Лидия Веселитская.

Мимочка



скачать книгу бесплатно

Они ехали рядом по лесной тропинке. Зеленые ветки били их по головам, и он отклонял их рукою, а она низко наклоняла головку. Впереди слышен был топот лошадей, смех и возгласы баронессы и её спутников.

Неожиданная гроза застигла их в лесу. Мимочка вообще боялась грозы, но с ним ей не было страшно, только жутко и весело. Хлынул дождь, и вся кавалькада понеслась бешеным карьером. У него была с собой бурка, которую он накинул на плечи Мимочке. Прискакав в Карас, все забились в какой-то сарай, чтобы укрыться от дождя. Гроза продолжалась. Молния сверкала между гор, и гром гремел над головами вымокшей компании. Все были веселы и возбуждены быстрой ездой; особенно баронесса была в восторге и находила свой пикник необыкновенно удачным. Прислуга расставляла в сарае столы и скамейки, ставили самовар, выкладывалась провизия, вино… Стали пить чай. В сарай прискакала еще компания доктора Бабанина, тоже измокшая. Баронесса пригласила их к чаю. Общество соединилось, и стало еще веселее. И Мимочка, сбросив бурку, пила коньяк, который подливал ей Валериан Николаевич. Он же подавал ей чай, и служил ей, и занимал ее, и ей было так весело, что она даже перестала печалиться о том, что у неё развились локоны.

Когда гроза стихла и на небе выплыла луна, компания разместилась в трех лодках и каталась по озеру. Кто-то пел, баронесса гребла. Доктор Бабанин; в черкеске и с нагайкой в руке, переплыл верхом озеро. И домой вернулись поздно, поздно. Мимочка устала, но не жалела о том, что поехала. И какой был воздух после грозы! Какая ночь! луна!

* * *

Начался ряд светлых, беззаботных дней. Вставая, Мимочка уже знала, что сейчас она увидит его. И действительно, они встречались на утренней музыке. А раз они были вместе – это было уже хорошо, это было главное, все остальное было второстепенно. У них установились хорошие дружеские отношения, в которых не было ничего, ничего предосудительного. Они встречались, гуляли, говорили, смеялись над баронессой и её знакомыми. Он рассказывал ей эпизоды из прошлого баронессы, потом рассказывал ей, что он делал без неё, с кем виделся, о чем думал, и затем они сговаривались, как провести вечер: ехать ли верхом, идти ли в концерт. Если не о чем было говорить, – он говорил о любви, декламировал Фета, Мюссе или Байрона, но никогда не позволял себе ничего лишнего, и конечно, и она не допускала.

Мимочка знала, какая прическа, какие из её платьев нравятся ему, и старалась угодить ему. Она ласкала Рекса, а Валериан Николаевич, со своей стороны, приобрел благосклонность и расположение Мосеньки. Он давал Мимочке драгоценные указания насчет туалета. У него был тонкий и изящный вкус; он знал толк и в кружевах, и в сочетании красок. Вообще он многому, многому мог научить Мимочку.

Оба они любили музыку и не пропускали ни одного концерта. И когда Мимочка, сидя с ним рядом, слушала романсы, ей казалось, что это совсем не та музыка, которую она слышала зимой, сидя рядом с Спиридоном Ивановичем, в зале Дворянского Собрания.

Или Козелков пел лучше Фигнера, или она теперь так поправилась, что все казалось ей в другом цвете, только это была совсем, совсем другая музыка. Maman редко являлась в концерты: и расход останавливал (для себя maman была скуповата), да и надо же было кому-нибудь оставаться с Вавой, которая любила рано ложиться спать и терпеть не могла курзала. И Мимочка ходила в концерты с Валерианом Николаевичем. Просидев вечер в зале, они возвращались домой. Он вел ее под руку и тихо напевал только-что слышанные мелодии. А она поднимала к звездам свои глаза мадонны, и затем переводила их на него, и глаза их встречались и говорили друг другу что-то нежное и дружелюбное, чего не смели выговорить уста, потому что он ничего-ничего себе не позволял и она не допускала.

Им было хорошо. И все, что окружало Мимочку, все, что она видела и слышала, эти темные горы, и зеленый лес, и мерцанье звезд, а сиянье месяца, конский топот, шелест веток, говор толпы, романсы певцов и певиц, свист кузнечиков – все это было декорацией и оркестром в той новой и сладкой арии, которую пел ей голос природы.

