Лилия Макеева.

Везучая



скачать книгу бесплатно

И все-таки по дороге к знаниям мой драгоценный, неповторимый клад был безвозвратно утерян. Правда – при двух смягчающих обстоятельствах: произошло это уже в достаточно половозрелом возрасте и по обоюдной влюбленности, которая переросла в любовь, а затем и в привязанность на всю жизнь. Хотя до свадьбы так и не дошло. А, стало быть, ожидание Принца оставалось насущной темой. И пусть кладом я уже не располагала, любовь по-прежнему представлялась мне возможной. И во что бы то ни стало – чистой, романтичной, на всю оставшуюся жизнь.

Но Народному артисту, каким бы он ни был великолепным, роль Принца не то что не подходила, а как-то не удавалась. Вот и сейчас… Благородный Принц с манерами вряд ли потащил бы в спальню Принцессы аккомпаниатора. Разве что с клавесином вместе за ширму поодаль посадил бы – в качестве дополнительного возбуждающего средства? Да и то, поди, лишь в преклонном возрасте. Сейчас ему тестостерона хватало. Все принцы как принцы – бесполые, неземные… А из него хлещет, как из брандспойта.

Конечно, мне грезились возвышенные, вплоть до заоблачных, чистые до прозрачности, непременно взаимные чувства, которые не имели к соитию никакого отношения. Уже пару лет как изведав плотскую любовь, я всё еще мечтала о прогулках при луне, сплетённых руках, пылких признаниях и скрепленных кровью клятвах. Голова, напичканная этой умозрительной и прекрасной отравой, не давала упругому телу расслабиться и получить удовольствие. Во время близости глаза мои закрывались не от наслаждения – от стеснения. Иногда я была даже противна себе самой. В любой позе, оправданной с точки зрения анатомии и эстетики, смотрела на себя, словно со стороны, и мысленно отворачивалась, кривя губы. Его красивое, дорогое сердцу лицо в эти минуты тоже видеть не хотелось. И даже приятные, судорожные волны, пробирающие мое бесконтрольно отдающееся страсти тело, ни на минуту не замывали мое закомплексованное сознание. Мне хотелось быть безупречно-красивой и целомудренно-живописной. Даже с беспомощно задранными ножками. И обязательно не такой, как все его бывшие пассии. Конечно, я лучше. Вон как он стонет… А смотрит как! Разве можно еще хоть раз повторить подобный взгляд?

– Ты для меня необыкновенно сексуальна… – исповедально повторил мой герой. – Володя, конечно, немного стесняется, но ты же ему поможешь, правда? Только не говори, что у тебя такого еще не было.

– Не было! – почти крикнула я.

– Тише, тише, что ты так нервничаешь? Я тебе верю, верю. Но хочется попробовать… чтобы все вместе. Давай?

Интонации его голоса, заискивающие и в то же время настойчивые, плохо сочетались с лицом киногероя, и это мешало восприятию еще больше. Теоретически я понимала, чего от меня хотят, но туго соображала, как это «искрометное ревю» воплотить в жизнь. Подобного опыта у меня однозначно не было. Только однажды соприкоснулась я с этой животрепещущей у всех времен и народов темой, и то – по касательной. Мне позвонил как-то парень, который состоял в близких отношениях с моей однокурсницей.

Неглуп, небездарен, учился на режиссерском факультете ВГИКа. Мною воспринимался, как чужое достояние. А потому – без претензий. Да и типаж его был не более чем дружбанский. Пару раз, когда он навещал свою девушку в институте, мы все вместе вели философские беседы, беспредметные и необязательные. И никаких лишних намеков – однокурсница была невыносимо красива, и он весь, бледный и худой, принадлежал ей, как палуба теплоходу. Таково было мое мнение.

И вдруг однажды, когда институт мы закончили и пустились в большое плавание по жизни, в коем некоторым «теплоходам» уже сорвало пару-тройку палуб, Ваня – и имя-то у него было неподозрительное! – позвонил мне и предложил по старой традиции пофилософствовать. Поскольку дело было днем, а кухонные посиделки считались в Москве богемным ритуалом, да и спешить было особо некуда, мысль попить вместе чаю не вызвала с моей колокольни ни малейшего диссонанса. Я продиктовала ему адрес, спустилась в булочную за популярным овсяным печеньем и заварила в керамическом чайнике достоверный, почти крупнолистовой индийский чай – вымученных, одноразовых пакетиков тогда в природе, к счастью, не существовало.

