Лилия Макеева.

Везучая



скачать книгу бесплатно

Вне Москвы он был другим. Свободным. Легким. Помолодевшим. Постоянно меня смешил и с удовольствием смеялся. Мы стали невзначай безмятежными буддистами: только здесь и сейчас. Что было, что будет – оставили гадалкам. Наши сердца успокоились настоящим. В далеком Черкесске, в краю нераскрытых преступлений. Где и мы оба были безнаказанны. Его непререкаемая слава не давала шансов даже администратору гостиницы проявить излишнее рвение на рабочем месте, унизив нас вопросом, почему молодая ассистентка находится подозрительно долго в номере уважаемого артиста и выходит оттуда под утро. Каким боком она ему там ассистирует? А ведь в те годы без штампа в паспорте о наличии брака у двух проживающих в гостинице не было ничего общего для попадания в одну койку. Даже любовь не давала им права объединиться до такой аморальной, с точки зрения общества, степени. Хотя само общество, разъятое на элементы, попадало, в зависимости от обстоятельств, куда попало. Вот «попало на любовь» по канону Верки Сердючки – и оказалось в чужой койке. И сразу стало элементарно аморальным. Даже если искренне и взахлёб твердило в темноте о своих высоких чувствах.

– Моя радость… Как вкусно ты пахнешь! Особенно под левой подмышкой…

– А потому что там стук сердца слышнее. Вот, послушай…

Его руки были торопливы, словно знали, что всё это им – ненадолго, не навсегда. И обоюдные ласки становились неровно-нервными: мы воровали друг друга у обстоятельств, выхватывая любимые тела частями, крохами, каплями… Когда он сжимал мое плечо дробно, три раза подряд, казалось, что он пробует массировать приятное на ощупь, молодое тело. На самом деле, думаю, он пытался впечатать в память ладоней его пропорции и невидимый рисунок кожи.

– Ты шёлковая!

– А ты… шерстяной!

Обе ткани, как известно, относятся к разряду деликатных. Инструкция по их обработке тонко вшита в боковой шов чуть ниже талии. Вот каким боком я ему ассистировала – шелковым! Но администратор меня ни о чем не спрашивала – только провожала не слишком светлым, завистливым взглядом: ее возраст и экстерьер еще позволяли мечтать оказаться на моем месте и хотя бы дерматиновым краешком ему поассистировать…

Но вечером того же, вполне благополучного дня я сама себе не позавидовала.

На период творческих встреч в городах и весях актеру, помимо роликов из его фильмов, полагалось иметь так называемую группу поддержки: скучно одному подряд два часа на сцене и сиротливо, даже если удается наладить с залом контакт. Приходилось ведь без спецэффектов удерживать на себе внимание, чтобы народ оскорбительно не разошелся по домам. А раскрывать все тайны актерской кухни в один вечер тоже чревато. Пока довезут артиста до следующего Дворца культуры, «тряпочный телефон» доставит туда все пикантные подробности его рассказов. Поэтому актерские байки экономно дозировались, но зато демонстрировались запасные навыки. Например, искусство декламации. Или актер, сносно владевший гитарой, пел мягким, драматическим тенором песни из кинофильмов.

Или, как Григорий Мартынюк, запомнившийся народу в образе майора Знаменского из телефильма «Следствие ведут знатоки», сочинял блистательные, как лирические, так и саркастические стихи и читал их изредка на творческих встречах, но весьма избирательно, дабы не запятнать своим лихим слогом образ корректного Знаменского.

Я грубости в стихах не выношу! Мне не по сердцу стих колючий, жёсткий.

И обо всём я с нежностью пишу. Я где-то больше Блок, чем Маяковский.

Какая здоровая ирония по отношению к самому себе! Но не всякий артист так подставится под чужой интеллект. Поэтому предпочитались отстраненные от личности артиста музыкально-чтецкие программы, в которых стихи или проза великих авторов подкреплялись или, лучше сказать, обрамлялись фортепианным сопровождением.

