Лилия Макеева.

Везучая



скачать книгу бесплатно

Однако очень неуютно внезапно оказаться на Кавказе в облегающих джинсах, короткой бежевой курточке с отложным, освежающим лицо вязаным воротником молочного цвета и в такого же цвета беретике, кокетливо сдвинутом набок! Ведь всё это для него заготовленное великолепие попало в автобус с мрачными, небритыми мужиками. Все, как один, тяжелыми взглядами следили за каждым моим движением – нагло, по-хозяйски, ведь они явно местные, а я – залётная птица в столичном оперении. Дискомфортно, а куда деваться? Не лететь же обратно.

Особенно настырно за мной наблюдали двое: высокий, с русыми, кучерявыми волосами и низкорослый – с каштановыми. Тот, что светлее, большего доверия не внушал, оба они были в моих глазах – темные личности. Поэтому я деловито вертела головой по сторонам, разглядывая пейзажи. Пусть видят, что чувствую себя хотя бы на нейтральной территории автобуса в безопасности, и голыми руками меня не возьмешь.

До городка, в который отправился мой любимый, добрались к вечеру. Из телефона-автомата я набрала местную справочную службу «09» и осведомилась, какая в этом захолустье (это определение я гуманно удержала при себе) самая лучшая гостиница. Позвонив тут же в гостиницу с одноименным названием «Черкесск», поинтересовалась, не останавливался ли у них некий знаменитый человек?


– Да, останавливался! – с гордым придыханием, как на духу, доложила администратор.

– Спасибо, – авторитетным голосом поблагодарила я, почувствовав себя прямо-таки мисс Марпл. Хотя все дело тут было только в логике. Куда еще могут поселить уважаемого гостя?

Узнать адрес гостиницы от администратора, польщенной приездом столичного таланта в их дыру, труда не составило. Через полчаса я уже стояла перед ней и залихватски буровила, что я-де его ассистентка, по некоторым причинам отставшая от его «команды», но вот теперь я тут и желаю поселиться в номере рядом с ним. Да-да, именно рядом. И это оказалось возможным! Я почувствовала себя если не сыном лейтенанта Шмидта, то дочкой Остапа Бендера – так лихо мне удавался выверенный по всем нюансам имидж отставшей от группы знаменитого артиста ассистентки. Главное – верить в это самой. А провинциальные администраторы, да еще чувствительные женщины, тянущиеся к искусству, – такие доверчивые… Примерно так и папа Бендер говорил.

– Только, знаете, его сейчас нету. Их увезли на экскурсию, на Домбай.

Домбай так Домбай. Будем брать и эту высоту. Зря, что ли, моей любимой книжкой в детстве была «Четвертая высота» про Гулю Королеву? Время мое, слава Богу, хоть и не военное, но на подвиги тянет порой ух как непреодолимо!

Дальше всё шло, как по нотам. Узнав, что он на Домбае будет весь следующий день – оно и славно для его подзадетых московским смогом легких, я решила переночевать в предоставленном мне скромном, стандартном номере и утром, с бутылкой кефира, выдвинуться к вершине Домбая. На ночь я поставила ее в холодильник. Она была одна в пустом холодильнике, а я – одна в номере.

Спать легла, не ужиная.

Постояла, посмотрела на холодную, зеленоватого цвета половинку курицы в буфете гостиницы и решила не омрачать ею свой праздник.

Предстоящая ночь казалась мне своего рода «ночью перед Рождеством». Завтра я его обниму.

Снов не видела. «На новом месте приснись, жених, невесте» не сработало бы: любимый был непререкаемо женат, у него две дочери, одна совсем еще маленькая, да и жена чудесная, и старше он меня намного. Компот из сухофруктов судьбы, коктейль безысходности. Сердцу не прикажешь. Оно диктует – и пьешь, как миленькая, отраву, замешанную на собственных страстях.

Проснулась я, тем не менее, бодрая и собранная, как истинная дочь Остапа. Командовать парадом буду я! Надо позвонить туда, наверх, пока он не спустился вниз, а то разминемся, не дай Боже.

На удивление, телефонная связь в горах работала без помех.

– Он только что ушел на прогулку после завтрака.

– Передайте ему, пожалуйста, когда вернется, что его ассистентка к обеду будет на Домбае.

Ух! Опять сама себе поставила задачу, по сути невыполнимую. Ни автобуса, ни иного транспортного средства, следующего в эти живописные края, не было. Знанием местных условий и спектром возможностей их преодоления я не обладала. Но и преград особых не находила: язык до Киева доведет. Вершины Домбая, заснеженные и близкие глазу, питали мой кураж.