Разбираться в своей душе ей было некогда, да она и не умела. Тревожиться не было повода. Ничего не случилось. Ей просто доставляло удовольствие знакомство и общение с таким умным, с таким милым человеком. Вот с кем не скучно, так не скучно! И Мимочка говорила Ваве: – Я еще не встречала такого умного и образованного человека. Как он говорит по-французски, по-немецки, по-английски! Какой ум, какая память! С ним можно говорить целый день и не заметить, как пройдет время. – Ваве он не нравился, но что она понимала, глупая девчонка! За то maman полюбила и ласкала Валериана Николаевича и говорила Мимочке: – А Валериан Николаевич не зайдет к нам сегодня? Попроси его на чашку чая. – И Валериан Николаевич приходил, и пил чай, и терпеливо слушал рассказы maman, и был так рыцарски почтителен с Мимочкой, что maman едва удерживалась от желания обнять его. Maman находила его красавцем; она находила, что он даже лучше гусара Анютнна, стяжавшего такую громкую славу на минеральных водах.

И Катя-горничная, застегивая ботинки на крошечных ножках Мимочки, говорила, ловко действуя крючком: – Какой хороший барин, как они мне нравятся! Даша номерная с их человеком знакома, так, говорит, очень хороший барин. У них свой дом в Киеве. И такой добрый барин, говорит…

«О, да, думала Мимочка, и главное – такой умный!» Вечером, ложась спать, она старалась припомнить, что он ей говорил. Это было трудно, потому что он говорил так много. Но что она помнила хорошо – это его взгляды. Как он посмотрел на нее, когда они повернули на Грязнушку, а потом – когда он напевал «Азру» и она спросила у него слова. О, какие у него глаза, какие глаза! Хорошо, что он так уважает ее, потому что, не уважай он её, кажется, она боялась бы за себя. Теперь, конечно, она спокойна. Она уже достаточно узнала его для того, чтобы быть уверенной в том, что он никогда ничего себе не позволит. Она – порядочная женщина, она не такая, как Нетти. Она его любит, как друга… Будь она свободна – может быть, она полюбила бы его иначе. Конечно, зная его, она не выбрала бы другого… Но она не свободна, и любит его только как друга. Это так хорошо, такая дружба!..

И в темноте Мимочка открывала глаза и представляла себе свой роман в будущем. Она ему нравится. Понемногу он увлечется ею, полюбит ее, полюбит настолько, что поедет за ней в Петербург. И он будет страдать от её жестокости, бедный! милый! – все будет страдать и, наконец, объяснится. И она сама будет страдать, во скажет ему: «И я вас люблю, давно люблю, но долг и мои обязанности… Мы должны расстаться». И они расстанутся, бедные!.. Как они будут страдать. Но что ж, когда нельзя иначе… И Мимочка вздыхала и переворачивала подушку, и поправляла сбившуюся простыню. В комнате, с открытой на балкон дверью, было душно и жарко. А рядом неугомонная вдова пела:

 
«И ночь и любовь, и луна»…
 

А офицер с инициативой кашлял и громко зевал.

– Они тебе заснуть не дают, несносные! Я сейчас закрою дверь, – говорила mamam, вставая, и, понижая голос до шепота, чтобы не разбудить уснувшую Ваву, она прибавила: – Представь, что я сегодня видела: они при мне поцеловались. Так, pour tout de bon… Я выхожу на балкон юбку встряхнуть, а они как сидели, так и поцеловались… Шопенгауер на столе, а они целуются. Какая гадость!

* * *

День шел за днем, не принося с собой больших перемен. Леченье Мимочки близилось в концу, и maman отмечала уже в своем календаре день переезда в Кисловодск.

Вава лечилась, гуляла, читала и беседовала и спорила до хрипоты со своими новыми друзьями о бессмертии души, о женском вопросе, о мыслях и взглядах Льва Толстого.

Мимочка беззаботно и весело флиртовала с Валерианом Николаевичем. Катя-горничная не менее весело флиртовала с Давыдом Георгиевичем, а maman играла в пикет с желчным сановником или сворачивала себе шею, следя за чужими романами. И Вава, и Мимочка поправлялись и хорошели с каждым днем, и maman, с радостью отмечая это, говорила своему партнеру:

– Вот ведь как у нас любят хвалить все иностранное и унижать свое родное. Чего-чего нам не говорили о Кавказе! А как мои здесь поправились! Еслибы вы видели мою дочь весною… Это был призрак! Мы боялись чахотки. Вы знаете, наши воды выше заграничных.