Аккомпаниатор Володя и был у любимого той самой группой поддержки, сопровождая его в поездках. Он задумчиво перебирал клавиши, держась вместе с музыкой деликатно в сторонке, и сочетал крещендо с диминуэндо в соответствии с драматургией читаемого артистом отрывка. И внешность его была тоже, словно в сторонке – никакая. Костюм серый, лицо и вовсе бурое, некрасивое. Почти все антропологические приметы аккомпаниатора оставляли желать лучшего. Одни только пальцы рук – пальцы пианиста, да интеллигентная манера держаться примиряли меня с его наличием в орбите любимого. А может, они даже дружили? Иначе как объяснить, что мы ужинали в ресторане втроем, и мужчины время от времени обменивались не только впечатлениями от вкусовых ощущений, но и многозначительными взглядами, выразительно сводя две пары глаз на моем восторженном, но сохраняющем достоинство лице? Что между ними могло быть общего? Не монтировались они – как мужские типы – в сознании той наивной девочки. Это сейчас я знаю, что мужчины объединяются не по типажам, а по пристрастиям. Охотник – к охотнику. Делец – к дельцу. Развратник – к развратнику. Они могут и не декларировать друг другу свои позиции, но угадывают по повадкам себе подобных. Позже выясняется, кто в чём лучше разбирается: в калибрах стволов или диаметрах свёрл, а поначалу – один только звериный нюх на соплеменника.


Аккомпаниатор и во время совместного ужина не брал резких аккордов. То есть, перебирал столовыми приборами деликатно, как и клавишами. Жевал тихо, смеялся и вовсе беззвучно. Глазами меня не буравил, тем для поддержания беседы не выискивал. Промокал рот салфеткой, будто ею прикрывался. Словом, вел себя, как загадочная салонная дама. И, согласно этому нелицеприятному сравнению, вызывал чувство настороженного интереса. Нет, в его манере держаться не было патологической скромности, зажима или неуверенности в себе. И намеков на позицию «третьего лишнего» в его поведении не проступало. Он был неофициально и радушно приглашен к ужину его партнером-артистом, который непринужденно вкушал снедь и хохмил к месту. Может, утончённой природе аккомпаниатора было неловко между нами, как могло стать неловко любому свидетелю наглого адюльтера? Не-ет… В нём самом сидела какая-то темная тайна. И он боялся ее «встрепенуть», невзначай брякнув ножом о тарелку. Или столкнувшись со мной взглядом.

– Посмотри, какая она красивая… Какие глаза! Сними очки, пожалуйста… Мы полюбуемся с Володей.

Не жеманничая, я покорно освободила переносицу. Любимый отодвинул тарелку, скрестил руки и положил их на край стола, воодушевленно призывая аккомпаниатора к эстетическому удовольствию, но тот тихохонько пилил ножом эскалоп, не отлынивая от него взглядом.

– Какие глаза! – не унимался любимый. – Это не глаза. Это очи…

Тут мы с Володей стали «пилить» мясо на пару. Тем самым оказались невзначай объединены смущением и нашим возбужденно жующим ведущим. Да, похоже, эта «партия» входила в его планы.

Тогда я этого не поняла. Млела от шаблонных комплиментов. Думала, он мной гордится. Не скрывает перед посторонним человеком свои ко мне редкие чувства. Вот протягивает через стол руку и гладит меня по щеке – тонким, проникающим, как ранение, жестом. Смотрит при этом не в зрачки – в осоловевшее девчачье нутро. И ничего плохого в нём не сделает. Просто погладит. Почему же там навсегда останется рубец…?

– Вот, Володя, какие бывают женщины! Это похлеще, чем коня на скаку или в горящую избу. Полететь вслед за мной, не зная адреса, маршрута… в Карачаево-Черкессию!

