Лев Усыскин.

Необычайные похождения с белым котом



скачать книгу бесплатно

Граф милостиво кивнул в ответ, и Гурагон продолжил:

«В далеких краях прослышал я о необычайной мудрости и неисчерпаемом благородстве графа! О справедливости его суда и безграничности его веры! О заботливом покровительстве, оказываемом им людям ученым и знающим, – покровительстве, превзошедшем всякое доселе виданное, подобное тому, что оказывали лишь величайшие властители прошлого: такие, как Фридрих Великий, вернувший священный Иерусалим под власть Креста, или завоевавший полмира Александр, король Македонский, что благоволил Аристотелю и другим мудрецам земли греческой!»

Гурагон замолчал, граф благожелательно кивнул вновь, затем обвел взглядом своих молчаливых приближенных, словно бы ища у них поддержки:

«Приветствую и тебя, чужестранец! Слова твои приятны для слуха, хотя и преувеличивают, видит Бог, мои скромные достоинства. Я всего только рыцарь моего императора – и не имею иных намерений, помимо того, чтобы не уронить славу моего заслуженного рода. Что же до почтения к наукам – то это, Бог свидетель, удел монахов и горожан. Мне же роднее меч, нежели книга!»

Слабый смешок мимолетной тенью окутал людей графа.

«Однако скажи-ка нам, чужестранец, кто ты таков и зачем пожаловал в края наши? Ведь не ради того лишь, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение, отправился ты в столь долгий и опасный путь?»

В ответ на это Гурагон отвесил новый поклон – еще более ловкий и подобострастный:

«О, благородный граф! Я всего лишь торговец пряностями, драгоценными камнями и другими вещицами, услаждающими тех, кто достоин услаждаться. Имя мое – Гурагон. Я везу свой товар от границ христианских земель, где его нам продают иноверцы…»

«Хорош ли товар твой? – перебил Гурагона кто-то из сидящих справа от графа, – Не таков ли он, как тот, что привозят сюда иной раз венецианцы, пользуясь нашей удаленностью от морского берега?»

«О, нет! – глаза Гурагона засверкали, – Товар мой самого лучшего качества – и вы сейчас легко убедитесь в этом!»

Он щелкнул своими длинными костлявыми пальцами, и тут же молодые погонщики, до того стоявшие безмолвно у входа в зал, вынесли вперед тот самый продолговатый предмет, что прежде был водружен на верблюжью спину. Приблизившись к графу, они развернули свою ношу почти у самых его ног – и сразу же кто-то из приближенных графа вскрикнул невольно от завладевшего им восхищения: до того прекрасен оказался испещренный прихотливым орнаментом ковер!

«Да, это чудесная вещь, ты не лжешь! – чуть погодя разорвал всеобщее молчание граф, – Мне доводилось видывать достаточно ковров, и этот, пожалуй, выполнен много искуснее тех, что делают в мастерских Фландрии. При этом он же, несомненно, роскошнее и богаче ковров французских!»

Легким поклоном Гурагон выразил свое согласие с услышанным:

«О да, это редкостный персидский ковер – многие хотели бы купить его у меня, однако я неизменно отказывал каждому, помня о том, кому вознамерился передать эту прекрасную вещь в дар!»

«Благодарю, благодарю тебя, Гурагон! – лицо графа прямо светилось удовольствием, ибо он имел слабость к красивым вещам, – Что ж – и я тоже не хочу прослыть принимающим безответные дары.

Отныне твой товар освобождается от платы за провоз по длинной улице Святого Томаса, идущей прямиком от городских ворот к рынку. Эта плата издавна предназначалась для моей казны, что бы ни говорили тебе бездельники из городского совета: им почему-то кажется, что еще мой дед отказался от нее в их пользу… Впрочем, настанет день… – голос графа исполнился запальчивости, он словно бы забыл про Гурагона и его ковер, как всегда бывает, если затронуть в разговоре действительно болезненную тему, – …настанет день, когда я предъявлю этим людям огромный, огромный счет!»

Он, впрочем, тут же почувствовал, что увлекся:

«Ладно же, Бог с ними!.. Однако скажи мне, чужеземец, что за дело тебе до покровительства ученым людям? Я видел немало купцов – многие из них просили у меня покровительства, но все они пеклись лишь о своем ремесле и только. Ты первый в моей жизни из людей подобного сорта, кто сподобился заговорить про иное…»

Гурагон в который раз поклонился:

«О, господин! Проницательность твоя не уступает твоему благородству! Ты многократно прав: помимо ремесла купца, мне посчастливилось владеть еще одним, способным дать прокорм человеку. С ранних лет, переезжая из страны в страну, я находил везде людей, сведущих в искусстве врачевания телесных недугов. Найдя же таковых, я оставался при них столь долго, сколько требовалось для постижения их искусства, пренебрегая порой необходимостью дел торговли и неся убытки. Долгие годы учился я у знаменитых врачей Салерно, не меньше лет провел я и в Каире. И лишь богатство моего отца, да покоится он в мире среди усопших, позволяло мне столь долго не вспоминать про торговлю!»