В марте, который значился на календаре, подъем в горы требует особого подхода. А уж если там, наверху, нужно поймать «за хвост» звезду советского экрана… Словом, ситуация экстремальная. И я отправилась прямиком в Министерство культуры. Простодушный трепет готового помочь, культурного Черкесска уже не удивлял: а как иначе, когда у меня такая восхитительная миссия – доставить на Домбай кефир любимому? На мое счастье, здешнее «культурное» хозяйство излишним пафосом не страдало, и передо мной без скрипа открылись именно те двери, что отвечали за приезд столичных знаменитостей.

На глазах у чуть растерянного, расплющенного, как лаваш, чиновника я превратилась в самоуверенную ассистентку народного артиста, отставшую по независящим от нее причинам от поезда… тьфу, от самолета… нет, от автобуса.


– Конечно, поможем! Сейчас что-нибудь придумаем!

Ответственный, милый дядечка-лаваш как будто бы знал, что кефир имеет обыкновение быстро скисать, и надо торопиться. Сугубо по моим жестам и бешеному огню в глазах опытному служителю карачаево-черкесских муз стало понятно: творческая встреча, намеченная на сегодняшний вечер, без этой энергичной ассистентки сорвется – как пить дать. А что потом писать в отчете республиканскому Министерству? Что не нашлось замызганного на нецивилизованных здешних дорогах транспорта? Да ассистентку такого масштаба и шикарного внешнего вида они должны препроводить, как минимум, на такси!

Вот он, блестящий убедительный ход мысли великого комбинатора. Вернее, его не менее предприимчивой дочки.

– Сейчас вернется маршрутка, она уже в пути, вот на ней и поедете…

Ура! Я села в кресло и расслабилась. Как же ни о чем не подозревающий артист будет удивлен, рад – и сразу станет таким обескураженным, доступным – подходи и бери голыми руками. Весь окажется моим. Хоть на короткое время. Ради этого стоило поменять имидж. Ощутить себя сильнее неумолимых обстоятельств – это, знаете ли, событие, за которое и стоимости билета не жалко. Ведь вся зарплата аукнулась. Ну, держись, мой милый, за склон горы!

Неустойчивая мартовская погода за окном стала внезапно портиться. Стихия была мне пока еще не подвластна. Вожделенная маршрутка зависла на полпути к моему преждевременному ликованию: возникла опасность схода лавины. А шутки с горами не проходят. И власти без меня решили спустить мое сокровище вниз, от греха подальше. Ассистентка во мне не возразила, однако поинтересовалась, куда его все-таки?

– Видимо, без заезда в гостиницу, сразу во Дворец культуры станицы Зеленчукская. Они как раз к вечеру туда доберутся: туман, дорога плохая…


Куда только не рванёшь в экстазе любви! На планете есть места, доступные лишь истинно влюбленным. Перстом судьбы, иной раз холеным, а иной – заскорузлым, указано им бывает место, где они и не помышляли очутиться. Кому в Сибирь, а кому – в станицу Зеленчукская. Как повезет. Перстом судьбы водит порой по топографической карте своевольная рука Фортуны.

Мне везло неумолимо. Прямой рейсовый автобус уходил в сторону станицы ближе к вечеру, и у меня оставалось время для предвкушения нашей с ним, не назначенной никем встречи. В этой волшебной «экспромт-фантазии» я по праву являлась главным действующим лицом, героиней сюжета. Более того, на мне были и драматургия, и режиссура. Успех постановки казался предопределенным. Я заранее слышала заслуженные овации. Это был мой перформанс. Мой личный спектакль. Сейчас бы он мог претендовать на номинацию несуществующей тогда театральной премии «Хрустальная Турандот».

Итак, маршрутка Министерства культуры заурядно зависла на серпантинах Домбая. Но до станицы Зеленчукская ходил рейсовый автобус, которым я и воспользовалась. В нем, как ни странно, уже чинно сидели те двое – русый и темноволосый, что ехали со мной вчера. Они смотрели вперед, не переглядываясь, молчали, как заговорщики, и сверлили меня слегка затравленными глазами. Может, они просто были оба немые?

В марте темнеет рано. Я вышла из автобуса в сумерки и в неизвестность пункта моего назначения. Где у них этот самый Дворец культуры?

За мной вышли только те двое, но спросить дорогу у них я не решилась. Пошла наугад с компасом логики и барометром интуиции: «культурное» заведение всегда в центре, а туда ведет, как правило, самая широкая улица. Есть такая! Иду по ней. Справа – какие-то хибарки, с виду безлюдные, слева, на темнеющем небе – вскарабкавшийся на холмы лесок с интересом поглядывает на меня сверху, превращаясь постепенно в мрачную, глухую стену. Инстинктивно, но без опаски оборачиваюсь и вижу – меня нагоняют те самые двое.

Страшно не было, но зябко стало. Главное, не дать им понять, что мне, по меньшей мере, неуютно с их кортежем. Задрожишь – и превратишься в жертву. А жертва, как известно, сама притягивает преступника. Нарочито заметно вскидываю руку и делаю вид, что смотрю на часы, которые в те годы вообще не носила. Теперь имею право ускорить шаг. Набираю обороты. И вдруг, как оплеуха, мысль: идиотка, нашла, тоже мне, отвлекающий маневр. Нельзя было смотреть на часы! Если это настоящие преследователи, то они наверняка решили, что часы у меня золотые…

Господи, ты видишь? – почти стемнело! Может, я не права в своей смелости? Нет бы сейчас в Москве на выставку пойти, приобщиться к искусству…

Не оборачиваюсь, но слышу, что преследователи тоже ускорились. Вроде бы, даже стали переговариваться. Ага! – все-таки не немые. Почему же улица так пуста? Ах, да, ведь все уже сидят в этом местном Дворце, согласно купленным билетам, и ждут выхода живого любимого артиста. Представив эту картину, почти бегу.

Вдруг сзади резко зашуршал гравий под подошвами чьих-то торопливых ботинок. Я успела лишь напрячь спину. Неожиданно с обеих сторон меня ловко подхватили под руки двое незнакомцев. Совсем не те, другие! Третий тут же забежал вперед и, лучезарно улыбнувшись всем своим приятным, славянским лицом, протараторил на хорошем русском растянутыми, как у маски, губами: «Не оборачивайтесь! Сделайте вид, что мы ваши друзья!»

Ой, да зря, что ли, театральный заканчивала? Я расхохоталась от нелепости происходящего, и этот практически истеричный смех сошел за дружеское приветствие в адрес якобы старых знакомых, которые вели меня под руки так ретиво, что ноги мои едва касались земли.

– Не пугайтесь, мы москвичи, инженеры-геологи, здесь работаем, – заговорил приглушенно тот, что справа. – Вы что, не видели, что за вами шли эти двое? Темно ведь уже! Да тут семьдесят девять процентов нераскрытых преступлений! – повысил он голос, кивнув в сторону сизых, грозных гор. – Ну, вы, девушка, даёте! Вы из Москвы?

– Как вы угадали?

– А мы геологи – привыкли различать породу…

Узнав, что я ищу Дворец культуры, мужчины добросовестно проводили меня до самых дверей, хотя преследователей давно уже след простыл. Мы обменялись номерами московских телефонов. Бумажка потерялась. Имен их не помню. Но когда в памяти всплывает тот случай, я еще раз мысленно благодарю трех вовремя подлетевших «ангелов» в мужском обличии.

Билет в кассе купила без проблем – никакой очереди. Стало на минутку досадно, что народ не повалил на встречу с приехавшим артистом валом, приостановив, как и я, течение своей жизни. С другой стороны, как бы мне удалось прорваться инкогнито сквозь кордон?

В зале прохладно, если не сказать холодно. Заняты лишь первые несколько рядов. Он хорошо знает мою куртку – куда спрятаться? Снимаю куртку, но тут же надеваю опять: замерзну. В третьем ряду вижу широкого военного с дамой. За его спиной есть свободное место. Туда и проползаю, невзначай задевая колени недовольных зрителей и удивляя народ бутылкой кефира с зелененькой крышечкой. Сажусь в кресло и, зная ритуал подобных творческих встреч, в конце которых артист отвечает на записки из зала, достаю заготовленную заранее «цидульку». Перечитываю как бы его глазами: «Любимый, а я тебе кефир привезла!» Улыбаюсь, предвкушая резонанс: он развернет бумажку, прочтет, изменится в лице и попросит автора на сцену. Нет, он ведь прочтет сначала про себя, легко сообразит, кто это, и станет растерянно искать меня глазами, допуская, что это нелепый розыгрыш. Неужели сразу не поймет, что это я?

Утонув в кресле как можно глубже, чтобы меня всю застилал могучий военный, стараясь подавить эйфорический тремор за грудиной, жду выхода главного артиста своей жизни. Гаснет свет. Сначала показывают ролик из нового фильма с его ударной сценой мужской истерики.