Грубая лесть. Не согласна. Лучше лететь в неизвестность, чем под копыта коню. И гораздо лучше войти сюрпризом в гостиничный номер к любимому, лежащему там, допустим, с другой, чем в горящую избу. Хотя о вкусах не спорят. Всё зависит от того, каков градус мазохистского компонента у вашей психики. Либо с волдырями на теле, либо с синяками в душе – «каждый выбирает для себя», как писал поэт Юрий Левитанский.

Вот! Для себя! Человек по природе своей эгоистичен. И проживает свою единственную жизнь. И если совершает свой выбор, то, значит, именно это выбранное ему и нужно. Даже когда идет на жертву. Или делает добро. По-другому, стало быть, не может – вот именно так создан, так воспитан. Ему будет плохо, если он не сделает добро. Ему! Плохо!! Поэтому он берёт – и делает себе хорошо. И поступок добрый – налицо, и себе, любимому, потрафил. Формула этого эгоистичного распорядка общеизвестна: чем больше отдашь, тем больше тебе вернется. Видите, как? Подразумеваемые дивиденды, все эти «три» пишем, «два» в уме прямо указывают на подспудную, личную корысть – в каждом, отдельно взятом, добрейшем порыве. Тип вашей личности эти самые порывы и окрашивает и дозирует. Та, что решительно вламывается в горящую избу – скорее, амбициозна. А та, которая с замиранием сердца тратит последние деньги, чтобы увидеть любимого – скорее чувственна. Обе хороши: всё для себя, для своего собственного удовольствия. Даже когда жена надевает красивое эротическое белье для мужа, она бессознательно практикует этот пикантный ритуал именно ради своей зоологической похоти: муж возбудится, как следует, и предоставит ей в результате качественный секс. И не одна я так думаю, что интересно. Сократ вон задолго до меня возводил личный эгоизм в ранг добродетели…

К нашему столику подошла официантка с накрахмаленной «диадемкой» в безжалостно начёсанных волосах. Подобострастно глядя на почётного гостя, предложила еще что-нибудь отведать.

Вот и она тоже – для себя. Не столько забота о клиенте ресторана и безукоризненное исполнение своих служебных обязанностей, а сколько вполне оправданное эгоистичное желание освятить свое тусклое провинциальное существование лучами славы столичного любимца публики. Может, к ним еще лет эдак пять никто из далеких звезд в меню не заглянет? А ей будет теплее, словно она его не просто с радостью обслуживала, а с руки кормила. И кому от этого хуже? Всем хорошо. Получается, что быть эгоистом выгодно. Оправданно. Мы нужны нашим близким удовлетворенными, радостными. Так что смело ублажайте себя – и другие к вам потянутся. Только, чур, никому не в ущерб! Эгоистничайте на здоровье, но так, чтобы никто от ваших действий не страдал. А то потом сошлетесь на меня, а я совсем не проповедница чужих страданий. Лучше уж свои…


После ужина мы вернулись в гостиницу и разошлись по номерам.

– Зайди ко мне через пол часика, – обыденно сказал он, скользнув рукой по моему предплечью и сжав мне локоть в довершение жеста.

Идя по коридору в номер, я трогала свой локоть в том месте, где он его сжал. Будь я официанткой, я бы даже чай после него допила. Или хлебушек доела.

Потом сидела в номере, не ставшим за это время уютным, и тупо разглядывала коврик, считая минуты. Мне нечего было в этой комнатенке делать, ведь я приехала к нему. Ах, да! – не в ущерб другому… Потерплю. Зато потом всё будет волшебно и так, как не могло быть в Москве, где ему вечно некогда. Здесь ему некуда спешить. Сейчас я узнаю его другим, новым, и окажется, что ни с кем ему не было настолько хорошо, как со мной, и я для него действительно несравненная. Просто он не мог встретить меня раньше, и в этом не виноват. И в минуты блаженства он немножечко страдает – ему больно, что я не иду рядом с ним по жизни чаще, чем два раза в месяц… Да еще, вдобавок, не иду, а лежу. Вот где неразбериха. Хотя ложиться стараюсь красиво… Но какими бы непревзойденно-оригинальными ни были мои телодвижения, они не продвигают меня вперед по жизни. Скорее, тормозят… Стоп! – это я лишь сейчас понимаю. Тогда я еле вытерпела полчаса, почистила зубки, подкрасила губки и постучала к нему в номер.