Старичок-партнер даже не улыбался и, сдавая карты костлявыми пальцами, возражал maman. Он не брался судить о дамских болезнях, – это было вне сферы его компетентности. Может быть, дамы здесь и поправляются, может быть… Но что касается нашего брата-мужчины, то он смело может сказать, что здесь поправляются только здоровые. Поправляются здесь доктора; эти разбойники славно поправляют здесь свои обстоятельства… Олухи, которые не умеют отличить геморроя от катарра кишечника (старичок переменил уже четырех докторов и признавался maman, что не переваривает и пятого). Они здесь волочатся, флиртуют, скачут верхом, как ошалелые, а больные терпят всякие невзгоды. И чего смотрит правительство? У коммиссара под носом берут взятки. Грабеж, расхищение, беспорядок… Дайте срок!.. Если пятый доктор не уморит сановника, он еще напишет о них статью под заглавием: «Наши воды и наши врачи». И они себя узнают, они себя узнают… Дайте срок!..

Maman кротко и снисходительно улыбалась, разбирая свои карты. Стоило ли спорить с человеком, замученным собственным желудком и печенью! Где ему было переварить своего доктора, когда он не мог переварить и своего обеда!.. И с добрейшей улыбкой, голосом, который maman умела сделать мягче миндального масла, она говорила ему: – А знаете, что я посоветовала бы вам попробовать. Простое, но испытанное средство. Зять мой много лет страдал упорнейшим катарром. И лечился, и ездил на воды. А знаете что ему помогло. Я вас научу. Щепоточку, так чуть-чуть на кончике ножа… – и т. д.

* * *

Был жаркий, жаркий день. Мимочка, выйдя из ванны, поднялась в гору и села на скамейку, на которой она обыкновенно отдыхала после ванны. Она была в легком батистовом платье и, несмотря на это, едва дышала. Жара неприятно действовала ей на нервы; в тому же и на душе у неё было неладно. Накануне они поссорились, и теперь ей было стыдно и досадно на себя. Он рассердился на нее вчера и сказал, что в Кисловодск не поедет, а поедет прямо из Железноводска в деревню к баронессе, которая его приглашала. рассердился он за то, что Мимочка не захотела вчера ехать с ним вдвоем верхом и сказала ему, что это «неловко»! О, какая она дура, какая дура! Теперь она рада была бы отдать полжизни, чтобы вернуть это слово. Как это было грубо и глупо! Она показала, что она боится. И чего ей бояться? Разве она не ездила вдвоем с Варяжским, разве она не ездила с офицером своей дивизии, разве баронесса не ездила вдвоем с ним, с Валерианом Николаевичем? И что ж? Шокировало это кого-нибудь? – нисколько. Неловко, неловко!.. О, какая она дура! И что он теперь о ней думает? Боже мой, что же ей теперь делать, как поправить это? Теперь они расстанутся холодно и враждебно, и если он о ней и вспомнит когда-нибудь, то только как о дуре и идиотке. Но нет, это невозможно; неужели они так и расстанутся?

Вот и он. Он подошел к ней с серьезным и торжественным выражением лица и холодно поклонился ей. Потом заговорил о погоде и, попросив позволения сесть с ней рядом, сел на противоположный конец скамейки. О, каким холодом веяло теперь от его элегантной фигуры! Вершина Эльборуса не могла быть холоднее. И от соседства этого Эльборуса у Мимочки холодели ручки и ножки, и ей хотелось плакать.

А солнце было жаркое и воздух горячий и удушливый. Природа томилась зноем. Потрескавшаяся, сухая земля молила небо о дожде; пышно разросшиеся деревья стояли угрюмо и лениво; ни один листок не шевелился; по всей скале снизу до верху звонко свистали кузнечики.

Разговор не клеился. Мимочке было стыдно донельзя. Она чувствовала, что теперь она уронила свое генеральское достоинство, и мучилась, придумывая, что бы ей сказать.

Валериан Николаевич молча наслаждался её волнением, её смущением. Мимочка нравилась ему не только своей наружностью, но и своей молчаливостью и ненаходчивостью. Как она умела слушать! В глазах Валериана Николаевича это было драгоценное качество, потому что он любил говорить один. Как надоели ему эти болтливые женщины с претензиями на ум и остроумие, которые что-то читают, о чем-то болтают, перебивают, не дослушав, придираются к смыслу сказанного, запоминают слова… То ли дело Мимочка! В ней бездна женственности. В ней есть то, что поэт называет: das ewig Weibliche… Она не умна, да; но в ней это так мило. И на что ей ум? Что прибавил бы он к этому чистому, ясному взгляду? У неё, есть такт и грация. Хоть она и не умна, но она очень мило держит себя: ни лишней развязности, ни лишней застенчивости. Очень, очень она мила, и давно уже никто ему так не нравился. Развязку он предполагал в Кисловодске, а вчерашним вечером, по программе его, должна была последовать предварительная поездка en t?te-?-t?te для того, чтобы приручить Мимочку и успокоить её тревогу, так как он видел, что она все-таки настороже… И вдруг она не поехала. Скажите! Так вот мы как!.. Хорошо! Теперь надо наказать ее за это и заставить ее попросить его приехать в Кисловодск.