Ваня приехал вовремя, как намечал. Открываю дверь – на пороге стоят двое: Ваня и…

– Привет! А это мой друг, тоже Ваня. Ты не против, если он с нами чайку попьет? – Ваня Первый интеллигентно улыбнулся, а Второй дополнил его улыбку своей – непримечательной, но милой. Я попятилась, и тезки, расценив мое замешательство, как приглашение, вытерли дружно ноги и скромно вошли.

Ваня Второй «всю дорогу» молчал, ерзая на табуретке и упирая руки в колени, чтобы было легче держаться прямо. Первый манерничал, подпуская обаяние, как пиротехник дым, выказывал эрудицию, суетился, подливая мне чаю, словно не он у меня, а я находилась у него в гостях. Определенную неловкость чувствовали, похоже, все. Чай выпит. Пора уже и честь знать, разойтись по своим орбитам.

И вдруг первый Ваня сумбурно и, я бы сказала, выспренно предложил мне… любовный экзерсис втроём. Я затихла в шоке. Никогда не думала, что от философии до разврата один шаг. Второй по-прежнему тупо улыбался. Не его была идея – явно. Однако приволокся! Значит, все у них заранее было оговорено на совете где-нибудь в Филях, где Первый обитал. Меня решили, видимо, заранее не беспокоить – не спугивать. Хитрецы.

Я имела полное право обидеть «философов» ханжеским высокомерием, но, не вставая в позу, лишь резко встала со стула – и оказалась выше всего этого. Дружелюбно помолчав, тут же, на кухне, с куском овсяного печенья в пересохшем рту я отказалась от пикантного этюда на заданную тему. Не аргументировала, не указала наглецам на дверь. Просто мягко отклонила предложение. Мои доводы были просты, как полено: Первый, хоть уже и бывший, но любовник моей однокурсницы, а Второго я вообще впервые вижу. И к обоим не испытываю ни малейшего интереса, кроме недоумения. Возмущение как-то, знаете, не прорезалось. Уж больно нелепый среди бела дня вариант. На розыгрыш больше смахивал.

И тогда, инфантильно приняв мою тактичность за лояльность, друзья принялись меня уговаривать. Воодушевленными и страстными голосами. Из косноязычной массы их аргументов членораздельно прозвучал лишь один. Он и запомнился на всю жизнь:

– Неужели тебе не хочется, чтобы тебя поцеловали в оба соска сразу?!

С их точки зрения, отказ от такого неординарного ощущения был архи-глупостью. Наверное, именно там у них обоих находились эрогенные зоны. Хотя общепринятое представление не допускает подобного ареала чувственности у мужчин. А напрасно.

– Не хочется, – твердо ответила я.

Ну, не хотелось тогда, ей-богу! По всем слагаемым – нет и нет. И только двадцать лет спустя, вспомнив грустным, одиноким вечером эту зарисовку юности, я сама себе честно призналась, что сейчас эдакое предложение было бы, по меньшей мере, принято мной к обсуждению. Как, с кем, при каких обстоятельствах – это уже другой вопрос. Если не ханжить, то один раз в жизни был бы женщине за всякие муки ея простителен. Главное, чтобы соски оставались еще на месте, когда вы на это решитесь…

…Так вот какая тайна делала лицо аккомпаниатора Володи напряженным! Оба артиста тоже были друзьями, и случай им подвернулся в отрыве от дома и бдительных жен вполне аппетитный. Это равносильно тому, что рыскать по лесу оголодавшим и вдруг наткнуться на мангал с готовым шашлыком. А рядом, на пенечке – кетчуп и сочный лук колечками! Как отказаться? Командировка для женатого мужчины – не место для испытания силы воли. А тест на беспринципность. Вызов собственной плоти. Короче, поединок с самим собой. И героев тут мало…

Я резко вышла из спальни, не понимая, чем себя защитить. Любимый вышел за мной. Володя все еще держал стакан на уровне груди и делал вид, что он не в курсе происходящего.

Две зрелые, творческие личности стояли передо мной в домашних тапочках, не стараясь быть импозантными. Конечно – кто я такая? У них таких девочек по городам и весям, поди, несметное количество «заряжено». И большинство милашек рвалось без колебаний отдать дань своему восторженному возрасту. Выразить приверженность искусству. Или пострадать за свое литературное воспитание…

– Ты же умная девочка…

Я молча смотрела в пол. Их растоптанные тапочки мозолили мне глаза. Оба обладателя этого банального аксессуара, тотема семейной жизни, устали от концертной обуви. Но даже если бы они сейчас надели ее ради моего соблазнения, это бы мало что изменило. Аккомпаниатор был мне по-прежнему неприятен, а любимый пугал чуждой назойливостью.