– Прошу! – он открыл мне дверь широко и несколько опереточно.

Сделав два шага, я ошарашено замерла: у стола с напитками, как у рояля, сидел аккомпаниатор. Он перебирал в руках, подобно жонглеру, три граненых стакана и бутылку спиртного, аккуратно разливая всем поровну.

– Мне чуть-чуть!

Таким блиц-реагированием я не показала виду, что разочарована пребыванием в номере чужого человека, бурая кожа которого создавала впечатление безотчетной смури в помещении. И серый цвет костюма его, и пластика лишь выгодно подчеркивали эту смурь.

– Почему же чуть-чуть? Нам не жалко, – сказал Володя напряженно.


Какой гостеприимный! Неужели он не догадывается, что людям хочется побыть вдвоем? И почему любимый до сих пор не удосужился ему намекнуть, что пора и честь знать?

– Ты так понравилась Володе, что я начинаю чувствовать себя лишним! – по-женски кокетливо пошутил любимый.

Аккомпаниатор натужно улыбнулся.

Мне не льстило, что я пришлась по вкусу «бурому» Володе. Он вообще показался мне непригодным для какой бы то ни было любовной истории. И при чем тут я, если с моим предназначением все точки над «и» уже расставлены? Хотя бы в радиусе гостиничного номера, где это самое «и» сидело в плюшевом кресле, излучая оттуда, как радиатор тепло, нещадную свою харизму!

Хотелось сесть у его ног, притулив голову к его коленям, и замереть, как на картинке сусального художника позапрошлого века. Или полноправно усесться к нему на колени, как Саския к Рембрандту… Но я себя сдерживала. Вот уйдет восвояси несчастный Володя – и настанет мой выстраданный час. На этот раз всё будет по моей личной задумке, по эскизам, которые накидало мне воображение. В его безразмерных «мастерских» накоплено столько набросков и законченных по замыслу картин, что их никогда не рассортировать по реестрам. Не организовать выставку. Не распродать в музеи или частные коллекции. Всё остается при мне. А жизнь на каждую мою картинку упрямо, мастерски рисует свою – иногда карикатуру, иногда эпохальное полотно. Индивидуальное восприятие все-таки ограниченно. Когда я представляю, как сюжет будет развиваться, я вижу лишь себя и своего любимого. Зная наверняка, как поведу себя в данном кадре я, неосознанно навязываю и мужчине милые моему сердцу стереотипы поведения. А жизнь видит целиком: и его, и Володю, да и мне отводит не главную, а лишь одну из ролей – и композиция получается не столь однобокой. Но совершенно не такой, как хотелось мне! Даже если в развитии воображаемого сюжета попаданий – масса, всё равно мы частенько раздосадованы общей картиной.

Любимый балагурил. Володя мямлил. А я ждала. Никаких разговоров особых между нами не было – ни светских, ни пошлых. Двум разным поколениям на общих фразах далеко не уехать.

– А ты раньше была на Домбае?

– Нет. И в этот раз вот не доехала.

– Придётся приехать еще.

– Может быть…

– Природа здесь изумительная. Виды роскошные. Можно до Пятигорска доехать, до горы Машук, где Лермонтов стрелялся.

– Нет, не хочу видеть места убийства – ни Черную речку, где стрелялся Пушкин, ни Машук. Только названия красивые, как нарочно…

– Да, названия романтические…

Надо сделать вид, что я ухожу к себе спать. Тогда Володя поймет. Уловит полутон – музыкант все-таки.

– Ладно, я пойду… – сказала я и решительно двинулась к двери.

Вопреки моим ожиданиям, Володя даже не пошевелился. Зато любимый метнулся за мной. Он прикрыл дверь номера, придерживая другой рукой меня, как будто я могла вырваться:

– Ты пошла пописать? Стесняешься Володи, да?