И он сидел подле неё, грустно и холодно глядя перед собой и сбивая палкой верхушки травы. Разговор не клеился.

Мимо прошла сестра актрисы Ленской. Старичок, тающий от близости красавицы, как свеча под лучами кавказского солнца, вел ее под руку.

Мимочка заговорила о ней. Ленские очень интересовали ее, потому что она долго ревновала к ним Валериана Николаевича, и она часто расспрашивала его о них. Он? смотря по настроению, или превозносил их до небес, или смешивал с грязью. На этот раз Ленская подвернулась в удачную для неё минуту. Валериан Николаевич принялся возвеличивать ее. Это была женщина. Она достойна была носить высокое, святое имя женщины… Она жила и давала жить другим. Она, как солнце, освещала, согревала всех, кто дышал в её близости… Когда она состарится и будет умирать, совесть ни в чем не упрекнет ее. Она земное совершила. Она любила и жила… Это не манекен для примериванья парижских туалетов, это живое существо с теплой кровью; в ней играют нервы, в ней кипит жизнь… Это не кукла, которую дергает за шнурок общественное мнение… И полились грозные филиппики против светских женщин, этих эгоисток, этих черствых, пустых кокеток… Хорошо их воспитывают! Маменьки пропитывают их нелепой моралью, с таким же усердием, с каким они перекладывают свои ковры и шали камфорой и т. п., чтобы сохранить их от моли. И они достигают цели. Моль не тронет их шалей, и страсть не коснется их благовоспитанных дочек. Но и дышать в их присутствии тяжело. Человек задыхается… С ними скучно, да? да!.. невыносимо скучно! И удивительно ли, что от них бегут к таким женщинам, как Ленская!

Мимочка чуть не плакала. Ему скучно с ней… ему всегда было скучно с ней… Она – манекен для примериванья туалетов… Он уйдет от неё к Ленской. Как ему не стыдно, как не стыдно!.. А он продолжал громить светских женщин, пересыпая свою речь стихами и цитатами. Любовь двигает миром. Есть женщины, недостойные счастья любви, недостойные высоких, святых минут… Женщина, которая не умела любить – это дева без елея… И Христос скажет ей: отойди, я не знаю тебя… Бодрствуйте… Да… И придет старость, грозная, беспощадная старость, с седыми волосами, с морщинами, и возьмется холодной рукой за сердце, и сердце ужаснется и возжаждет жизни, и будет поздно, поздно!.. И стишок из Мюссе, и стишок из Фета…

Валериан Николаевич все пуще и пуще увлекался своим красноречием. Голос его то понижался до шепота, то возвышался… Он не оглядывался на Мимочку, он обращался не к ней; он глядел прямо перед собой, как бы обращаясь к господам присяжным. И Мимочке казалось, что и кузнечики, и черные стволы деревьев, которые как бы играли роль присяжных, говорили в один голос: «Виновна, виновна и не заслуживает снисхождения».

Мимочка знала, что она виновата, но она решительно не знала, как поправить дело, как сделать, чтобы он перестал сердиться и приехал бы в Кисловодск. Она взглядывала на него. Как он был хорош! Он снял шляпу, и она видела его белый лоб, его волнистые волосы, его блестящие глаза… Она чувствовала свое влечение к нему… и боялась уже рассердить его, Ну, что ей сказать, что ей сказать? Господи!..

И она все ниже и ниже опускала головку и чертила зонтиком по песку, пока он говорил свои страшвые вещи.

Мимо проходили неуклюжия армянки в своих кисейных покрывалах и тупо таращили на бедную Мимочку свои круглые черные глаза. Проходящие мужчины лукаво улыбались и оглядывались на Мимочку, посвистывая…

А Валериан Николаевич продолжал греметь тоном вдохновенного пророка.

Женщины не хотят и не умеют быть умными. Когда солнце для них сияет, когда небо им улыбается, они опускают шторы в окнах… Все для них игра, забава, шутка… Ни одна из них не умеет возвыситься до серьезного чувства… Кокетки, не стоющие того, чтобы человек с душой тратил на них время, тратил на них сердце… Хорошо сказал Гейне… И какую горькую правду сказал Байрон… А Моптескьё, великий законовед… Мимочка окончательно перестала понимать. Собственные имена всегда отуманивали ее. У неё уже дрожали губы от желания заплакать. И зачем он кричит на нее здесь, где все проходят мимо и где она не может ничего сказать из страха, что заплачет?