И вдруг на мое счастье в дверь номера постучали. Извиняясь за позднее вторжение, не входя, администратор прошептала страдальческим голосом:

– Там какой-то мужчина, Ваш постоянный поклонник, рвется на минутку пожать Вам руку. Я его уже и милицией стращала, а он чуть не плачет: мол, улетаю рано утром, как это так – жить в одной гостинице с таким артистом и не выразить свое уважение! Я, правда, сказала, что Вы уже спать легли и просили не беспокоить, но он говорит, что вычислил Ваши окна, а там свет еще горит… Настырный оказался! Ну, ради Бога, простите, просто измучил меня… Уверяет, что сам играет, только в Народном театре, где-то в Молдавии.

Мужчины переглянулись и издали чуть ли не разом характерный звук недовольства, похожий на покашливание.

– Надо было сказать, что у меня женщина в номере, он бы постеснялся, – раздраженно пробурчал атакованный артист.

Администратор развела руками. В это время с лестницы прозвучало басистое, ликующее:

– Дак я же сказал, что он не уснул еще! Иду на голос! Ну, на минуту буквально! – подходя к номеру, ударил себя в грудь очень крупный, симпатичный дядька с пузатой бутылью в плетеном каркасе. Он был похож на великана Пантагрюэля, вышедшего из-под пера Рабле, но в русской интерпретации.

В препирательствах по поводу вручения дорогому гостю молдавского вина отборного сорта я не участвовала. Мне удалось под шумок выскользнуть из номера и убежать в свой. Закрывшись на ключ, я разревелась от перенапряжения и обиды.

Через некоторое время он постучал в дверь и подергал ручку. Мне страшно хотелось открыть и кинуться к нему, и пожаловаться ему на него самого, поскольку больше некому, и показать заплаканное лицо – пусть испугается, что сделал мне больно… Но я боялась увидеть за его спиной аккомпаниатора со стаканом молдавского вина. И не открыла. Затаилась под дверью, как партизанка, и уговорила себя, что крепко сплю.

– Глупенькая, – позвал его голос негромко и нараспев, – мы бы сделали тебе хорошо… Винца бы попробовала. Ну, ладно, как хочешь. Спокойной ночи…

На следующий день мы улетали в Москву. Судя по лицам моих незадачливых обидчиков, они спали мало, пили много и, может быть, кому-то сделали хорошо. Пузатая пантагрюэлевская бутыль осталась у администратора в качестве раритета.

В течение всего полета соплеменники, постанывая и посапывая, вяло сражались в шахматы.

Я смотрела в иллюминатор. Меня успокаивало небо и вязкое бизе белоснежных, чистых облаков.

Глава 3. БЕЛАЯ ВОРОНА

Хозяйка квартиры, которую я тогда снимала в Новогиреево, темноволосая, интересная, настоявшаяся, как вино, женщина бальзаковского «розлива», попросила у меня однажды ключи на два часа. Разумеется, с квартирой вместе.

Уезжать далеко не было резона, и я сидела в сквере неподалеку с тетрадкой, записывая впечатления. Через пару часов хозяйка вышла из подъезда более раскованной походкой, чем вошла. И с тех пор стала наведываться чаще. После того, как она, нетрезвая, провела в квартире целый день и прожгла на моем паласе дыру, я решила съехать. Через неделю интенсивного поиска нашла комнату в центре Москвы, правда, в коммуналке – девять метров с обстановкой и даже с посудой. И всего трое соседей, один из которых нам не досаждал, жил у жены. По тем временам – Земля обетованная!

Весь переезд уложился в два чемодана и настольную лампу с апельсинового цвета абажуром. Рук не хватало, пришлось делать два захода. Переехав, полежала пол часика, изучая свое новое пристанище. Нормально. Окно, правда, выходит в колодец двора, и взгляду не улететь в просторы горизонта. Зато меблированная. Главное, чтобы тут не оказалось клопов. Хоть я и посещала в детстве кружок «Юный натуралист», а любви к большинству насекомых это во мне не разбудило. Мне само слово «паразиты» произносить было противно, а уж добровольно подставить тело кровопийцам…

Приподняв край сомнительного во всех отношениях матраца в тюремную полоску, я пригляделась. Вроде бы никого нет. В течение часа навела порядок, быстро разложив свой минимализм по местам. Новоселье отпраздновала одна, написав себе в подарок стихотворение «Братья-гномы».


С настольной лампой я шатаюсь по Москве.

Мой переезд порядком затянулся…

Опять на улице – не по своей вине.

Ну, хоть бы кто за окнами проснулся!

Топчусь, как гном, на первом этаже…

Возьму – и постучу вот в эти двери:

Там, может быть, мой пятый сон уже

Скучает в приготовленной постели,

А чай заварен по рецепту моему,

И братья-гномы меду притащили

И затаились – как дары приму?

С расспросами бы не переборщили…

Я в благодарности им много расскажу:

Сидеть на кухне – не бродить под ветром.

Придет послушать и сосед по этажу —

Десятый гном, сочувственник отпетый.

На Комсомольском спит любимый гном.

Мы все к нему потом повалим в гости!

И нам неважно, кто сейчас при нём,

Он был всегда при всём – и до, и после…

Вернёмся и допьем остывший чай,

Нам от настольной лампы света хватит.

И самый преданный из гномов, невзначай

Меня при всех по голове погладит…


А через пару месяцев после переезда мой любимый «гном» с семьей получил новую квартиру в добротном кирпичном доме. В двух шагах от того переулка, где жила теперь я! Мистики не преминули бы сказать: «Это судьба». А я бы добавила: «Злодейка». Ведь более досягаемым мой возлюбленный, а теперь ещё и сосед, не стал. Суета, знаете, заботы. Обстановку обновлять, обживаться. Семью кормить. Репетировать, играть, сниматься в кино. В общем, жить полной жизнью. Такой полной, что я, какая бы складная ни была, плохо туда втискивалась. С треском – на пол часика после спектакля. Для разрядки. Или все-таки по зову сердца? Как понять, насколько ты ему дорога, если он всегда приезжает с пустыми руками?

– Мужчина должен в женщину вкладывать. Чем больше вложит, тем она ему дороже. Тем жальче с нею расставаться, – утверждает цинично одна моя знакомая умница-красавица.

Средства вкладывать, средства, а не то, что вы подумали! Хотя таких, которые вкладывают только то, что вы подумали, больше тех, кто готов вложить средства. Жаль, конечно, потому что «материальные аргументы иногда сильнее мистических ощущений».


Однажды он все-таки сделал мне подарок. Из гастрольной поездки по Америке он привез мне одежку. Майка-не майка, кофточка-не кофточка, что-то сугубо заграничное, белое, с двумя-тремя красными полосами по диагонали. Хлопок хорошего качества. Заниженная пройма, просторная в груди, – короче, приятная вещь. И была мне к лицу. И еще он привез носочки, тоже белые, спортивные – как раз под те кроссовки, которые я отдала его дочке. Думаете, мне жалко? Ни капельки. Только такие конкретные носки не с чем было носить. Но я их надевала, для утепления. И умилялась каждый раз его заботе. Из самой Америки вез мне носочки! Через океан! «И стоило жить, и работать стоило!» И опять встать в стойло. Как та лошадь из стихотворения Маяковского.

В этой его майке-размахайке я чувствовала себя тоже почти народной артисткой. Он как бы надел на меня часть своего звания. Поделился. Вот иду по коридорам «Мосфильма», а меня распирает. Плющит, как сказали бы сейчас подростки. Ну, молодая же – чего взять? А чего взять – знали мужчины. И любимый, в том числе…


В коммуналке я слыла «белой вороной». Соседей, вернее, столкновений с ними на общей кухне избегала, как могла. Сидя в комнате и глядя в экран малюсенького, черно-белого портативного телевизора, я правым, ближним к двери ухом ловила шумы в коридоре и выходила наружу лишь при полном штиле.

Соседка Рая, источник шума номер один, металась, как шаровая молния, из своей комнаты к общей плите, шаркая стертыми шлепанцами и хлопая дверью. Несколько ее заходов – и на кухне оставалась еще теплая пустая сковородка и приторный запах жареного на маргарине. Теперь можно было выползти. И прокрасться по коридору бесшумно, чтобы Рая радостно не выплеснулась навстречу. Тихонечко посетить места, не столь отдаленные. Затем, ловко поставив на газовую плиту чайник, вернуться в комнату, проведя там расчетное время закипания чайника, и опять мышкой туда-обратно.

Стратегия моих перемещений не зависела от того, симпатизировала я Рае или нет. Просто от нее слишком ядрено несло то перегаром, то нездоровой любознательностью:

– О, привет!

– Привет, Рая, – стараясь произнести это вежливо, я все-таки держалась к ней максимально в профиль. Фас ловится легче. Стоит в глаза посмотреть – и зацепит.

– Ну, какие там дела в кино?

– Да я сейчас не снимаюсь…

– А че?

