Лидия Луковцева.

Посланница вечности



скачать книгу бесплатно

Тыча пальцем в карту местности, сопровождающий излагал свою идею, как исполнить приказ. Вагон нужно было загнать в старый песчаный карьер, используя проложенную туда временную узкоколейку. А затем засыпать карьер песком, подорвав крепления на опалубке, чтоб ни одна собака не пронюхала.

Всё это Краснобояров обрисовал, чередуя мат с угрозами, – собственной головой отвечаешь! В вагоне, сказал, музейные экспонаты особой ценности и документы. Подрыв нужно было произвести ночью, обеспечив операции повышенную секретность. Его, начальника станции, задача – экстренно организовать проверку и спешный ремонт времянки-узкоколейки, а при нужде, если вагон не пройдёт, перекладку рельса для расширения пути. Потом, после завершения операции, потребуется немедленно всю линию демонтировать. Перегружать ценности из вагона нельзя ни в коем случае!

Пожав плечами, узкоколейку Степаныч с сыном, двумя станционными рабочими и стариком-обходчиком подготовили сами. Подходящий карьер располагался неподалеку, делать почти ничего не пришлось, дня хватило. Вагон отправили в последний путь накатом, своим ходом под откос.

Дело шло к вечеру. Ломать не строить, разбирать пути можно и в темноте. Подрывать после окончания работ собирались сам Краснобояров и тот молоденький сержант, охранявший вагон.

Немцы были совсем рядом, думал Степаныч, раз такая паника и уже ценности в степи бросают, лишь бы в чужие руки не попали. От этих, родных мест до Калмыкии – рукой подать, того и гляди, линия фронта прокатится здесь и уйдет дальше на восток. Что будет с ним самим, с его семьей? Один Бог ведает.

Случись что, головой он отвечал бы в любом случае. Хоть перед одной стороной – если успеет эвакуироваться, хоть перед другой, если не успеет. А коль уцелеет, как тогда они будут жить-выживать с семьей в чужих местах?

Степаныч долго сомнениями не мучился. Подлил в чай Краснобоярову снотворного (не слишком много, чтоб у лейтенанта, не дай бог, не возникло какого подозрения). Того после обеда быстро сморило. Он так вымотался за последнее время, двое суток не спал, и пожалуй, можно было бы обойтись без снотворного. Но пусть, для верности.

Потом отнес супа в котелке сержанту к вагону. И тоже – того самого чайку. Бессловесную свою жену Степаныч поставил на стреме возле лейтенанта, чтоб прибежала, если тот начнет проснется. А сам с четырнадцатилетним сыном прокрался к вагону. Дождавшись, когда сержанта тоже сморит, оторвал несколько досок в днище вагона и, протиснувшись в щель, наскоро обследовал ящики. Выбрал два, что потяжелее, да ближе стояли.

О каких-таких бумагах болтал Краснобояров? Во всяком случае, в выбранных ящиках были не бумаги. Кое-как Степаныч спустил их вниз сыну, чуть жилы не лопнули. И ведь не прогадал! Конечно, в других ящиках тоже могло быть что-то ценное, но курочка по зернышку клюет. И не мог же он содержимое всего вагона перетаскать за отпущенное ему время! Потом заделал дыру кое-как, а добычу свезли с сыном в сарай.

– А снотворное-то где взял?

– Жена бессонницей мучилась с самого начала войны.

Взрывов боялась, канонады… У нее в садике всяких травок целебных полно растет, любит она это дело. Вместо цветов – валерьянка, там, душица, пион, кипрей… Я и названий-то всех не знаю. Она состав себе делала. Никакая канонада не беспокоила, спала, как сурок.

Лейтенант соврал, а может, и сам толком правды не знал. Кто бы стал ему докладывать, мелкой служивой сошке! Ценности-то в вагоне были, но не музейные экспонаты. Скорее всего, банк эвакуировали, потому и боялись не проскочить. В тех ящиках, что умыкнул Степаныч, уложены были золотые слитки.

Краснобояров со сна был словно чумной, но объяснял себе это хроническим недосыпом. Сержанта Степаныч еще раньше разбудил, поклялся не выдавать его, уснувшего на посту, опасному в гневе командиру. Вагон засыпали благополучно. Отобрав у всех участников операции подписки о неразглашении государственной и военной тайны, Краснобояров с сержантом отбыли на попутном эшелоне. А позже пришла весть, что тот поезд уже под самым Сталинградом попал на глаза пилотам немецких «Штук». Юнкерсы в два захода превратили состав в пылающие обломки.

Степаныч с сыном следующей ночью перевезли ящики, от греха, подальше от села, к горе. Там в одной из пещер и укрыли неподалеку от входа. Во-первых, чтоб далеко не углубляться, все-таки с тележкой вниз не спустишься, а на себе тяжело тащить. Во-вторых, не настолько он хорошо под землей ориентировался. Да и время поджимало, нужно было срочно возвращаться на свой хлопотный пост.

Степаныч родом был из этих мест, немножко знал пещеры. Пацанами, случалось, лазили, несмотря на строжайшие родительские запреты. Решил, сейчас тут живой души нет, а при первой же оказии можно перепрятать понадежнее.

И позже, действительно, перепрятал. Как только дождался контрнаступления, так и озаботился. Оказалось, своевременно: вскоре на гору пригнали толпы пленных немцев, а там и геологи понаехали, все чего-то в горе ковырялись.

– Ближе тебя, Василич, у меня человека нет, – говорил Степаныч за последней своей пирушкой. – Жену с пацанами я тогда же отправил к ее родне в село, в степь. Всем соседям говорил, что на Урал, к своим родственникам отправил. Велел рты там лишний раз не разевать. Да они у меня и так не из болтливых. Я думал, если прорвут немцы фронт, может казахов не тронут. Но обошлось. И насчет вагона тишина, хотя за таким грузом явиться давно должны были! Видно, сгинул Краснобояров с тем эшелоном. Но сам понимаешь, по лезвию бритвы хожу. Да ведь все для семьи! Так что слушай: война не завтра кончится, и если что со мной – ты найдешь и владей. Там не только тебе, там и твоим внукам хватит, но только чур и про моих не забудь! Ради них башкой своей рисковал!

– А в какой пещере-то? Их там, говорят, с полсотни!

– А я покажу! Вглубь особо далеко забираться не надо, но немного поплутать придется. Надо нам с тобой в ближайшее время выбраться туда, лучше ночью. Проверить, как оно там. Может, и перепрятать надежней. Как-то мне в последнее время не по себе, муторно что-то на душе. Сны дурацкие стали сниться. В общем, покажу тебе местечко, а потом к своим попробую вырваться хоть на денек.

– Это ты просто без бабы заскучал! Ты что, бабы себе тут найти не можешь?! – загоготал повар. – К жене торопишься, надо же! Хоть русскую, хоть казашку – сейчас все голодные без мужиков!

– Дурак ты, Василич, хоть и родственник. Я свою жену люблю. И по пацанятам соскучился. Так сумеешь вырваться? Ты же человек подневольный!

– Ради такого дела, да не суметь? Что-нибудь придумаю. Степаныч, ты ведь мне до гробовой доски – и брат, и отец родной!

– Дай бог, чтоб ты об этом всегда помнил!

– Я-то? Всю жизнь!.. Всю мою оставшуюся жизнь, Степаныч! Напомни, когда это я тебя подводил хоть раз?

– Нет, Василич, за что я тебя уважаю – такого раза еще и не было!

В этот самый момент в кладовке что-то упало.

* * *

Барак, в котором располагались кухня и столовая, имел форму русской буквы «Г». Меньшая его сторона была кухней. В одной из стен вначале были прорублены три окна, потом одно забили наглухо крепкими досками, а два других зарешетили. В небольшом закутке, где окно было забито, выгородили угол и устроили кладовую, уменьшив тем самым кухню. Вдоль двух стен в кладовке протянули стеллажи для продуктов, возле одной стояли бочки.

Отто, работавший при кухне несколько месяцев, знал про эту нехитрую перепланировку. Вероятно, он решил осуществлять свою месть по принципу: уж если назвали вором, так пусть хоть не зря! И – с пользой для себя.

Каким-то образом он сумел постепенно отодрать нижние края пары досок на окнах. Приладил на место так, чтобы и заметно не было, и можно было легко сдвигать. Помогло ему все это проделать, вероятно, то, что к этой стене барака можно было подобраться незаметно для охраны на вышке, угол не просматривался.

Потаскивал ли он продукты раньше и где умудрялся их съедать (ведь это тоже надо было осуществлять незаметно), или это была его первая операция, никто никогда не узнал. Подслушанный разговор обрек его на смерть. Если он вообще мог что-то слышать за стенами кладовой, скрючившись за бочками в три погибели и едва дыша. Да и насколько хорошо он знал русский, чтобы понять, о чем идет речь? Этого Генрих не знал, они общались только по делу. Между ними существовала взаимная антипатия.