«Что ж – ты в самом деле удивительный человек: в этом городе имеется пара лекарей, но оба они держатся за свое ремесло, как утопающие за соломинку. Едва ли они способны к чему другому – да, впрочем, и врачевание их тоже не вызывает у меня особого доверия: стоит одному из них сказать что-нибудь, как другой обязательно скажет обратное!..»

С этими словами граф засмеялся, одновременно махнув рукой слугам. Те проворно выбежали вперед и с муравьиной суетливостью принялись скатывать подаренный Гурагоном ковер, давая тем самым понять, что аудиенция окончена.


Вернувшись домой и оставшись наедине с собой, Гурагон какое-то время молча сидел в сосредоточении. Затем достал из походного сундука средних размеров серебряное блюдо с золотой инкрустацией. Протер блюдо полой одежды и отложил в сторону. Вновь сунул руку в тот же сундук, пошарил там, не глядя, и извлек, наконец, на свет божий обыкновенный каштан – коричневый и гладкий. Зажал его меж ладоней и, продержав там какое-то время, словно бы согревая, осторожно опустил в отложенное блюдо:

«Ну, Печальный Дух Одиночества, поглядим, как ты послужишь мне сегодня…»

Двумя руками он взял блюдо за края и, вглядываясь в собственное отражение на его донышке, принялся катать каштан по кругу:

«Появляйся, заклинаю тебя Всемогущими Силами Зла… появляйся немедленно, Ленивый Дух… появляйся скорее, ибо вызываю тебя я, хозяин твой и повелитель!.. слышишь ты меня или нет?..»

Губы Гурагона пересохли, словно в бреду, на висках же и на лбу выступили капельки пота – видно было, что произносимые слова даются ему с необычайным трудом:

«Заклинаю, заклинаю тебя… появись и встань передо мной… появись и встань… послушный и быстрый…»

Он все гонял и гонял свой каштан по серебряной дорожке, раскачиваясь всем телом и не переставая пристально вглядываться в блестящий круг. От напряжения глаза его начали уже слезиться, однако Гурагон не ослаблял внимания даже на самую малую долю:

«Приди же… приди же сюда, Строптивый Дух Одиночества!.. явись ко мне, ибо иначе я преумножу стократно твои мучения в холодном мире призраков!..»

Но вот, наконец, что-то изменилось, как видно, в серебряном зеркале – Гурагон слегка отпрянул и, прекратив раскачиваться, впопыхах забормотал:

«О-оо, Печальный Дух… о, каков ты, долгожданный!.. о, несравненный слуга и раб – всегдашний исполнитель желаний и разрешитель неизвестности!.. о, покорный во всем, – встань же и слушай меня!»

Гурагон перевел дыхание. Казалось, он тащит на своих плечах тяжелый куль либо поднимается по длинной-предлинной лестнице с крутыми ступенями – так напряжены были все его мышцы:

«Стой же и слушай, – он вновь вперился взглядом в свое блюдо, – Покинь свою холодную темницу сейчас же – и обрети себя в этом несчастном городе: просочись бесплотным дуновением во все дома и хижины, во все дворцы и тюрьмы, амбары и хлева… Найди же того, кто делает то, что я ищу, и, найдя его, узнай, успел ли закончить он свою работу… найди же его, не откладывая, но не спугни… останься невидим и неосязаем… ты слышишь меня, о Покорный Дух?..»

Гурагон вновь отпрянул назад – теперь глаза его были закрыты, хотя губы все еще продолжали нашептывать какие-то неведомые слова. Так прошло с четверть часа, не меньше, но вот, наконец, веки колдуна раздвинулись, он опять вонзил свой взгляд в серебряное донце и, однако, тут же отвел его прочь:

«Ты видел его?.. Да… ты видел его! О, несравненный слуга, превосходящий самых верных слуг! Ты видел его!»

Гурагон засмеялся от радости:

«Ты видел! Ты видел его! О, я благодарен тебе, Печальный Дух!.. – Гурагон едва не захлебывался собственным смехом, – Где же он? Сумел ли закончить уже свое дело?»