И вот он выходит из левой кулисы, пересекает сцену по диагонали и становится к микрофону в центре. Живой. Настоящий. Улыбающийся. В том самом темно-синем джемпере.

Какое наслаждение – его облик, бархатные обертона, лукавый, кокетливо-актерский прищур, располагающая улыбка, стройная осанка… Кажется, что всё это предназначено не залу – мне одной. Он приоткрывает тайны закулисья, чтобы публике не наскучило изучать его джемпер и отутюженные брюки. Закладывает руку в правый карман по-свойски, даже по-простецки, как бы давая понять, что он обычный человек, такой же, как они, а не монумент. Он смешит зал киношными байками, «накладками» и «ляпами» – и все довольны, расслаблены, и в помещении становится теплее.

Я поставила кефир на пол у ног, чтобы не прокис от горячих, радостных ладоней. И тоже расслабилась. Привыкла к мысли, что я здесь, что нашла его в какой-то глухой станице и скоро прижмусь к нему, свободному командировочному, а может быть, даже лягу с ним вместе спать. И это будет наша первая ночь. Наконец-то у него появится время приласкать меня, и мы полежим рядом – обнаженные, неторопливо беседуя. И я смогу незаметно пересчитать все его родинки…

Шла двадцатая минута встречи. Он рассказывал про съемки известного фильма. Ничто, как говорится, не предвещало. Он смотрел в зал, где горел приглушенный свет, чтобы можно было видеть, к кому обращаться. Горстка счастливых зрителей тянула подбородки к середине сцены…

И вдруг мой заслон – спина военного резко накренилась в сторону дамы! Сориентироваться я не успела, хоть и отклонилась тоже, с опозданием на долю секунды. Или мне сейчас так кажется? До сих пор хочется пережить тот момент заново, чтобы можно было поменять положение тела за секунду до военного и остаться незамеченной. Или нет! Лучше опять, как тогда, оказаться узнанной…

– Режиссер говорит мне… – начал он фразу, глядя прямо в моем направлении.

И – осёкся на последнем слоге. Замолк, как будто ему помешали, сосредоточенно посмотрел в потолок, потом тряхнул головой, словно отгоняя потревожившее его видение, и попытался продолжить рассказ. Но ему явно не давал покоя облик девушки в очках, которая почему-то пряталась за спины зрителей.

В надежде, что он меня не узнал, я сдвинулась левее, подстраиваясь под позицию военного. Напряжение колоссальное. Практически перестала дышать. Краем глаза видела, как и он на сцене замер. Но поверить в реальность моего появления в этой глухомани он не мог – ведь еще вчера я была оставлена им в Москве. Он, безусловно, отметил про себя сходство этой странной девушки в зале со мной, но незаметно для публики переключил профессиональное внимание:

– И режиссер мне говорит… – он снова осёкся и остановился на мне взглядом, – видимо, уже допуская, что и лицо, и куртка, и очки девушки слишком такие же, как у меня.

Сказать, что моя улыбка, с которой он тоже был неплохо знаком, приобрела в этот момент особую выразительность – значит, не сказать ничего. Она вышла за пределы моего счастливого лица, повисла в воздухе отдельным энергетическим объектом, и вот именно по этому росчерку моей мимики он идентифицировал меня, как зрителя в третьем ряду.

Это мгновение положено бы сразу остановить – так оно было прекрасно… Мой «выход с коленцем» состоялся.

Когда ему с третьего захода все-таки удалось констатировать, что это стопроцентно я, он отвернулся от микрофона, слегка опустив голову, и, как в пике, ушел в невероятную по выразительности улыбку, за которую я ему все прощаю. Так улыбаются от потрясения и счастья в одномоментном режиме. Так улыбаются, когда неприлично шлёпнуть самого себя по ляжкам, воскликнув: «Ё-мое!» Еще лучше выражает суть его улыбки фраза «Ни фига себе»! А то и похлеще.

То, как он отвернулся в сторону, покачивая головой, было отдельным представлением, зрелищем. Хоть я и рисовала себе иное развитие сюжета, драматургия вырвалась за рамки стандартов, одарив нас обоих незабываемым впечатлением и связав этим навсегда…

Военный оглянулся. Сработал профессиональный нюх: за его спиной происходит нечто неформальное и отражается на поведении артиста на сцене. В зале зашушукались. Поскольку я, не шевелясь, улыбалась таинственно, кое-кто, наверное, проведя между мной и сценой невидимую ось, догадался, что тут есть взаимосвязь.