Потом, используя короткие передышки перед обратной дорогой с флягами в лагерь, Генрих с Андреасом мечтали. Вот окончится война, они останутся живы, их вернут домой… Все успокоится и начнется мирная нормальная жизнь. Они когда-нибудь вернутся в Россию, приедут в эти Богом проклятые места и найдут в пещере ящики с золотыми слитками. Вывезут их домой и будут жить припеваючи всю оставшуюся жизнь. Это будет их наградой за эту проклятую войну.

Вынырнув из золотого тумана, переглядывались и начинали хохотать. Высшей наградой для них будет – остаться в живых и возвратиться. А золото… Это не их золото. Да и кто их сюда пустит, бывших оккупантов, солдат армии страны-захватчика! Если это и станет возможно, то очень-очень не скоро.

А если бы даже им удалось сюда вернуться, как искать иголку в стоге сена?! Полсотни пещер, это целую спелеологическую экспедицию надо будет снаряжать. И даже если найдется золото, кто позволит его отсюда вывозить через границу? Посмеявшись и передохнув, они возвращались в лагерь.

А потом лагерь военнопленных на соляном озере расформировали. Было ли это следствием истории с убийством заключенного, то ли действовали какие-то другие процессы – неизвестно. Сначала ужесточили режим, Андреас и Генрих больше не могли наведываться в пещеры. Потом при сортировке они были распределены на разные новые объекты. Сразу же после окончания войны началась репатриация пленных, уже в конце 1946 года Андреас Фишер вернулся на родину. Следы Генриха Шеллерта и его семьи он искал потом всю жизнь, но тщетно.

* * *

Пауль Фишер счел лишним посвящать внука Генриха в эти драматические подробности, водить по историческим и авантюристическим дебрям. Как и его отец, он считал пережитую Андреасом и его другом историю завершившейся еще тогда, в 1944-м.

Конечно, Роберт Шеллерт-Петерсон не произвел на него впечатления человека, способного на авантюру. Но если даже он и заблуждался в отношении Роберта, то не считал разумным будить бредовые, напрасные надежды в молодом хлыще. Зачем?

Вполне возможно, что не настолько хорошо владел Генрих русским, чтобы правильно понять услышанное. Мог треть недослышать, треть додумать, а то и вообще выдумать всю историю. Например, чтобы поддержать ослабевший моральный дух своего товарища, впадающего в отчаяние.

РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ЖИЛИ МЫШКИ НА КВАРТИРЕ



Денек сегодняшний у Зои Васильевны выдался насыщенным.

Обычно ведь как бывает: летние дни тянутся бесконечно, словно резиновые. Они проходят – одинаковые, как близнецы-братья, без особых событий, однообразные, по заведенному ритуалу. И вдруг как плотину прорвет: враз о тебе вспоминают родственники и знакомые, звонят один за другим, справляются о здоровье. В один и тот же день, как сговорившись, и без тебя им – жизнь не в жизнь!

Телефон не умолкает. Звонят и не очень близкие, и не очень приятные люди, нарушая установившийся порядок и отрывая от повседневных дел. И с чего бы это вдруг, какая муха всех массово покусала?

Или идешь себе, допустим, тихо-мирно на рынок в такой вот баламутный денек, и одного за другим встречаешь знакомых, которых уже сто лет не встречал. Уже даже начинаешь думать, что их вообще нет на этом свете, по причине преклонного возраста. А они, оказывается, живы, хоть и не совсем здоровы, что естественно в их возрасте. И они демонстрируют такую пылкую радость от встречи, даже неловко! Хотя, вроде бы, и не с чего радоваться, не такими уж тесными были отношения. Порой, отнюдь не теплыми или радужными.

Наверно, это потому, что редеют близкие ряды. Верней, ряды редеют близких, то есть сверстников.

И вот начинается обмен информацией: у кого что болит, и кто чем лечится, и про неблагодарных детей, и про бездушных чиновников и врачей-взяточников, и про общих знакомых, которые уже действительно ушли в лучший мир.

И возвращаешься домой уже ближе к обеду, переполненный эмоциями. В основном, положительными, но и легкая досада присутствует, поскольку все дневные планы летят к чертям. А потом – бац! – среди ночи просыпаешься, как от толчка, и лежишь, таращишься в потолок. Голова ясная, сна ни в одном глазу, и пережевываешь-перемалываешь дневные встречи. Мысли по поводу роятся, как бабочки, вокруг головы. Или как карты в компьютерном пасьянсе, когда удается собрать колоду.