– Кого? Да нет…

– Скажи… А он тебе понравился?

Я молча смотрела в знаменитое лицо, словно видела его впервые.

– Ну… Как мужчина… понравился?

А…! Понятно. Ему хочется, чтобы я призналась, что лучше него нет никого. И что он до того мне родной, что при нем я не стесняюсь писать.

– Ни капельки, – честно потрафила я его амбициям.

– Он же симпатичный! В смысле, интеллигентный, – теребил меня мужчина, рядом с которым ни о чем постороннем думать было невозможно. Тем более, о других мужчинах.

– Да не нравится мне твой Володя совершенно! Чего он спать не идет, если такой интеллигентный? – мой голос стал выше на терцию.

– Тише-тише! Неудобно… Ладно, ты надолго к себе?

– М-м…

– Ну, возвращайся быстрее.

Войдя в свой номер, я посмотрелась в зеркало: глаза растерянные, но тушь не размазалась. Даром что заграничная. Даром-не даром, а очередь за ней в польском магазине «Ванда» на Полянке отстояла приличную. Вернее, неприличную… Часа на три.

Так. Ушел уже, наверное. Все-таки почти полночь.

Дверь в заветный номер была чуть приоткрыта, чтобы, как сообщница, впустить меня, нелегальную, без стука и шороха. Какой он молодец! Не писать я стеснялась при посторонних, хотя и это тоже, а встать под дверью Народного Артиста, дожидаясь, когда он ее откроет. После двадцати трех часов посторонним возбранялось находиться в номерах официально проживающих в гостинице. Днем изображать ассистентку, оттачивая актерское мастерство, даже некоторое удовольствие доставляло. А тут в полночь, в коридоре – ни куража, ни адреналина. Как голый, намыленный инженер из «Двенадцати стульев», случайно захлопнувший входную дверь и бессмысленно дергающий ее ручку. Просто позор и отчаяние.

Благодарная ему за тактично оставленную открытой дверь, я проскользнула в номер. Если бы мне предложили с трех раз угадать, что за картина предстанет перед моими глазами, я бы, выражаясь тогдашним молодежным сленгом, «опарафинилась», то есть – не подтвердила наличие у меня смекалки и воображения. Опозорилась бы, проще говоря. Запусти он меня по тому коридору сейчас, я бы такой уровень «ай-кью» показала! Не токмо что в номер не заглянула бы, а прямиком к пожарной лестнице – и, срывая кожу с ребер, вниз и прочь!


Увидеть в номере аккомпаниатора опять я никак не ожидала. Более того, он неприятно видоизменился: пиджак снят, рубашка полу расстегнута, лицо еще одутловатее, чем прежде. А поза, которую он позволил себе принять в кресле не своего номера, свидетельствовала о его полном и органичном слиянии с антуражем. Нет, Володя не был тривиально пьян. Он как будто задание на расслабление выполнял: моя правая нога свободна, расслаблена… мышцы не напряжены… моя левая нога абсолютно расслаблена… И так далее, по всем конечностям, включая откинутую голову. Увидев меня, он улыбнулся смущенной улыбкой застигнутого за очень личным занятием человека. Потом он встал, как учтивый белый офицер при виде дамы, склонил аккуратно стриженую голову, и я бы вот-вот услышала стук сведенных каблуков, если бы не увидела на его ногах… домашние тапочки! Клетчатые, уютные. Значит, все-таки уходил к себе. Зачем вернулся? Откуда в музыканте столько бестактности? Да как он только Фредерика Шопена исполняет?

Из второй комнаты номера-люкса вышел переодетый в спортивный костюм любимый. Вот он выглядел вполне легально. Хотя тоже шуршал тапочками. Только не клетчатыми, а в крапинку…

Подмигнув Володе, он собственнически, но не грубо втянул меня в спальню и закрыл за нами дверь. Пришлось упираться – обеими руками в торс.