Выдохнув потрясение в сторону, он, с остатками эмоций на лице, кашлянул в микрофон, словно проверяя, не пробило ли аппаратуру «молнией» этого мощного момента. Глаза его мерцали, подсвеченные софитами. Улыбка восторга опять подступила близко к губам, но он нахмурился и смял ее волевым усилием.

– Так вот, режиссер говорит… – попытался продолжить замечательный артист свое оригинальное выступление.

Нет, у него не получалась фраза! Он, несмотря на свой талант и опыт, не мог продолжать рассказывать зрителям о каком-то там, пусть достойном и ярком, прошедшем, когда настоящее вдруг стало главным в его биографии, усевшись в третьем ряду. Пусть хоть на несколько секунд, но главным. Было ясно, что так он не сможет вести вечер. Ему не оставалось ничего, кроме единственно верного хода: подавшись к микрофону, словно к сообщнику, он притянул его к себе рукой для большей камерности и, глядя мне в глаза, глухо, но отчетливо произнес:

– Зайди, пожалуйста, за кулисы. – И назвал меня по имени.

Теперь весь зал смотрел только на меня. И каждый услышал, как меня зовут. Поэтому, пробираясь через коленки и идя в тишине к выходу, я чувствовала себя, как медалистка десятого класса, которой директор должен был вручить аттестат зрелости лично, отдельно, в своем кабинете. Никто не понимал, за какие такие заслуги, поэтому думали, кто что мог. Некоторые наверняка позавидовали.

Минута моего выхода прошла торжественно. На время мне удалось перехватить у него всю его славу и стать зеленчукской звездой. Может быть, зрители до сих пор вспоминают девушку в куртке с отложным, вязаным воротником молочного цвета, державшую в руках бутылку кефира с зеленой крышечкой?

За сценой, в специальном помещении, отведённом под гримерную и гардеробную одновременно, стоявшие кучкой несколько мужчин заинтересованно поздоровались, когда я вошла. А он, объявив просмотр следующего ролика, почти выбежал ко мне. Бросив на время свою любимую сцену и дорогих зрителей. Громко, насколько это позволяло закулисье, он представил меня заинтригованному окружению:

– Это… женщина! – и обнял меня всем собой, принародно.

То ли он сказал «фантастическая женщина», то ли «необыкновенная», то ли еще какая – не столь важно. Слова не имели значения. Интонация и взгляд выражали его эмоциональное состояние гораздо сильнее.

Я ликовала. Моя заготовленная, но искренняя реплика прозвучала легко и просто:

– Любимый, я тебе кефир привезла. Если он, конечно, не прокис…

Он взял из моих рук бутылку, горделиво оглянулся на остолбеневших мужиков – во, мол, какая она у меня! – и, вдавив большим пальцем фольгу крышки, открыл кефир. Тут ему подали знак: пора на сцену. Он сунул мне бутылку, коротко притянул за шею, отпустил, даже будто отстранил и, красиво оскалившись, изобразил жестом и мимикой «так бы тебя сейчас прямо на месте и съел!» Для убедительности он поднял на уровень моего лица руку, как тигр лапу, и чуть согнул фаланги пальцев, словно вот-вот меня заграбастает… Да сделай же это, в конце концов! Объяви свой следующий киношедевр и грабастай, сколько хочешь, прямо за кулисами! Нежности хочется, одной лишь нежности – больше ничего. И романтики неприкрытой…

Так классики описывали влюбленность в теперь уже позапрошлом веке. Как летит время – вот уже и век сменился! Возможно, целомудрие чувств тех, кто жил задолго до нас, можно считать отчасти наигранным, напыщенным, навязанным законами этики и морали прошлой эпохи, тем не менее, девственность было тогда гораздо легче сохранить. Хотя бы потому, что доступ к заветному месту защищал не маленький замочек едва прикрывающих лобок джинсов, а метры накрахмаленного батиста и пенных кружев в виде панталон, корсетов, завязок и тесёмок под кринолинами. Попробуй-ка ухитриться излить свои чувства, чтобы «юбочка не помялась», если дело происходит, паче чаяния, в ажурной ротонде сонного дворянского гнезда при фосфоресцирующем свете взбесившейся полной луны! Поклонникам адюльтера на скамейках в парках поместий или даже дворцов предстояло изрядно потрудиться, если не сказать повозиться в поисках наслаждений. С первого раза добраться удавалось, видимо, лишь многоопытным ловеласам, пальцы которых безошибочно определяли, как из крохотной зануды-петельки проворнее вынуть обрадованный крючочек… Время от времени даже предметы рвутся на свободу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10