И мысли-то умные, продуктивно-конструктивные, в дневной круговерти такие в голову не приходят. И планы какие-то нереальные, которые в ночной бессоннице кажутся такими осуществимыми! Но попробуй днем вспомнить, о чем ночью думала, половины не вспомнишь.

Вот и сегодня.

Зоя Васильевна Конева, немолодая женщина, давным-давно преодолевшая пенсионный рубеж, с работой распрощалась не так давно, в силу обстоятельств. Но, вопреки собственным опасениям, фактом этим не опечалилась и вкушала сладкие плоды заслуженной свободы: спала утром подольше, если ночь выпадала бессонная, ненавистную рутинную домашнюю работу делала не спеша, не откладывая на завтра то, что можно сделать послезавтра. Будучи безумным читателем, в промежутках между делами читала запоем. Пару-тройку раз в день она включала телевизор, капризничая и смакуя передачи, как истинный гурман.

Сегодня с утра, переделав до завтрака несколько неотложных утренних дел и приготовив немудрящий завтрак, она уселась перед телевизором, предвкушая два удовольствия одновременно. Первое: салатик из моркови, яблока и изюма, со сметаной, и большой бокал растворимого кофе с молоком и булочкой с маком – пища телесная. Второе – пища духовная: в этот день местный канал показывал ее любимую передачу «Путешествия по родному краю».

В родном краю она прожила жизнь, практически никуда не выезжая, но из передачи узнавала некоторые вещи, про которые до этого знала весьма приблизительно или не знала совсем. Сегодня проводили с телезрителями заочную экскурсию на знаменитое соляное озеро Тускел и расположенную вблизи него гору Басит-ола.

«…Когда-то, много лет тому назад, посетил берега Волги великий Далай-лама», – напустив в голос подобающей таинственности, вещала теле-гид, сухопарая дама под сорок, смуглая, как цыганка, и с крупной родинкой на щеке.

– Ну и голосок! – уже по привычке вслух подумала Зоя Васильевна, – «когда б еще и петь была ты мастерица… Иван Андреевич Крылов».

У каждого – свои недостатки. Невинной слабостью Зои Васильевны было цитирование людей великих. Она охотно делилась с другими чужой мудростью. Чужая мудрость очень часто выражала ее мироощущение, но была уже сформулирована. Собственные же ощущения бродили по организму неприкаянно, не оформленные словесно. Стоило ли мучиться, оттачивая формулировки, когда есть уже готовые?

«…И Волга, и приволжские степи понравились ему, – с энтузиазмом продолжила телегид, – но очень тосковал он по родным горам. И надумал исправить ошибку природы, поместить в степях хоть одну гору. Отправил Далай-лама на Урал двух своих монахов-богатырей с заданием: принести к берегам Волги камень величиной с гору.

Два брата-монаха отправились на Урал, взвалили себе на спины гору и много дней и ночей несли ее. И уже почти донесли, да встретилась им на пути юная прекрасная казашка. Младшего брата одолели греховные мысли, и Бог покарал его: выскользнула гора из его ослабевших рук, и не смог монах-батыр удержать ее. Старшему же брату не под силу было держать гору одному, и она обрушилась на братьев и раздавила их. Склоны горы окрасились кровью монахов, а земля не выдержала мощного удара, и трещины разошлись во все стороны, превратившись в степные балки и пещерные ходы.

Далай-лама горько оплакивал своих сподвижников, и слезы его заполнили котловину, расположенную невдалеке. Потом вода под палящим южным солнцем высохла, остался густой рассол – рапа. Потому и назвали люди образовавшееся из слез озеро Тускел, тус – соль по-казахски, а кел – озеро.

А упавшая гора, от которой при падении откололись куски, стала напоминать своими очертаниями голову собаки и получила название Басит-ола, бас – голова, ит – собака».

Полного, стопроцентного кайфа от передачи получить Зое Васильевне не удалось: за забором, у соседей слева, происходила баталия. Телевизор не мог заглушить звуков сражения, поскольку окна были открыты из-за жары круглые сутки – скорее по традиции, чем в слабой надежде на возникновение какого-никакого сквознячка. Палило немилосердно уже с утра.

– Поведешь на Волгу?!! – визгливо выкрикивал Данька, шестилетний внук соседки Любы.