Воспользовавшись минутой его молчания, Мимочка встала и сказала: – Кажется, мне пора домой. – Он вежливо и холодно поклонился ей. – А вы не проводите меня? – Если прикажете. И они пошли в гору. Он играл тросточкой; Мимочка смотрела в землю, а Рекс лениво шел за ними, помахивая хвостом и удивляясь, как им не надоели их глупые переговоры. – Когда же вы едете в Кисловодск? – спросил Валериан Николаевич. – Завтра. А вы? – и Мимочка взглянула на него самым нежным, самым просящим взглядом. – Я не еду туда совсем.

Они помолчали.

– Вас так тянет домой? – начала опять Мимочка.

– Я поеду не домой. Я вам говорил, кажется, что баронесса приглашала меня к себе в имение… Барон – мой товарищ по училищу, и я рад буду повидаться с ним! Да и она такая милая женщина…

И опять они шли молча. Мимочка боролась, не зная, попросить его приехать в Кисловодск, или нет. Если она попросит, зачем она его об этом попросит и как он примет это? А если не попросит, – он так и не приедет. Нет, она попросит, она попросит. И все еще она не решалась и говорила: – Скажите мне какие-нибудь стихи. – Сказать вам стихи? Извольте. – Он сорвал по дороге цветок и стал декламировать:

 
Elle ?tait belle, si la nuit
Qui dort dans la sombre cbapelle, и т. д.
 

Когда он эффектно произнес последний куплет, они уже стояли у двери дома, где maman ждала Мимочку к обеду, а она так и не попросила его приехать. Она заметила, что, кажется, еще рано, что, вероятно, Вава еще не вернулась, так что они могут еще пройтись. Валериан Николаевич предложил ей руку, и они пошли дальше, потом они вернулись и пройти мимо дома в другую сторону. Понемножку Мимочка разговорилась, и когда в третий раз они остановились у двери комнаты, в которой maman вторично разогревала суп на керосиновой кухне, все нужное было сказано. Он обещал ей, что приедет в Кисловодск на месяц (т. е. на все время, пока они там будут), а она обещала ему в первый же вечер поехать с ним верхом. Зачем ему это? Ну, да все равно. Блого помирились.

* * *

И Вава, и Мимочка так приятно проводили время в Железноводске, так полюбили его, что по переезде в Кисловодск не хотели ничем восхищаться и стояли на том, что Железноводск гораздо лучше. Вава говорила, что Железноводск теплый и темно-зеленый, а Кисловодск холодный и бледно-голубой; а Мимочка говорила, что у неё здесь кривое зеркало и кровать гораздо хуже железноводской. К тому же здесь было много петербургских знакомых: княгиня X., с дочерью и племянницей, генерал Бараев, друг Спиридона Ивановича, и еще кое-кто… Будут теперь надоедать им и сплетничать, и прости железноводское приволье!

Скоро, впрочем, и Вава, и Мимочка вполне успокоились на этот счет. Оказалось, что княгиня не встает из-за карточного стола, что княжна ловит маленького адъютанта с целью привести его к алтарю, что кузина её романически и безнадежно влюблена в одного очень бледного и очень интересного господина, у которого сбежала жена и который лечится здесь от tabes dorsualis, что генерал Бараев неотступно ходит за красивой вдовой, с которой намеревается проехать по военно-грузинской дороге. Словом, оказалось, что всякий здесь занят собой и своими развлечениями. Княжна и кузина её встретились с Мимочкой и Вавой любезно и восторженно-дружелюбно, но ясно было, что они не имеют ни малейшего желания пользоваться их обществом и думают только о том, как бы им не мешали в их прогулках и поездках. И Мимочка, и Вава вздохнули свободно. Весь кружок последней был уже в сборе, за исключением студента, уехавшего с Морозовым в Крым. Ваву радостно приветствовали, и в первый же день их переезда компания предприняла восхождение на Крестовую гору, вид с которой настолько ей понравился, что дня через два она стала находить, что Кисловодск еще лучше Железноводска. Положительно тут было лучше. Тут были белые березы, журчащие горные речки; а чего стоил один этот чудный чистый воздух, пьянящий и возбуждающий. И потом здесь было более пестроты, больше Востока, больше Кавказа.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное