфет никто не откажется.

– Так если от души, как знак благодарности, допустим, – тогда еще ладно. Но вот заранее, вроде бы авансом, с намеком – мол, помогите…

– Смотрите, какая гордая! Прямо как я была. И что? Медаль тебе за гордость никто не даст. А роль – тем более. Есть, девочка, никем не писаные законы, и никуда ты от них не денешься, как это ни печально… Не ты, так другая сделает подарок – и займет твое место!

То ли сила ее убеждения, то ли слабость моего характера возымели действие, не знаю. Но оправа была оторвана от сердца – без усилий и подарена – без свидетелей. Не скажу, что это потрясло мир, но начальницу тронуло. Она слыла человеком отзывчивым, и через неделю меня вызвали сыграть эпизод со словами и с Донатасом Банионисом в паре. Похвалы режиссера в мой адрес помогли рассосаться гематоме взятки, застрявшей в душе. Получалось, что я заслуживала этой маленькой рольки и без оправы. Банионис улыбался мне ободряюще весь день. А потом мы сфотографировались вдвоем на память. И появилась надежда, что драматизм актерской профессии пройдет стороной…

Мы сидели у моей подруги Нади на кухне и пожинали новый салат с проростками пшеницы. Надюшка, тоже безработная актриса – кареглазая, худенькая брюнетка увлекалась борьбой за здоровый образ жизни. Не так давно она вычитала где-то про чудесные свойства проросших зерен. Рецепт салата мог быть, по сути, любым, но обязательно сугубо овощным и без добавления майонеза. Сегодня подруга решила употребить зерна и наружно: перемолола их в кофемолке и, смешав с ложечкой оливкового масла и сырым яичным желтком, нанесла на лицо.

– Хочешь попробовать? – предложила Надя мне.

– Хочу. Я делала похожую маску с овсянкой.

– Ой, эту не сравнить. Кожа засияет.

Держа головы слегка откинутыми назад, благоговейно не шевелясь, мы пережидали время воздействия маски. Смеяться с такой маской не полагалось, и мы старались говорить о серьезном.

– Представляешь, Банионис говорит с акцентом, оказывается. Литовским. И живет в провинции. А я не знала, что его озвучивают во всех фильмах. Очень приятный в общении дядька.

– Вообще-то можно было предположить, что у него русский неродной. А как ты в этот фильм попала? Тебя по картотеке нашли?

– Ой, не спрашивай… Взятку дала.

– Взятку? Деньгами?!

– Не-ет, это уже слишком, я бы не смогла. Оправу подарила в актерском отделе. Спасибо папе, достал на семипалатинском складе. Еле пересилила себя. Не могу заискивать, воротит просто от этого современного прикладного искусства!

– Так это сейчас везде, никуда не денешься. Или взятку дай, или режиссеру отдайся. Мне уже несколько раз предлагали.

– Отдаться?

– Ну, не взятку же дать. Такое не предлагают – своим умом надо доходить. Один старый козел звал в любовницы и обещал регулярно пристраивать на роли.

– Мне тоже, представляешь? Только не старый и не козел, а известный режиссер. Я пробы у него на главную роль проходила.

– Да все они – козлы.

– Нет, он не совсем мерзкий. Он кучу стихов знает наизусть, читал мне Блока.

– А мне «мой» козел Пушкина читал – и что? Эрудированные уроды.

– Какая аллитерация, Надь! «Эрудированные уроды»… Просто песня!

– Дарю. Сочини стихотворение.

– А что, можно попробовать. Ода уродам – название. Годится? По следам Пабло Неруды. Помнишь его «Оды изначальным вещам»?

– Смутно. Еще чего не хватало – оду им, козлам! Частушками обойдутся. Матерными.

Мы засмеялись, забыв про маски. Они, подсохшие, тут же начали трескаться на щеках, превращая нас в старух с молодым взглядом. Склонившись обе над раковиной в ванной, мы быстренько умылись и посмотрели на свои отражения в зеркале.

– Так что ты ответила старому козлу-эрудиту, Надь?

– Только через мой труп!

– Оригинально. А если он некрофил?

– Ну, знаешь… Об этом я как-то не подумала. Откуда у тебя в такой солнечный день такой черный юмор?

– Это еще не черный…

Уверенные в своем предназначении и в собственных силах, мы не собирались проходить через уготованные обстоятельствами низменные «тернии» к нашим высоким «звездам». А совать коробки конфет тем, от кого зависишь, я по сей день не люблю. Даже врачам.


Каскад куража в то утро не дал мне даже позавтракать. Фиолетовый джемпер, привезённый подругой Ларисой из Австрии, снабжал дополнительным тонусом новенькой вещи. К тому же он выгодно подчеркивал зелень глаз. Джинсы сидели плотно, не обозначая, однако, ничего лишнего. Косметика легла ровно. Волосы завязала в хвост, открыв молодую шею. Чёлку подкрутила, намотав ее на собственный палец и подержав три минуты. Очки в роговой оправе были модно актуальны и не портили лица. Вприпрыжку приехала на «Мосфильм».

На проходной, как всегда, толпились за пропусками. Я набрала по внутреннему телефону, висящему на стене, номер актерского отдела и звонко объявила в трубку, что актриса имярек хотела бы пройти на студию.

Две безликие женщины, стоящие поблизости, внимательно меня оглядели. Правильно, запоминайте! Скоро увидите. Ничего, что звучит задиристо и где-то даже нескромно. Нужно наращивать потенциал здорового тщеславия. Так учила меня Виктория Николаевна, сетуя, что ей самой этого качества в своё время не хватило. Немыслимо для актрисы. Поэтому надо поверить в свою объективную неповторимость. И, задрав подбородок, пройти через пропускной пункт так, словно одну тебя ждет вся киностудия – все пятьсот с лишним комнат производственного корпуса, где живет кино. Только в таком боевом расположении духа и можно было рассекать пространство мосфильмовских коридоров, преодолевая «зажимы» и страхи оказаться недооценённой и ненужной. Но при этом, во взгляде «в свою мечту поверх голов», как пел Владимир Высоцкий, не должно быть ищущего выражения. Ведь у меня всё есть – молодость, энергия, образование, внешность. И талант, как все утверждают. Все – на месте. Кому надо, разглядит.

Коридор был пуст. Я шла мимо бесчисленных дверей с табличками, на которых имена знаменитых режиссеров были написаны обычными печатными буквами алфавита, как любые другие имена ничем не отличившихся сограждан. Я представляла, что одна из дверей вдруг откроется, – и я нос к носу столкнусь, допустим, с Эльдаром Рязановым! Студенткой первого курса театрального училища я случайно стала участницей массовки на съемках «Служебного романа». Стояла в очереди за арбузом неподалеку от актрисы Светланы Немоляевой. Но по каким-то причинам сам Рязанов на съемочной площадке отсутствовал, и мне не посчастливилось его увидеть. Поэтому, если бы он сейчас вдруг вышел из двери кабинета, я бы поздоровалась с ним на правах участницы массовки в его картине. И кто знает, что случилось бы дальше? Ведь я сегодня в такой прекрасной форме… Коридор уже почти закончился. Ни одна из дверей так и не открылась, но кураж не унимался. Он чего-то от меня хотел. Того и гляди, заставит развернуться на месте и проделать весь путь еще раз! Невзирая на то, что я сегодня на каблучищах – для статности, и несчастные ноги меня уже через пол-Москвы пронесли…

В этот момент из-за поворота в конце коридора напористо вторглись в пространство четыре высокие мужские фигуры. Они шли мне навстречу, как македонская фаланга, почти в ногу, распределившись от стены до стены. Эффектное зрелище! Особенно, когда их четверо, а ты одна. Я заранее прикинула, рассечь ли мне их «колонну» по ходу моего движения, или лучше деликатно обойти ее справа, у стеночки.

Кураж, притихший было на секунду, взял курс – строго по центру.

Там шел самый выразительный, высокий мужчина в шикарной волчьей шапке. Не сбавляя темпа, я сделала еще пару целеустремленных шагов, отважно глядя перед собой. Вдруг воздух как-то загустел. Столкнувшись взглядом с тем, что в шапке, я на мгновение оцепенела. Это был… Ошибиться я не могла – его фильмы, в которых он параллельно своей режиссуре еще и снимался, я знала чуть ли не наизусть, по кадрам. Как бы гениально он ни перевоплощался, не узнать эти глаза, усы и пластику было бы с моей стороны просто бездарно. Напрасно он надвинул шапку на глаза, все равно это был он.

Продолжая движение, я думала: «Вот идет мне навстречу Никита Михалков. В первый раз сталкиваюсь с ним, хотя на киностудии бываю частенько. Надо быть воспитанной, не пялиться, не улыбаться обалдело, а – максимум! – уважительно поздороваться и с достоинством пройти мимо его правого, косой сажени плеча, не выдавая священного трепета. А если эта встреча – первая и последняя?»

В это время мы поравнялись, глядя друг другу в глаза. Уже за секунду до этого я смело и размашисто протянула раскрытую ладонь для приветствия:

– Здравствуйте, Никита Сергеевич!