В крике Данилы звучали жажда бури, сила гнева, пламя страсти и уверенность в победе, как у Буревестника пролетарского писателя Максима Горького. Люба мирно бубнила в ответ что-то успокоительно-неразличимое.

– Я не хочу после обеда! Я хочу сейчас! Я умру до «послеобеда»! – верещал Данька.

Люба все бубнила.

– Не хочу я твоего борща! Я купаться хочу! И мама с папой тоже не хотят! И ничего ты им не скажешь! Я сам им скажу, что ты меня обижаешь!

– … паршивец! – прорезался голос Любы. – Ты хочешь меня с ума свести?!

– Это ты меня сведешь! Я тут сопрею до послеобеда! Вот они придут с работы, а я тут уже сопрел и с ума сошел!

– Катись отсюда! Сказано тебе – после обеда!

Данька, судя по всему, укатился. Но недалеко.

Бух-бух-бух! – после минутной тишины донеслось с соседского двора. Зоя Васильевна не удержалась – выскочила на крылечко посмотреть, что за «бух» такое. Как раз реклама началась.

У Любы, как и у нее самой, в огороде стояла банька. У стены баньки, под навесом, была сложена аккуратненькая поленница дров, довольно высокая. Дома уже давно отапливались газом, а бани у многих – дровами, по старинке. На самом верху поленницы стоял Данька, возвышаясь над забором в полный рост (и как забрался?) и методично, не торопясь, швырял по полешку вниз.

– Ах ты стервец! – заголосила тоже выскочившая на «бух» из летней кухни Люба. – Что ж ты творишь! Отец полдня укладывал! Слезай немедленно!

– Поведешь на Волгу? – хладнокровно поинтересовался мерзавец, приостановив на время процесс разрушения поленницы.

– Шиш тебе, а не Волга! Теперь и вообще не поведу! И после обеда не поведу!

Два полешка последовали на землю одно за другим.

Люба взвыла, словно пронзенная острой зубной болью.

– Слезай, убоище!

– Поведешь?!

– Тем более не поведу!

Нашла коса на камень! Соседки недаром уверяли Любу, что внук – ее копия, как из глаза выпал. В их конкретном случае, видимо, содержание соответствовало форме. «Два ишака!», – резюмировала Зоя Васильевна и убежала в комнату, как раз реклама закончилась.

«Немало легенд, связанных с озером и горой, – продолжила телеэкскурсовод, – родилось уже во времена, к нам более близкие. Народная молва донесла до наших дней слух о том, что в дни Сталинградской битвы на станцию Тускел прибыл таинственный эшелон с ценными экспонатами из музеев осажденного города, в том числе украшениями из скифского золота. Отправить эшелон дальше в тыл не успели, и он бесследно исчез.

По другой версии, эшелон попал под бомбежку, не доехав до Тускела. Только так можно объяснить его таинственное исчезновение. По-другому спрятать целый железнодорожный состав в степи можно, разве что закопав в песок. Титаническая и очень долгая работа, которая не могла бы остаться незамеченной.

Хотя в архивах существование эшелона с музейными ценностями никак не подтверждено, до сих пор находится немало желающих отыскать эшелон-фантом. В степях, окружающих гору и озеро, можно иногда встретить «черных копателей», не теряющих надежды завладеть драгоценностями. Пока это никому не удалось.

Как говорят местные жители, Черный Хозяин, священный дух горы, который охраняет Басит-ола, не любит людей и прогоняет их из окрестностей воем и злобным бормотанием, сбивает с ног ветрами».

Тем временем «бух» в соседском дворе прекратилось.

Все же великое дело – эти рекламные паузы! И почему поначалу они так всех раздражали? Чем же там у Любы дело кончилось? Молодость истощила запас упрямства или мудрая старость решила уступить?

Поленница заметно уменьшилась в высоту, и Данька возвышался над забором уже вполовину роста. Люба по-прежнему периодически выскакивала из кухни, чтобы лишний раз убедиться, что планы внука не поменялись, и он намерен довести начатое до конца. Надеждам ее на благополучное (в ее понимании) разрешение ситуации (должен же ребенок когда-нибудь притомиться!) не суждено было сбыться. Данил все еще находился на высоте, с которой малорослая Люба не могла его стащить и покарать. Узрев бабулю, неутомимый Данька, устраивавший себе временные передышки на период ее отсутствия, показательно швырял очередное полешко и задавал традиционный вопрос.

– Поведешь?

– Слезай, поганец! – выкрикивала в ответ Люба, а иногда убегала молча.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5