Хотелось сказать: «Не хочу!» Но грубость была не в моем стиле, и я отвечала искренне:

– Не берут. – И улыбалась профилем, делая одновременно шаг в сторону своей комнаты. Раю это не устраивало, и она брала меня за рукав:

– А ты им скажи: Рая возмущена, что ее замечательную соседку не зовут на главные роли! – усиливала Рая звучание и без того зычного голоса. – Мы тут с Сашкой уже прям сидим у телевизора и ждем, когда тебя покажут.

Рая, вообще-то человек добрый, умела косвенно выразить мне свою приязнь. Но не всегда. Я вроде бы кардинально не менялась, но Рая вдруг пересматривала свое ко мне отношение с пол-оборота. Точнее, с пол-литра. Но случалось это лишь по большим праздникам.

Сашка был ее, выражаясь обидно, свежий сожитель. В квартире он появился внезапно и сразу тут остался. После первой совместной попойки их уже было не разлить – ни водой, ни водкой. Сашка этот внешне с Раей в полной мере не сочетался: синеглазый красавец-брюнет, хоть уже и обрюзг, и отупел от возлияний, да и в глаза будто молока накапали. Про таких говорят: «Его бы помыть, побрить, отполировать – жених просто!»

А Раечку портили усики, животик, неухоженная кожа и роговые бухгалтерские окуляры с толстыми линзами. Любили ли они друг друга, какое кому дело. Но общая их привязанность к бутылке постепенно создала видимость настоящей семейной жизни: крики, выяснение отношений, битье посуды и даже таскание упирающейся Раи за короткую химическую завивку.

Смотреть на это было и жалко, и противно. Поэтому я запиралась в своей комнатке и не выходила до их полного изнеможения. Когда из Раиной комнаты, наконец, раздавался храп дуэтом, я вздыхала свободно, чувствуя себя в безопасности. В такие моменты я даже рисковала провести на кухне достаточно времени для приготовления себе незатейливой еды.


На кухне тишина. Никакого звукового оформления типа радио или переносного магнитофона у меня не было, поэтому храп соседей можно было смело причислить к жанру «классики». Слушала рулады, помешивая овсяную кашку, и старалась сильно не втягивать носом воздух: смрад перегара рвался наружу из большой замочной скважины. Хорошо, что моя комната расположена по коридору за углом, рядом с входной дверью – оттуда тянуло: кому сквозняком, а кому и свежим воздухом. Удобно было и то, что входная дверь шла встык с моей, то есть – один шаг входящего – и он на моей территории. Для известного человека с узнаваемой внешностью – оптимально. Даже представить было страшно, что популярный артист идет по коридору в надвинутой на глаза кепке мимо сразу оглупевших лицами соседей! Один бы раз так прошел – и перестал бы приходить. Так что и расположение комнаты работало на меня.

Отчасти поэтому я смотрела на загулы за углом сквозь пальцы и не делала никаких замечаний не знающей покоя паре. Даже когда во время бурных разборок от разъяренного Сашки в визгливую Раю полетел недоеденный арбуз и, поменяв траекторию, устремился в мою сторону, я не рассердилась, а лишь уклонилась от мокрого шлепка об стену, поймав на лету отколовшийся кусок.

– Уйди к себе от греха! – заорал Сашка, пожалев меня вместо извинения. Недолго думая, я его простила, положила, присев, спасённый кусок арбуза на пол и без тени осуждения удалилась.

Я знала, что утром они будут оба виновато вскидывать на меня заплывшие глаза. Сашка предложит вынести мой мусор, а Рая преподнесет на тарелочке со стершейся золотистой каемочкой две аккуратные котлетки. И я, вечно полуголодная, их с благодарностью съем. И даже не подумаю ругать себя за прием своего рода взятки. Потому что стыдились Сашка и Рая от чистого сердца.

Особенно стыдливым был Сашка. Трезвый, или в подпитии, он галантно прижимался к стене, если мы, как в фарватере, сталкивались в коридоре. Моему кораблю, считал, видимо, сосед, необходимо свободное плавание. И не ошибался.

Когда Раи не было дома, Сашка затихал. Вел себя, как воспитанный квартирант, которого запросто могут вытурить за недостойное поведение. Видимо, Рая в таком «черном теле» его и держала. Особенно после метания в нее арбузом.

Иногда Сашка настолько затихал и скромничал, что даже не завтракал. До середины дня не выползал на кухню. И мне казалось, что я в квартире одна. Ощущение того самого свободного плавания, когда в ванную можно пройти в трусиках и не запираться в туалете. Но коммуналка непредсказуема во всех смыслах. Например, вычислить время прихода соседей, непонятно где работающих и работающих ли вообще, не представлялось возможным. Поэтому щелчок замка – расстрел свободы – укладывал меня плашмя на софу в моей девятиметровой комнате.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10