Михалков приостановился и машинально пожал мне руку. Не отпуская ее и вглядываясь в мое лицо, пытался узнать.

– Нет-нет, мы незнакомы, – успокоила я его, улыбнувшись с допустимой долей кокетства. Он все еще держал мою руку.

– Меня зовут… – представилась я. И решила не давать ему терять время на никчёмные церемонии.

– У Вас не найдется для меня пяти минут? – спросила я деловым тоном, пугаясь сама своего напористого оптимизма.

Мужчины, среди которых был гений операторского искусства Павел Лебешев, как-то разом откланялись и почти по-английски, тактично удалились.

– Пять минут? Найдется. Пойдемте.

Я где-то внутри себя вытаращила глаза. Михалков поразил меня. Нe красотой глаз. Нe статью. Нe пышностью и законченной формой усов. Нe редким нежным тембром голоса. И уж, конечно, не роскошной волчьей шапкой, которая была ему весьма к лицу.

Он поразил меня в н и м а н и е м к ч е л о в е к у. Помимо элементарной вежливости, джентльменского такта и колоссального обаяния, Никита Сергеевич выказал максимум искренней заинтересованности и уважения к незнакомой девушке, всучившей ему свою руку, можно сказать, поперек его движения.

Пройдя несколько шагов по коридору, мы вошли в полупустую комнату: стол и два стула. Михалков пропустил меня вперед, и я выбрала стул, стоящий поодаль от стола. А он сел напротив, у стола. Снял шапку, небрежно положил ее на пустой стол, закинул ногу на ногу и посмотрел мне в лицо:

– Слушаю Вас. – Его голос прозвучал собранно и строго.

Пришлось максимально сосредоточиться, помня, что у меня есть всего пять минут. Поскольку к этой акции я не готовилась, это был чистой воды экспромт, мозг работал в чрезвычайном режиме. И он меня не подвел. Членораздельно, четко, без слов-паразитов, а главное, без зажима я выдала:

– Никита Сергеевич, я Вас, наверное, не удивлю, если скажу, что я – актриса, закончила два года назад одну из лучших театральных школ страны. В театре пока не работаю, на выпуске у меня был свободный диплом. Снимаюсь худо-бедно, в основном, пока эпизоды. Я все понимаю: нас много, а Вы – один на всех. И все мечтают у Вас сниматься. Не оригинальна и я – тоже очень хочу попасть к вам хотя бы на эпизод. Но я ни о чем не прошу! Остановила Вас в коридоре, сама того не ожидая. Наверное, потому что чувствую нутром: я – инструмент Вашего оркестра. Поверьте, я человек не наглый…

– Так, человек, фотография с собой есть? – более чем добродушным тоном прервал Михалков меня.

– Есть…

– Сейчас пойдете к моей ассистентке, зовут ее Таисия Борисовна. Скажете, что я прошу ее поставить Вас на учет в мою личную картотеку. Я сейчас кино не снимаю и ничего не могу обещать, но… Будет день – будет пища.

– Спасибо! – постаралась я произнести без придыхания.

Теперь Никита Сергеевич протянул мне руку, и я пожала ее крепко, по-мужски. И несколько теплее, чем в первый раз в коридоре. На прощание, уже вполоборота, Михалков сделал жест рукой. Мне показалось, что махнул он мне по-братски. «Будет день – будет пища…»

Эта фраза стала чуть ли не моим кредо. Я поняла ее не буквально, а философски. И вспоминала одинокими вечерами на своих девяти метрах. И твердила ее, как руководство к действию, когда не было работы и нечего было есть. За одну только эту фразу я была благодарна Михалкову навсегда.

Его ассистент по актерам, Таисия Борисовна, к которой я через три минуты постучала в комнату, оказалась невероятной женщиной. Возраст ее было трудно определить, поскольку для нее самой он значения не имел. В крупных роговых очках, с папиросой «Беломор» в зубах. Голос низкий, практически мужской. Подвижная, невысокого роста, с пучком темных, хорошо пробитых не закрашенной сединой волос и усиками, которых не стеснялась. Во всяком случае, она их «носила» с достоинством. И речь особая – энергичная, никаких сю-сю, му-сю.

Она мне дико понравилась. Настоящая киношница. Профи. Для таких кино – это всё, вся жизнь.

Таисия Борисовна глянула на меня так, словно сразу вычислила всю мою родословную и подноготную.

– Никита сказал? – спросила она без недоверия, просто, глядя из-под очков живыми, умными глазами. – Он на студии?

– Да, я только что с ним говорила, – доложила я со скрытой гордостью.

– А… Значит, зайдет. Давай фотографию.

Я протянула ей ту единственную черно-белую фотографию, которой на данный, неожиданный поворот судьбы располагала.

– Другой нету? – цыкнула, дернув папиросой, Таисия Борисовна. – Ладно, на первое время годится. Потом ты мне уж получше принеси, не поленись. Запиши мой телефон…

Заметив краем глаза, что я записываю под номером телефона «Таисия Борисовна», она неожиданно сказала:

– Тася. Можно звать меня без отчества. Я не очень это люблю. Меня и Никита так зовет. А я его, знаешь, как зову?

Мне казалось, что я вижу сон.

– Маршал. – Тася улыбнулась озорно, как девчонка. Она его обожала…

– Он такой… хороший, – поделилась я внезапно.

Внезапно ли? Тася была фантастическим человеком. Мудрым, чутким. Она невооруженным, опытным глазом увидела, что меня распирает от эмоций после общения с Михалковым. Я могла треснуть по швам, если бы она со мной о нем не заговорила. И Тася меня спасала. Ее слова один в один совпадали с моим внутренним монологом.

– Никита, – продолжала она, – удивительный человек. Потрясающий мужик. Я иногда ему говорю: «Эх, Маршал, была бы я лет на десять моложе, я бы тебя… шлёпнула!»

Я почему-то тут же представила Тасю с пистолетом, которым она целится в Михалкова. И только эта сюрреалистическая картинка помогла мне не упасть со стула от доверительных откровений ассистентки известного режиссера. Она меня своей несуразностью отвлекла.

Тася уже спрашивала меня, какие роли я успела сыграть, да откуда я родом, да как устроилась в Москве; потом даже анекдот в тему рассказала, и мы смеялись, как давно знакомые люди… А я всё представляла, как бы выразительно она шлёпнула Маршала Сергеевича. По попке. Как мальчишку.

В течение непродолжительного времени, благодаря этим двум людям, я испытала восторг, почувствовала благодарность и окрылилась надеждой. Эпизод этот – красивый, мощный, щедрый – снабдил меня эмоциональным зарядом на долгие годы.

Тася, судя по всему, одинокая, запомнила, что в Москве у меня нет ни родных, ни близких. И по-своему стала меня опекать. Когда начались первые, закрытые просмотры нового фильма Михалкова «Родня», она позвонила мне и, от имени Маршала, пригласила в ЦДЛ – Дом литераторов. Не уверена, что Михалков был в курсе, но это не помешало мне чувствовать себя польщенной. Дом литераторов – место для избранных, особенно в те годы социалистического реализма.

Даже сам факт, что «Родня» была снята в совершенно новой для режиссера эстетике, придавал просмотру оттенок из ряда вон выходящего события. К тому же я искренне порадовалась за побритого для роли новобранца Олежку Меньшикова, с которым училась на параллельных курсах в театральном училище имени Щепкина. Совсем недавно, на отдыхе в Туапсе, мы большой компанией плавали в Черном море, жгли вечером костер на берегу, хохотали и бесились по-детски, как только в уходящей юности возможно. Харизма и талант Олежки – именно так называли мы душу нашей компании – уже тогда просто с ног сбивали. И мы валялись от смеха на теплом песке, не догадываясь, кому какие приобретения или потери готовит жизнь…

Добрая Тася отправила меня после просмотра в ту сторону, где накрыли фуршет. Сама бы я ни за что не пошла. Кого-то халява прельщает, а кому-то, ей-богу, неловко, и кусок вполне съедобного в горло не лезет. А если и лезет, то с таким трудом, что надо проталкивать. Неаппетитно.

Идя на запах и гомон, я столкнулась с Никитой Сергеевичем – лоб в лоб. И мне показалось, что раздался треск. Потому что Михалков не только узнал меня, а дружески поцеловал в щеку. Ну, «поцеловал» громко сказано – он приложился ритуально, и если что-то там и было задействовано, то одни усы. Но это были знаменитые, можно сказать, эталонные усы Никиты Михалкова. Что и говорить, богатые усы. Выражаясь парадоксально – редчайшие. Какой после этого фуршет, какое низменное поедание бутербродов? А ведь он еще спросил меня: «Как жизнь?» Да какая там жизнь? – сказка! Передо мной – лучший режиссер страны. Сейчас, правда, очень есть хочется, но я виду никому не подаю, даже себе самой. И так уже примерно месяцев шесть. Но ведь «будет день – будет пища!» И я, поздравив Михалкова с премьерой и поблагодарив за прекрасный фильм, с прямой спиной пошагала в свою одиночную камеру в густонаселённой коммуналке.

Тасеньку я поблагодарила на другой день по телефону.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10