Колдун было склонился над вещим своим блюдом, однако тут же выпрямил спину и закинул назад голову, словно бы получив удар:

«Не закончил… ай-да!.. не закончил еще… надо ждать… – ненужное теперь блюдо со стуком упало на пол, – Что ж… пусть так… подожду… – руки колдуна тряслись, – Подожду, он от меня не уйдет!.. подожду… ждать осталось немного…»

Последние слова вырывались из уст пополам с хрипом – повалившись навзничь, Гурагон изогнулся несколько раз в конвульсиях, ломая руки, словно одержимый припадками, но вскоре тело его распрямилось, веки сомкнулись, дыхание успокоилось. И уже мгновение спустя колдун спал на полу обычным сном мертвецки уставшего человека…

20

А между тем в доме Мастера Альбрехта все шло обычным своим чередом. Пришла настоящая весна, и немногочисленные городские деревья покрылись трогательным кружевом молодой листвы. Впрочем, сам хозяин дома возможно и не заметил, что время года сменилось, – большую часть дня он, как и прежде, проводил в своем лабораториуме, выходя оттуда на свет божий лишь к позднему обеду. Судя по всему, дело у него продвигалось, – заходя время от времени в лабораториум, Гретхен всякий раз находила его в хорошем настроении и преисполненным энергией. Ей даже подумалось, что пробуждающее действие весны тоже внесло здесь свою тихую лепту.

К началу мая, однако, это его лучезарное настроение все же несколько подпортилось:

«Неблагоприятная расстановка звезд повергает мои труды во власть Сириуса… препятствуя поискам и затрудняя путь…» – временами жаловался он девочке, продолжая, несмотря на это, свои опыты с прежним, если даже не с удвоенным рвением. Выросшая в деревне, среди тяжелого крестьянского труда, Гретхен, тем не менее, и вообразить не могла прежде, что бывают такие невозмутимые и упорные люди!


В один подобный день, не предвещавший, казалось, никаких неожиданностей, Мастер Альбрехт вышел утром к завтраку, съел, не проронив ни слова, то, что подала на стол Гретхен, затем поднялся и, пребывая по-прежнему в молчаливой задумчивости, ушел к своим тиглям и пеликанам. Когда час или два спустя Гретхен заглянула в лабораториум, старик был полностью погружен в работу. Длинными щипцами достал он из внутренностей атанора какой-то сосуд с кипящей тяжелой жидкостью, затем перелил ее в другой, на дне которого покоилась пригоршня синих прозрачных кристаллов. Встретившись, обе субстанции отчаянно возмутились друг дружкой – старик едва успел отдернуть голову, дабы уберечь глаза от полетевших во все стороны раскаленных брызг.

«Не надо ли чем помочь, Мастер Альбрехт?» – поинтересовалась Гретхен, как обычно, однако тот лишь в ответ, не глядя, мотнул головой из стороны в сторону. Видно было, что говорить ему теперь некогда.

Зная, что хозяин ее не прогонит, девочка присела в углу на маленькую скамеечку – ей хотелось посмотреть, что будет дальше. Однако просидела она так совсем недолго – уже четверть часа спустя Гретхен послышалось вдруг, что кто-то стучит внизу у входа. Вспомнив, что в это как раз время должен был прийти трубочист, она рванула туда впопыхах – забыв, вопреки всегдашним просьбам Мастера Альбрехта, тщательно прикрыть за собой дверь в лабораториум. Эта во всех отношениях случайная оплошность, похоже, и привела к тому, что… но, впрочем, обо всем по порядку!


…Разговор с трубочистом затянулся дольше, чем Гретхен предполагала: сперва никак не могли выбрать день, в который он явится со своими помощниками и инструментами освидетельствовать давно не чищеный дымоход, затем довольно долго рядились о цене этой работы. В общем, когда за трубочистом, наконец, захлопнулась дверь, девочка вздохнула с явным облегчением: теперь можно было вернуться в лабораториум, продолжить наблюдения за таинствами Мастера Альбрехта…

Она поднялась на второй этаж и уже потянулась было к дверной ручке (укорив себя попутно за оставленную щель), как вдруг эта дверь распахнулась сама собой и на пороге лабораториума появилась фигура его хозяина. Не ожидавшая этого Гретхен поневоле отшатнулась – и в следующий момент застыла в изумлении: руки Мастера Альбрехта крепко держали… кота Тимофея, перехваченного поперек туловища самым немилосердным образом. Но даже не это поразило девочку сильнее прочего – ее внимание мгновенно приковала к себе задняя часть котовьего тела: примерно от середины спины и дальше, захватывая не менее трети длины хвоста, шерсть животного светилась холодным голубым светом красивейшего, ни с чем не сравнимого оттенка! Гретхен показалось, что она спит, – она зажмурила глаза, затем вновь их открыла, однако все оставалось по-прежнему: наполовину выкрашенный Тимофей величественно светился в полумраке лестничного проема.

Наконец Мастер Альбрехт опустил животное на пол – Тимофей поднялся на несколько ступеней вверх по лестнице, сел, подобрав хвост, и тотчас принялся вылизывать свою шерстку:

«Фу-ты, гадость какая… беда просто с вашими затеями, ой, беда – стоит раз зазеваться, и обязательно вымажешься тут же какой-нибудь дрянью… еще, небось, ядовитой, как водится!..»

Мастер Альбрехт, однако, пропустил это ворчание мимо ушей, – спрятав руки за спину и прислонившись к стене, он молча смотрел теперь девочке прямо в глаза, и на его лице при этом запечатлелось не виденное до того никогда ею сочетание усталости и счастья.

«Понимаешь ли ты, – он, наконец, прервал молчание, – Понимаешь ли ты, бесхитростное дитя, что этот волшебный цвет… эта голубая жемчужина – и есть то самое, сокровенное и великое, что завещано мне было найти мудрым братом Педро из Сарагосы! Цветок лет труда моего, утро бессонных ночей и последний порог дороги моей!»

Глаза старика сверкали юношеским каким-то огнем:

«Две тяжкие недели Господь испытывал меня, посылая неудачу за неудачей, – ибо не д?лжно прийти к концу пути с чувством гордости и упоения, а только лишь исполненным веры и упования…»

Он вытер со лба пот:

«Но были услышаны молитвы мои! И руки мои направил Господь в щедрости даров своих – и, дабы запомнил я, чьим именем обретаю другими утерянное, послал вот это бессмысленное животное, одним неловким движением сделавшее то, на что мне, того и гляди, пришлось бы потратить битый месяц!»

Он засмеялся коротким сухим смешком. Оказавшись в плену возбуждения, наводимого его словами, Гретхен засмеялась тоже:

«О, как я рада, Мастер Альбрехт! Это и вправду – чудеснейший цвет на свете, я никогда не видела такого прежде! – она и в самом деле обрадовалась за старика, – Значит вы завтра же сможете пойти к графу и…»

«О! Нет! – перебил ее Мастер Альбрехт, – Теперь-то как раз, – он ухмыльнулся довольно, – Теперь, когда истина уже коснулась моих ладоней, – нет вовсе никакого смысла спешить! Что пользы в спешке? Она лишь увеличивает число ошибок, награждая взамен ненужным утомлением. Ты просто плохо знаешь жизнь, наивное дитя деревни, плохо знаешь жизнь!»

Он замолчал и, опустив голову, уставился в деревянную половицу.

«Спешить мы и не станем, само собой. Сперва ведь следует убедиться, что результат сегодняшнего случая в любой момент достоин быть повторенным, – лично я, конечно же, нисколько в этом не сомневаюсь, однако правила философских занятий требуют этого с непреклонностью… Лишь после этого только буду я спокоен в полной мере!»

Старик опять сделал паузу, затем продолжил:

«И вот тогда уже – ты слышишь меня, девочка? – тогда настанет для нас время несколько иной работы. Ибо, ей-богу, не лишне совсем накопить хотя бы несколько фунтов чудесной краски Готфрида Бульонского! Накопить, прежде чем рассказывать о ней людям. Ведь люди склонны верить большому и пропускать мимо глаз малое…»

Сказав это, Мастер Альбрехт встряхнулся, поднял голову и, вновь взглянув в глаза девочке, добавил самым обычным своим голосом:

«Итак, сейчас я удалюсь записать на полях книги великого Педро то, что довелось мне увидеть… Иной работы на сегодня не будет уже, однако и этого достаточно, – обед будет поздним… Ну, а к обеду… к обеду достань-ка из погреба хороший кувшин вина – и да восславим мы Господа за его милость к нам, грешным!»

Гретхен кивнула радостно – и тут, однако, взгляд ее упал на Тимофея, во все продолжение хозяйской речи молча сидевшего на своей ступеньке и лишь принимавшегося время от времени с ленивой презрительностью вылизывать свою шубку. Он явно не разделял всеобщей радости!

«Но что же будет с моим котом, Мастер Альбрехт? Как мне вернуть ему белоснежность меха? Негоже ведь ему…»

«Негоже! – Мастер Альбрехт прервал ее, расхохотавшись вновь, – Негоже, да… но ведь негоже и входить, куда не звали, отрывать достойных людей от важных занятий, ронять вещи на пол, разбивая их… все это, конечно же, заслуживает извинения, но лишь в том случае, если… если ты выступаешь орудием Провидения… однако при таком ходе дел грешно пенять… на неучтивость Провидения… также и к твоей незадачливой персоне!..»

Он буквально захлебнулся хохотом:

«Не беспокойся за кота, добрая девочка! Весь дом наполнен клочьями его шерсти – сейчас весна, время линьки – не пройдет и месяца, как спина его избавится от последнего голубого пятнышка…» – Старик самодовольно хмыкнул, – «А вот отмыться у него не получится: это уж как пить дать! Не получится, не получится – или я ничего вообще не понимаю в красках!»


Кувшин вина к обеду Мастер Альбрехт принес из погреба сам.

«Это Фалангина – чудесное вино, еще римские императоры имели обычай начинать с него трапезу. Проклятый виноторговец содрал с меня втридорога за единственный и, к тому же, не слишком большой кувшин – но, верно, он и сам его недешево д?был, ибо сей божественный напиток привозят к нам из далекой страны Неаполитанского короля… Да и не часто привозят, а так – от случая к случаю…»

Разливая вино, старик словно бы и вовсе забыл об утреннем происшествии, – он весь был теперь поглощен созерцанием золотистой струи, наполнявшей стаканы, закрыв глаза, вдыхал исходивший от вина аромат, и лишь насладившись цветом и запахом, позволил себе пригубить слегка, запрокинув голову и втянув щеки:

«Такое вино, конечно же, более подобает пить знатным господам… Впрочем, даже и у них едва ли найдется для этого повод бесспорнее, чем у нас сегодня, – я верил, что такой день непременно настанет, покупая этот кувшин… И вот он, наконец, настал!..»

Добавив вина в свой стакан, Мастер Альбрехт налил и Гретхен:

«Попробуй и ты этого вина, добрая девочка, запомни его вкус, если сможешь, – кто знает, когда вновь приведется тебе встретить его…»

Подчиняясь, Гретхен отпила из своего стакана – напиток, в первый момент показавшийся чересчур бесцеремонным, уже несколько мгновений спустя успокоил ее гортань нежной своей, и в то же время – властной лапой. Вместе с хозяином девочка отпила еще, чуть после, когда оба слегка насытились едой – стаканы наполнились вновь… Это было похоже на море, погружаясь в воды которого, чувствуешь в самом начале один лишь холод только, – однако холод быстро проходит, сменяясь ощущением силы и радости, готовности к встрече с чудом, которое не сегодня, так завтра, но неминуемо случится в нашем добром мире добрых людей!..

Впрочем, Гретхен тогда еще ни разу не видела моря…


Последние капли Фалангины Мастер Альбрехт выцедил в свой стакан, уже когда Гретхен принялась сметать со стола крошки. Вставать ему явно не хотелось, – забыв про девочку, он сидел на своем месте, вытянув вдоль столешницы руки и, казалось, с великим интересом разглядывал собственные ладони. Закончив прибирать, Гретхен спросила разрешения уйти к себе и, получив в ответ утвердительный кивок головы, удалилась. Ей не терпелось поговорить с котом – выяснить, что же все-таки произошло в то время, когда она торговалась с трубочистом.

…Подыматься по лестнице было трудновато – девочка впервые ощутила на себе, как вино, казавшееся легким и безобидным, давая волю радости, в то же самое время утяжеляет ноги, делая их почти что чужими. Переступая со ступеньки на ступеньку, Гретхен вынуждена была то и дело хвататься руками за перила да стены, чтобы сохранить равновесие и не грохнуться вниз, – ее, однако, это ничуть не обескураживало. Было забавно, и только, – ужасно хотелось рассказать Тимофею про Фалангину и ее волшебное действие.

Добравшись до своей мансарды, девочка поняла вдруг, что этот долгий подъем по лестнице едва ли не начисто лишил ее сил. Она плюхнулась на свой сундук, закрыла глаза, но вскоре открыла их вновь, подняла голову и поискала вокруг себя Тимофея. Можно было предположить, что кот разляжется на своем любимом подоконнике либо спит в углу, свернувшись калачиком. Однако она ошиблась – Тимофей, вопреки обыкновению, сидел прямо посреди каморки, навострив уши и выпростав по полу свой голубой хвост. Девочке он почему-то тоже показался смешным – она слегка хихикнула, затем вытянула в направлении кота ладонь:

«Милый, милый Тимофей!.. как жаль, что ты не можешь оценить сладости вина!.. поверь же мне, оно было… было очень… очень изумительным… и солнечным… да…»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14