– Володя же здесь… Не надо. Пусть он сначала уйдет. Ну, подожди, я правда не могу так… Как будто он подглядывает!

– Ну и что? Он же об этом мечтает! Влюбился в тебя. Пару пассажей сегодня из рук вон плохо сыграл. Сбивался с такта.

И, не дав мне опомниться, продолжил:

– Он – мой хороший друг. Приличный человек, я давно его знаю. Давай я его позову, пусть он будет с нами…

В этот момент я предпочла бы оглохнуть на некоторое время. И с полным правом ни на что не реагировать.

Я даже упираться перестала. Улыбалась глупо, перебегая взглядом с его правого глаза на левый, словно не в одном, так в другом могла увидеть подтверждение, что он шутит. Но нет, взгляд его выражал безжалостное лукавство.

– Ты же большая девочка…

Хорошо, что за ужином угодливая официантка подливала мне вина. Спиртное я не уважала именно за тот эффект, который позволял мне сейчас противостоять происходящему: в раскисших мозгах моих прочно застревали импульсы, поступавшие из малоприятной окружающей действительности. Туда, как в вату, падали его слова:

– Давай его позовем. Ты для меня такая сексуальная… Мне хочется именно с тобой…

Я и не знала, что я сексуальная. Я ничем таким в себе не кичилась, а большой груди и вовсе стеснялась, сутулясь и чуть сдвигая плечи, чтобы не выпирала. А то просто девушка легкого поведения с тяжелой амуницией.

Наедине с народным артистом я чудовищно комплексовала, представляя, насколько интереснее ведут себя с ним в постели его теоретические, но многоопытные любовницы. Я, в отличие от них, еще оставалась зажатой. И зажимала меня… любовь. Вернее, представления о ней. Образчики книг, эталоны времени, примеры бабушек, наставления матерей – всем этим девичье достояние – целомудрие было возведено в категорию главной женской добродетели. Потеря девственности считалась самой невосполнимой утратой. Но трагедия заключалась не в этом, прискорбном, с точки зрения морали, факте, избежать которого все-таки мало кому удавалось. Девушек к определенному возрасту разрывало пополам. Мораль сжимала хрупкие ножки, а непреклонный инстинкт их раздвигал. И самым безболезненным было, если это ответственное мероприятие девушка добровольно вверяла достойному смельчаку, не горюя об этом после. Гораздо хуже приходилось тем, у кого эту самую хрустальную девственность, бесценный клад, отнимал силой какой-нибудь подвыпивший нахал. Об экстремальных, подсудных случаях речь не идет…

Что касается меня, то, несмотря на все титанические усилия, эталона из моего случая не получилось: не донесла я до свадьбы пресловутый клад. Хотя усердно старалась следовать канонам: не потакала влюбленным в меня юношам, не злоупотребляла косметикой в целях привлечения к себе особей противоположного пола, взгляд из-под очков отпускала строгий, порой неприступный. И никаких вечеринок, пьяных компаний, танцев или поисков приключений на одно круглое место. Как и положено было литературной героине, я ежедневно, рискуя сделать его плоским, давила этим местом жесткий стул Театральной библиотеки. Наверстывала недоданное в общеобразовательной школе, повышала эрудицию, выписывая и заучивая иностранные слова, вчитываясь в бежевые, пахнущие пылью листочки старых изданий зарубежных пьес – короче, занималась самообразованием. А танцульки казались мне пережитком прошлого и умиляли разве что их гениальным воплощением на экране в фильме большого режиссера Глеба Панфилова «Начало», где всю правду о танцплощадке рассказывают натянутые жилы шеи и жадный взгляд блистательной Инны Чуриковой. Вот так выглядит девушка, когда ждет Принца – страшно и убедительно. Но подваливает к ней какой-нибудь женатый Леонид Куравлев в мешковатом костюме, с кривой ухмылочкой. Или того хуже – проходимец из «Ночей Кабирии» Федерико Феллини. Этого всего мне не хотелось категорически. Поэтому – в библиотеку, каждый день!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное